Готовый перевод Mountains and Rivers Within / Горы и реки: За гранью привычного мира: Глава 13

В местах компактного проживания племени Лии имелось множество пустующих по самым разным причинам домов. Наньшань предложил Чу Хуаню выбрать любой на его усмотрение, с одним лишь условием — он не должен находиться на прибрежной стороне, близко к лесу.

Наньшань не стал объяснять причину, а Чу Хуань не стал спрашивать. С тех пор как они переправились через реку, у него самого жило какое-то беспричинное чувство благоговейного страха перед этими местами.

Если есть возможность рассуждать — полагайся на собственные рассуждения, а когда четких выводов нет — доверяй интуиции. И тогда Чу Хуань решительно последовал за своим шестым чувством.

К тому же местные девушки были настолько трудолюбивы, что, пожалуй, еще до рассвета отправлялись к реке стирать и полоскать белье. Толпа суровых женщин всех возрастов, со смехом, шутками и толкотней, вероятно, представляла собой куда более грозную силу, чем пожилые любительницы танцев на городских площадях. Стоило бы в какой-нибудь день распахнуть окно, как запросто можно было наткнуться на кадры не длян детских глаз...

Стоит заметить, что в реальном мире сценки из категории для взрослых редко отличаются особой романтикой, и подавляющее большинство из них таковы, что человеку хочется выцарапать собственные глаза.

Даже если бы Наньшань ничего не сказал, сам Чу Хуань ни за что не выбрал бы место у реки.

Оседлав коня, Чу Хуань сделал круг и очень быстро и решительно покончил с вопросом собственного жилья — ему пригляслся старый дом в некотором отдалении от остальных построек.

Говорили, что раньше это жилище принадлежало одному старику. Твердость духа этого долгожителя поражала: он пережил жену и детей, пережил внуков, а под конец даже правнук скончался в младенчестве. Узрев собственное бездетное и безрадостное одиночество, старик с тяжелым сердцем попрощался с этим миром, и с тех пор за ним некому было ухаживать. Шло время, и дом отошел племени, а теперь, после одобрения вождя, достался Чу Хуаню.

В этих краях повсюду стояли роскошные и просторные отдельные особняки, и, оглядевшись по сторонам, Чу Хуань невольно почувствовал некоторую горечь. Он столько времени занимался смертельно опасными делами ради страны и народа, а в итоге получил лишь крошечную квартирку размером с кошачью конуру. После всех хлопот она оказалась даже теснее ведомственного общежития какого-нибудь сельского учителя.

Впрочем, переступив порог, Чу Хуань уже вовсе не находил это жилье роскошным. Этот дом действительно полностью оправдывал звание пустовавшего годами с призраками: внутри царила самая настоящая нищета, причем настолько кристальная, что летучие мыши наверняка ленились даже цепляться за оконные рамы. Высота потолков не шла ни в какое сравнение с обычными убогими строениями — снаружи казалось, что это двухэтажный домик, но стоило войти внутрь, как выяснялось, что он одноэтажный, да к тому же по-прежнему состоял из единственной комнаты без прихожей... Похоже, ему было суждено до конца своих дней не расставаться со стандартным жильем без прихожей.

Тц, судьба нищего.

Задрав голову, Чу Хуань мог через мансардное окно созерцать безоблачное небо, ветви многовековых деревьев... и целую гирлянду круглых, как мячики, ребятишек на них.

Взгляд Чу Хуаня внезапно замер — а ведь до этой высоты тут добрых шесть-семь метров будет!

Стоило детям, примостившимся на ветках, встретиться взглядом с Чу Хуанем, как они тут же принялись звать друг друга на помощь и давать драпу. Вожак банды сиганул вниз первым: чистый ветер овевал его фигуру, а подол рубахи развевался на лету, владение телом было просто мастерским.

Он протянул руку, ухватился за нижнюю ветку, качнулся пару раз — и след его простыл. Остальные последовали за ним: выстроившись в очередь, они гуськом, ступень за ступенью, исполнили акробатический номер по скоростному спуску с деревьев, после чего все до единого благополучно приземлились.

Чу Хуань: «...»

Местные обезьяны уж очень сильно смахивают на людей.

Что касалось повседневного быта, то Чу Хуань был на редкость непритязателен — он мог выжить везде, где способны существовать тараканы. Зато Наньшань, смертельно боясь его обидеть, быстро созвал целую ватагу народу для наведения порядка в доме. С десяток обнаженных по пояс дюжих молодцов выстроились в ряд, представляя собой живую стену. Все они синхронно оскалились перед Чу Хуанем, блеснув зубами, и на месте сформировали ударный отряд больших белых акул.

Сам же Чу Хуань поневоле прочувствовал жизнь избалованного барчука, чьи руки не ведали тяжелой работы. Он праздным зрителей стоял в стороне, не имея возможности хоть в чем-то помочь, пока примчавшийся с воплями и криками Сяофан не утащил его на ровную площадку перед домом вождя для участия в церемонии приветствия.

Церемонии встречи в самых разных уголках земного шара в общих чертах схожи, и их базовые элементы сводятся к четырем главным пунктам: песням, танцам, хмельному вину и сытному мясу.

Обычаи племени Лии предписывали мужчинам танцевать, а женщинам — петь. Танцы эти отличались невероятной страстью. По мнению Чу Хуаня, все танцы на свете делились на две категории: одни предполагали кружение, другие — подпрыгивание. Танец племени Лии как раз принадлежал к подгруппе подпрыгивающих.

Ощущение от того, как несколько десятков крупных, крепких мужиков дружно скачут рядом, сводилось к тому, что под ногами буквально дрожала земля, выбивая какой-то первозданный ритмичный бой, а визуальный эффект был почти оглушительным.

О чем пели женщины, Чу Хуань понятия не имел — надо полагать, смысл сводился к банальным приветствиям вроде добро пожаловать, мы вам очень рады, — однако сам голос казался ему необычайно чистым, звонким и пронзительным. Тяжесть, застрявшая в груди, словно по волшебству рассеялась. Кто-то плеснул в его разбитую чашку вина: на этот раз в напитке не чувствовалось ни травяного аромата, ни тошнотворной вони — вино было обжигающе крепким и резким, ударяя прямо в голову.

Осенние воды уходят вдаль, небо высокое и бескрайнее.

От подобных шумных сборищ Чу Хуань раньше предпочел бы держаться подальше, но сейчас, несмотря на неумолкающий галдеж окружающих — до тех пор, пока Наньшань не заводил с ним разговоры для практики китайского языка, — он не понимал ни единого слова. Из-за невозможности общаться он обрел некое подобие уединения посреди суеты: человеческие голоса слились с щебетанием птиц, и в его мире остался всего один-единственный человек.

Запивая желтые облака и синеву гор, Чу Хуань неожиданно даже для себя почувствовал себя вполне умиротворенно.

Наньшань молча сидел рядом, составляя ему компанию. Благодаря его присутствию остальные не осмеливались вести себя слишком разнузданно, естественным образом оставив вокруг занятого ими места небольшой свободный пятачок. Лишь Сяофан, который долгое время провел подле вождя и не слишком кого-то боялся, с большой глиняной пиалой в руках подбежал к ним и под завистливые взгляды окружающих ухватил Чу Хуаня за руку, требуя чокнуться краями чаш.

Чу Хуань: «Ну что, Сяофан, до дна!»

Сказав это, он тут же перешел от слов к делу: поднял пиалу с вином и осушил ее одним махом.

Сяофан не пожелал отставать и тоже выпил свою порцию до капли. Судя по всему, вино пришлось ему по душе, так что он громко рассмеялся и протянул Чу Хуаню ладонь, на которой отчетливо виднелись следы от зубов.

Стоило Чу Хуаню увидеть этот жест, как между ними мгновенно возникло взаимопонимание. Они с оттяжкой шлепнули ладонь о ладонь, после чего собеседник крепко сжал его руку и яростно потряс ее пару раз.

Сяофан принялся колотить себя в грудь и вопить: «Алану —!»

Чу Хуань перевел взгляд на Наньшаня, и тот пояснил: «Хороший друг».

Немного подумав после этого, Наньшань не удержался от вопроса: «Как ты его назвал?»

Чу Хуань: «Сяофан».

Наньшань: «Что это значит?»

Чу Хуань сорвал с поляны цветок и поднес к носу Наньшаня: «Цветок. Аромат цветов».

Наньшань завороженно уставился на нежный бутон, и на его лице впервые промелькнуло совершенно фантастическое выражение.

Сяофан, судя по всему, решил, что Чу Хуань расхваливает его самого, обвил того за плечи и принялся шумно прыгать.

Молодой же вождь лишь легко усмехнулся и невозмутимо принялся разглядывать гостя, которого сам же и пригласил в селение. У этого человека была аккуратная короткая стрижка, а на переносице покоились куда более прозрачные, чем горный хрусталь, линзы очков, из-за чего он выглядел чистым и утонченным книжником.

С головы до ног он не был похож ни на кого из них.

Он отличался даже от тех не многочисленных людей с другого берега реки, с которыми довелось сталкиваться Наньшаню. Будь то взгляд прищуренных глаз, устремленный в неведомую даль, или ленивая улыбка уголков губ — во всем этом сквозило то, чего были лишены даже обитатели тех мест.

Наньшань не знал, как это сформулировать, но если вкратце, то при виде этого человека ему казалось, будто все остальные люди на свете просты и понятны с первого взгляда, словно в них внезапно стерлись все грани и полутона.

«Чу Хуань, — мысленно, с некоторой запинкой повторил его имя Наньшань. — Раз он согласился прийти в такое место, куда никто добровольно не сунется, он наверняка очень хороший человек».

Чу Хуань не подозревал, что незаметно для себя обзавелся удостоверением хорошего парня. Его тернистая карьера сельского учителя официально началась.

Уроки проводились на той самой поляне, где они пели и танцевали. Мужчины племени откуда-то приволокли огромный белый камень и установили его вертикально, а заодно раздобыли для него черную угольную палочку, которой при необходимости можно было выводить на камне иероглифы. Сяофан присел на корточки рядом со скалой, демонстрируя высокую выучку: как только камень полностью заполнялся записями, он без всяких дополнительных приказов срывался с места и оттирал его дочиста.

К несчастью, хотя этот парень и подходил к стиранию доски со всей ответственностью, слушал объяснения он лишь урывками. Иногда Чу Хуань еще не успевал договорить мысль, и половина слова застревала у него в горле, как Сяофан уже бросался вперед и всё стирал. В такие моменты Чу Хуаню оставалось лишь замереть, с улыбкой протирая очки, и мысленно от души отлупить нерадивого ученика. Беда в том, что он слишком долго выстраивал образ интеллигентного человека, и распускать руки было не с руки — впрочем, всегда находился тот, кто готов был сделать это за него. Другой молодой страж из свиты Наньшаня мастерски владел искусством воспитания Сяофана с помощью физической силы.

Этого юношу звали как-то там на «до», что, если верить переводу Наньшаня, означало «сияющий обрыв». Ход мыслей племени Лии при выборе имен отличался особой причудливостью, а Чу Хуань совершенно не мог вообразить себе сияющий обрыв. К тому же он однажды уже падал, сохранив к крутым скалам стойкую неприязнь, поэтому он попросту сократил чужое имя до простого «Дашань».

Дашаню не исполнилось еще и двадцати лет, но он уже обзавелся крепким и рослым телосложением. Обычно он был немногословен, неуклюже усаживался в стороне, но учился прилежнее всех остальных. Именно поэтому его до крайности раздражал такой мучитель спокойствия, как Сяофан. Как только Сяофан принимался сбивать процесс, Дашань незамедлительно запускал в него подошвой своего сандалия.

Со временем у Дашаня выработался четкий условный рефлекс: стоило Чу Хуаню приняться за протирание очков, как он тут же начинал шарить вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого, чтобы швырнуть в Сяофана.

Поскольку, помимо Наньшаня, знавшего пару иероглифов и умевшего связать несколько фраз, остальные не могли объясниться с Чу Хуанем вовсе, во время занятий вождь был вынужден неотлучно находиться рядом, переводя преподаваемые термины на родной язык племени Лии. Порой даже сам вождь пасовал перед переводом, и тогда учителю с учениками приходилось делать паузу для мучительных и долгих попыток объясниться.

Учениками Чу Хуаня числилась вся деревня, от мала до велика. Вождь не мог сутками напролет работать ассистентом, да и взрослые не имели возможности бросить повседневные заботы, поэтому ежедневные занятия проводились исключительно по вечерам и длились меньше часа, так что нагрузка была на редкость легкой.

Изначально Чу Хуань собирался начать приветственную речь со слова «дети», но, явившись в назначенный день на место и оглядев аудиторию, сообразил, что малыши вовсе не составляют костяк его учащихся. Оказавшись на языковом перепутье, он проявил находчивость и на ходу перефразировал обращение: «Детки мои...»

Наньшань старательно учил остальных произносить слово «учитель», однако изгибы и переходы в звучании этого термина, судя по всему, давались новичкам с трудом. Толпа наперебой коверкала звуки, не справляясь с задачей, тогда Чу Хуань махнул рукой: «Каких еще учителей? Зовите меня просто великим царем!»

Оба эти слова были простыми и запоминались с первого раза. Вмиг над поляной зазвучало разноголосое «Великий Царь», и всё племя Лии в одночасье превратилось в Гору Цветов и Фруктов.

Лицо Чу Хуаня сохраняло мрачную и невозмутимую серьезность — он сполна унаследовал суть фирменных шуточек господина Чу Айго в стиле с серьезным лицом нести чушь. С самым невинным видом он принялся обучать их счету, из-за чего много лет спустя простодушные и добрые жители племени Лии искренне верили, будто «великий царь» на чужеземном наречии и означает «учитель».

Месяц пролетел незаметно. Чу Хуань появлялся точно в назначенное время лишь на время уроков, а во все остальные часы дня его и след простыл.

За исключением сна, Чу Хуань редко заглядывал в собственный дом, так как стоило ему поднять голову, как на ветках исполинского дерева неизменно обнаруживалась парочка голых ребятишек, разглядывающих его исподтишка.

Обычно он вставал еще до рассвета и отправлялся на пробежку по горам и вдоль реки ради базовых физических тренировок. Чу Хуань не относился к числу людей, склонных к самобичеванию и унынию, и полагал, что его состояние, скорее всего, имеет чисто физиологические причины. Именно поэтому он жестко установил для себя режим и тренировки. Поначалу казалось, что что-то внутри его организма яростно сопротивляется любому насилию над собой: в худшие дни головная боль раскалывала череп с такой силой, что ему хотелось всадить в себя нож. В такие моменты оставалось лишь полагаться на подаренное Чу Айго кольцо, раз за разом напоминая себе о данном старику обещании.

Немного переведя дух, он отправлялся к Наньшаню, чтобы посидеть с ним какое-то время, послушать, как тот играет на свирели, или перекинуться парами слов. Чу Хуань чувствовал, что от этого общения черпает немало драгоценных сил.

Из-за языкового барьера во всем племени Лии, кроме вождя Наньшаня, никто не мог общаться с Чу Хуанем. Это косвенно делало образ самого вождя еще более величественным.

Когда отыскать Чу Хуаня не удавалось, старшие дети собирали малышей помладше и с неизменным азартом затевали любимую игру — найти Великого Царя.

Это превратилось в увлекательное приключение: пусть даже при обнаружении Чу Хуаня они все равно не решались подойти близко и заговорить с ним, но если кому-то действительно удавалось его выследить, хвастовству перед товарищами не было конца.

К сожалению, за исключением тех случаев, когда Чу Хуань сам выходил к людям, сорванцам еще ни разу не удавалось успешно его отыскать.

Впрочем, хотя сам Чу Хуань ни о чем не расспрашивал и ни к чему не выказывал праздного любопытства, с течением времени самые разные странности племени Лии неизменно и неумолимо бросались ему в глаза.

http://bllate.org/book/28661/3465690