Готовый перевод Under the Emperor's Feet, All Are Rogues / Под сенью трона: Игра с огнем: Глава 4

Высший правитель Юньи некогда изволил изречь, что тайфун ни за что не окажется столь уязвимым.

Как показала практика, Е Цзинхуа был непозволительно оптимистичен.

Тайфу Ли на больничной койке в этот момент весь дрожал от ярости.

Канцлер Цзи выглядел крайне невинно: раз уж почтенный Тайфу Ли изволил заявить, что не любит роскоши и показной мишуры, то он, передумав о тысяче вещей и всё тщательно взвесив, отыскал столь скромную и практичную вещь. И надо же было такому случиться, чтобы отношение самого тайфу так леденило душу!

Этот Тайфу Ли и впрямь совершенно не умел ладить с людьми.

Мысленно чертыхаясь и глубоко в душе противясь происходящему, канцлер Цзи тем не менее вежливо осведомился:

— Ваш покорный слуга по воле императора прибыл навестить тайфу. Не стало ли господину лучше?

— Изначально — да, стало, — прямолинейно ответил суровый муж.

— Вот и чудно, — Цзи Чжо не уловил в его словах ни единого намека на истинный смысл.

Безусловно, Тайфу Ли снова разъярился. Неужели этот непутевый ученик Е Цзинхуа нарочно подослал негодника, чтобы тот изводил его до сердечного приступа?

Ли Сюй холодно усмехнулся:

— Какие же у канцлера Цзи на редкость практичные подарки.

…И притащить столько яиц! Неужели эта сволочь не знает, что он всей душой ненавидит яйца с самого детства?

— Главное, чтобы тайфу они пришлись по душе, — на лице Цзи Чжо появилось выражение глубокого удовлетворения.

Е Цзинхуа, находившийся во дворце, стоило ему лишь представить напряженное противостояние в особняке тайфу, как у него нестерпимо зачесались руки. В итоге этот непутевый правитель решительно отбросил недочитанный мемориал, облачился в простое платье и отправился глазеть на представление.

В резиденции тайфу и впрямь было шумно, однако никаких интриг и подковерной борьбы, так любимых народом, не наблюдалось. Напротив, тайфу радушно пригласил Цзи Чжо разделить с ним вечернюю трапезу, а канцлер Цзи, будучи не в силах отказаться от столь щедрого предложения, был вынужден остаться.

Стоило им обоим обменяться парой дежурных фраз ни о чем, как один из слуг доложил:

— Прибыл император —

Глаза тайфу наполнились слезами, переполненными глубочайшей любовью к этой земле… Тьфу! — глубочайшей любовью к своему государю.

— Раз император удостоил своим визитом резиденцию тайфу, она озарилась великим светом! Для тройной удачи моего рода — трижды счастливейший день! — выпалил Ли Сюй, одновременно собираясь отдать положенный поклон.

Стоявший рядом Цзи Чжо с презрением закатил глаза: старик Ли Сюй вечно кривлялся, заламывал руки и преувеличивал каждое движение.

Е Цзинхуа поддержал попытавшегося поклониться старика:

— Раз тайфу нездоровится, церемонии можно опустить.

Находившегося поодаль канцлера Цзи от этой сцены едва не стошнило — по всему телу побежали мурашки.

Будто бы только заметив стоявшего рядом человека, Е Цзинхуа небрежно взмахнул рукой, давая понять, что тому тоже можно не кланяться. Ли Сюй, наслаждавшийся особым отношением к своей персоне, уже победно ухмыльнулся, но, заметив, что Цзи Чжо также освобожден от поклонов, почувствовал, будто ему в горло застрял кусок сухой лепешки.

Захлебываясь эмоциями и преувеличивая каждый симптом, он подробно отчитался о состоянии своего здоровья, в завершение проникновенно выразил восторг от того, что все еще способен «вкушать пищу», а затем бросил косой взгляд на Цзи Чжо, намереваясь по привычке высказать нравоучение вроде: цените жизнь, держитесь подальше от Цзи Чжо.

Уголки глаз Цзи Чжо дернулись: …Да я вообще-то собственной персоной стою прямо здесь, куда делось элементарное уважение между людьми? Недолго думая, он прервал старика и с чистым сердцем предложил государю:

— Ваше Величество тоже может остаться поужинать, тайфу как раз собирается оказать мне честь гостеприимства.

Тайфу Ли тут же скривился, словно съел лимон:

— Разве моими скудными угощениями пристало утруждать императора?

Улыбка Цзи Чжо стала еще искреннее: значит, утруждать этого канцлера было можно?

Е Цзинхуа наблюдал за их выразительными гримасами и тихонько усмехался про себя:

— Тайфу слишком преуменьшает.

Как оказалось, тайфу ни капли не преуменьшал.

В то же время выяснилось, что визит в резиденцию тайфу был крайне неумным решением.

Е Цзинхуа смотрел на стол, уставленный жареными яйцами, вареными яйцами, яичным супом… и лицо его приобрело отчетливо синеватый оттенок.

Тайфу Ли сделал вид, что ничего не замечает, и молча уткнулся в свою чашку с рисом.

— Почему же тайфу не притрагивается к еде? — с напускной заботой поинтересовался канцлер Цзи и пододвинул тарелку с жареными яйцами поближе к хозяину дома.

— Благодарю канцлера за беспокойство, — Тайфу Ли с трудом закинул в рот пару яиц и принялся яростно пережевывать их, проталкивая внутрь.

Сидевший рядом Е Цзинхуа свинцовым взглядом смотрел на уплетающего все подряд с превеликим удовольствием канцлера Цзи и на донельзя омраченного тайфу.

У одного — душа с гнильцой, у другого — мелочная душонка.

Этот ужин выдался долгим и мучительным.

Наконец, заметив признаки нетерпения на лице своего государя, Цзи Чжо вовремя подал голос:

— Позднеет уже.

Услышав слова канцлера, тайфу наконец тяжело вздохнул с облегчением.

— Погода нынче холодная, как бы император не простудился по дороге, — ненавязчиво напомнил канцлер Цзи.

Тайфу Ли яростно подавил подступавшую из глубины души скорбь:

— В кладовых моего скромного дома найдется несколько отборных кусков теплого нефрита. Надеюсь, Ваше Величество не побрезгует столь ничтожным даром.

Не дожидаясь ответа государя, канцлер Цзи тут же вставил:

— Разве может император, любящий народ как собственных детей, брезговать?

Тайфу Ли извлек из потайного отделения за спиной небольшую шкатулку и дрожащими руками принялся разворачивать слой за слоем шелковые обертки, пока не добрался до двух нефритовых пластин. Бережно, словно хрупчайший фарфор, он передал их императору.

Лицо Е Цзинхуа, застывшее в ледяном выражении с самого начала трапезы, наконец немного смягчилось:

— Чиновник проявил искреннюю заботу.

Как же давит жаба на сердце!

Тайфу Ли схватился за грудь, а подняв голову, тут же наткнулся на наглую, издевательскую улыбку канцлера.

Еле-еле проводив обоих гостей, Тайфу Ли бросился в свои покои и запрыгал от ярости, во всю мочь горларя:

— Бэймин Хань! Бэймин Хань! Бэймин Хань!

Бэймин Хань, всё это время наблюдавший за цирком с крыши, легко соскользнул вниз и протянул тайфу несколько слив.

— Ну скажи мне, как этот мальчишка Цзи Чжо может быть настолько невыносим! — хрустя сливами, Тайфу Ли вымещал на них всю злость.

— И то верно, препротивный тип, — Бэймин Хань помог своему тайфу похлопать по спине, успокаивая дыхание.

— Он еще и добро мое зацапал! — ярость тайфу разгоралась с новой силой.

— В следующий раз принесу тебе целый ящик, — успокаивающе произнес Бэймин Хань.

— Да меня просто воротит от одной его рожи!

— Угу.

— Мелкий подлиза, торгующий собственной внешностью перед монархом!

— …И то верно.

— Пойди и избей его хорошенько! — не унимался рассерженный тайфу.

Бэймин Хань невольно усмехнулся:

— Вроде взрослый человек, а все туда же — цепляешься к молодежи по пустякам.

— Да в нем коварства больше, чем зернышек в гранате, — нахмурился тайфу, тут же скривившись — кислая слива свела ему зубы.

Бэймин Хань с досадой ущипнул его за нос:

— Запрещаю тебе думать о нем.

— Ну так поколоти его ради меня, — жалобно глядя на мужчину, протянул Ли Сюй.

— Ладно-ладно, — вздохнул Бэймин Хань, мысленно удивляясь, каким образом Е Чжэ угораздило назначить столь инфантильного человека на пост тайфу.

Скинувший драгоценные одежды император выглядел уже не столь надменно и грозно. Облаченный в белые одежды, он казался чистым и прекрасным, словно нефрит, хотя по-прежнему веял холодом.

— А у канцлера и впрямь хватка, — Е Цзинхуа протянул Цзи Чжо нефритовый брусок. — Раз уж сам канцлер заикнулся об этом, разумеется, его доля тоже при нем.

Цзи Чжо как ни в чем не бывало принял вещицу и невпопад ответил:

— Ваше Величество невероятно хорош в этом наряде.

Уголки губ Е Цзинхуа едва заметно дрогнули:

— Смотрю, у премьер-министра язык подвешен мастерски, раз он столь легко расточает комплименты барышням. — С этими словами он вернул себе бесстрастное выражение лица, устремив взгляд прямо перед собой.

Стоило им завернуть за угол, как навстречу вышла девушка в еще более изысканном платье, с корзинкой в руках — судя по всему, она уже давно поджидала их в этом тихом переулке неподалеку от резиденции канцлера.

Уголки глаз Цзи Чжо задергались — ему безумно хотелось сделать вид, что он никого не замечает.

Девица в зеленом издалека заприметила фигуру человека, о котором грезила всеми помыслами, и в крайнем волнении преградила им путь.

Е Цзинхуа с ехидным выражением покосился на своего премьер-министра.

Канцлер потер переносицу.

Девушка в зеленом опустила голову и робко протянула корзинку вперед, а ее голос звучал так сладко, что от него, казалось, мог закапать сок:

— Господин канцлер…

Е Цзинхуа перевел взгляд на Цзи Чжо, и губы его изогнулись в усмешке:

— Возлюбленная господина премьер-министра?

Цзи Чжо: «……»

Услышав это, девица залилась еще более ярким румянцем.

Е Цзинхуа благоразумно отступил на три чи назад и задрал голову рассматривать облака.

Ходили слухи, что давным-давно, когда Цзи Чжо и Хуа Жунъюэ вместе отправились пить вино в Башню Пьянящих Ароматов, некая девица Ся Сян с первого взгляда влюбилась в канцлера. Сначала она со смущенным лицом призналась ему в чувствах, лепеча что-то вроде: «Готовить чай и прислуживать господину — величайшая радость для этой ничтожной», а также клятвенно заявляла: «При жизни я — человек резиденции Цзи, после смерти — ее преданный призрак». Получив покрасневший отказ, она принялась проливать слезы над вышитыми шелковыми платочками и кисетами, а по каждому празднику засыпала его стихами, картинами и сладостями, проявляя поистине неистребимое упорство и докучая ему при любой возможности.

— Порыв барышни тронул мое сердце, — произнес Цзи Чжо, — но принять это добро канцлер и впрямь не может.

Ся Сян мгновенно затянула глаза слезами. Всегда отличавшаяся дерзким и бойким нравом, перед Цзи Чжо она превращалась в хрупкую маленькую девочку. Не желая сдаваться, она с надеждой спросила:

— Почему?

— Сама девица ни в чем не виновата, просто у меня в сердце уже живет любимый человек, — Цзи Чжо бросил взгляд на фигуру неподалеку, в его глазах промелькнула невыразимая буря чувств.

Е Цзинхуа то и дело украдкой косился на тех двоих, которые, судя по всему, вели самую оживленную беседу. Облака на небе показались ему отвратительно уродливыми, камни под ногами — чересчур глупыми, и весь этот мир разом угодил в немилость.

Поболтали тут — и уже такие проникновенные, сочувствующие друг другу?!

Бесстыдник, только и делает, что строит глазки всем подряд, истинное проклятие моего Юньи! Пожалуй, пора сослать его куда-нибудь в Цичжоу…

Не успел он додумать эту мысль, как прямо перед его носом возникло лицо Цзи Чжо.

— Несет за версту, — от резкого запаха пудры и румян Е Цзинхуа сморщил нос и отвернулся.

— Заглянем в резиденцию канцлера? — раз у тайфу им так и не довелось толком притронуться к еде, сейчас они наверняка должны были проголодаться.

— А твоя сердечная зазноба уже ушла? — поинтересовался Е Цзинхуа.

Цзи Чжо в упор встретился с ним взглядом:

— Неужто Ваше Величество так сильно переживает за меня?

Е Цзинхуа крепко сжал кулаки и молча зашагал вперед.

В ослепительно сияющей роскошью резиденции Цзи ради столь высокопоставленного гостя подняли на уши весь дом: резали кур, забивали уток, суета стояла невероятная.

В просторном и величественном главном зале резиденции Е Цзинхуа крутил в пальцах нефритовый кубок со сложным узором и сощурился с глубоким подтекстом:

— Капитал канцлера и впрямь может соперничать с императорской казной…

Мгновенно присвоив кубок и спрятав его себе, Е Цзинхуа окинул взглядом помещение:

— А где тот огромный сундук, что я тебе пожаловал?

— …Деревянный сундук, набитый книгами? — с трудом выдавил из себя Цзи Чжо. Если это вообще можно было назвать «царской милостью»?

На лице некоего императора застыло выражение, говорившее: «И к чему ты спрашиваешь о столь очевидных вещах?»

— Ты что же, пустил его на дрова? — приподнял бровь Е Цзинхуа.

— Как можно, Ваше Величество, сундук надежно устроен в моем кабинете… — и книги внутри него, разумеется, тоже.

Очевидно, что главный акцент императора пришелся аккурат на первую половину фразы:

— Не посмел бы? Разве у канцлера есть вещи, на которые у него духу не хватит?

Цзи Чжо с завидным терпением воздержался от возражений.

Император счел это за молчаливое согласие: в конце концов, этот наглец шел против его воли далеко не первый день. Но что злило больше всего — так это то, что абсолютно все, начиная с покойного императора-отца и матушки-императрицы и заканчивая нищими жителями отдаленных окраин, расточали похвалы этому самому премьер-министру. Каким же образом государю было стерпеть, чтобы народ и придворные пребывали в ослеплении?

Должно быть, тут не обошлось без колдовства.

Е Цзинхуа потер виски:

— Сколько же добра припрятал в тайниках наш премьер-министр?

Цзи Чжо нашелся что ответить с видом полной правоценности:

— Разве это тайники? Ваш покорный слуга лишь заблаговременно хлопочет о свадебных дарах, в народе это называется копить деньги на жену. Ох, ну и кто же виноват, что моя возлюбленная столь безумно богата?

Е Цзинхуа с презрением отставил в сторону ту самую вещицу, что числилась среди «свадебных даров для будущей жены канцлера»:

— Советую канцлеру впредь вести себя тише воды ниже травы, не то в один прекрасный день мне взбредет в голову приказать конфисковать имущество всей резиденции!

Цзи Чжо на словах охотно согласился, а про себя подумал: всё равно так или иначе всё это добро принадлежит тебе…

Народная мудрость никогда не врет: служить при монархе — все равно что спать рядом с тигром.

Боевой дух их особства и вовсе представлял собой редчайший эталон хищности:

— Впредь — поменьше докучай мне!

— К тому же: не сдан вовремя мемориал — малое взыскание; пропуск утреннего доклада — строгое взыскание; чепуха вместо дельного доклада в бумагах — малое взыскание; ослушание императорского указу — строгое взыскание; дерзость в словах и неповиновение монаршей воле — строгого взыскания! Стоит набраться трем малым взысканиям или двум строгим… — Е Цзинхуа сделал паузу, — Конфискуем! Резиденцию! Канцлера!

— Из уважения к годам нашего совместного взросления я проявил к тебе максимум великодушия, так что марш к выходу, если у канцлера нет иных возражений! — с абсолютно каменным лицом чеканил каждое слово Е Цзинхуа.

— Вообще-то мы находимся в моей резиденции, — вежливо напомнил Цзи Чжо.

Е Цзинхуа посмотрел на него взглядом, призывающим повторить сказанное.

Цзи Чжо, разглядывая мужчину, то ли искренне невозмутимого, то ли блестяще притворяющегося, мягко произнес:

— Разве Ваше Величество не желает узнать, чьей же именно семьи эта барышня?

— Почему канцлер всё еще не удалился? Получай первое строгое взыскание. — Е Цзинхуа все же решил присвоить кубок себе и, любуясь им так, будто расставаться с ним было смерти подобно, совершенно не заботился о том, свадебный это дар или нет.

Он рассеянно поигрывал изящным сосудом, одновременно готовясь выслушать отчет премьер-министра о том, кто же именно эта возмутительная персона, укравшая его сердце.

Вместо этого он дождался лишь:

— Прошу к столу.

Е Цзинхуа подавил в себе внезапно вспыхнувшее ни с того ни с сего пламя ярости. Как же всё это надоело.

http://bllate.org/book/29281/3556427