Готовый перевод Mountains and Rivers Within / Горы и реки: За гранью привычного мира: Глава 4

Рано утром Чу Хуань смел пепел в одну кучу, забрался на стул, заглянул на верх платяного шкафа и обнаружил там уже холодное, окоченевшее тело кошки. Вчера она нарушила свои привычки и забралась к нему на кровать — видимо, действительно приходила попрощаться.

Засучив рукава, Чу Хуань какое-то время лежал на пыльной крышке шкафа, и на душе у него было тяжело. Вдруг зазвонил телефон. Он взял трубку и увидел сообщение от сиделки: Пришло время, приходи попрощаться.

У Чу Хуаня не было никаких иных отношений с пятидесятилетней сиделкой, кроме рабочих, так что это бессвязное сообщение явно исходило от Чу Айго — старик опять умудрился стащить у женщины телефон.

Чу Хуань прибрал армейский нож и пистолет, переоделся в черное, собрал простую сумку, нашел старую коробку из-под обуви, положил туда кошку и засыпал тело пеплом, оставив снаружи только круглую мордочку. Он похоронил ее под большой сосной у дома. Затем он натянул кепку пониже, поймал на дороге такси, назвал адрес больницы и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза, чтобы немного отдохнуть.

Он ехал навестить Чу Айго.

Ну, в последний раз.

Тот был человеком удивительным. Все вокруг говорили, что он похож на мастера разговорного жанра Ма Санли. Поскольку таких высказываний становилось всё больше, Чу Айго в конце концов стал фанатом старого мастера: не расставался с маленьким радиоприемником, постоянно слушал его выступления и со временем перенял манеру речи и интонации, превратившись в звезду с лицом, которое при открытии рта было не отличить от оригинала.

Старик жил в отдельной палате. Войдя внутрь, Чу Хуань прикрыл за собой дверь и только собрался сделать шаг, как высохший, словно труп, старик на койке рявкнул на него.

Несмотря на хриплый голос, в словах старика слышалась неспешная самоуверенность:

— Эй, погоди. А где твой наряд?

Чу Хуань остановился, достал из кармана брюк бумажную салфетку, сложил ее в несколько раз, вытащил из обшлага рукава стальную иглу, ловко согнул ее пальцами, закрепил в салфетке и за считанные секунды соорудил простенький белый цветок, который приколол к лацкану. Глядя в оконное стекло, он поправил черный пиджак, завершая свой «похоронный» образ, и только тогда подошел к койке.

— Господин Чу Айго… — начал Чу Хуань.

Чу Айго вытаращил мутные глаза, и в них внезапно вспыхнул пугающий огонек:

— Что за выражение лица? Ты… сделай его повеселее, ну же, повеселее.

Чу Хуань окинул взглядом свой костюм и, наклонившись к приемному отцу, ответил:

— Разве уместно веселиться, когда вы собираетесь в мир иной?

— Почему неуместно? Живым — веселье, мертвым — тоже веселье, — грудь Чу Айго при каждом вдохе издавала ужасающие звуки, будто у него прохудились легкие. Он с трудом прохрипел: — Не надо мне этого бреда про то, что кто-то там вечно живет в твоем сердце. Кем я тогда стану? Непрошеным жильцом? Куда потом девать мою невестку?

— Вы так далеко планируете, а ведь та невестка еще даже не родилась, — Чу Хуань выдержал паузу и пошел на уступки: — Ну и что вы хотите услышать?

— Ту часть про «поперхнулся любовью», — ответил Чу Айго.

Чу Хуаню потребовалось полминуты, чтобы сообразить, о чем речь, и он тяжело вздохнул, чувствуя себя крайне подавленным:

— Пап, это же для свадеб.

Чу Айго пришел в ярость, принялся колотить тощими кулаками по больничной койке, издавая гулкие звуки, и завыл, словно на похоронах:

— Это… это все потому, что мне осталось жить всего ничего! Никому я теперь не нужен, никто на меня не смотрит, стал я гнилым капустным листом на грядке…

— Хорошо, хорошо, свадьба, пусть будет свадьба, — поспешно сдался Чу Хуань и смиренно спросил: — И с кем же вы собрались жениться?

— Я собираюсь жениться на Владыке ада, чтобы он стал тебе мачехой, — ответил Чу Айго.

Чу Хуань окончательно пал духом перед упорством отца, который даже перед смертью жаждал быть альфонсом:

— Пап, с таким настроем вы вряд ли скоро встретитесь с моей «мачехой». Кажется, вы планируете прожить еще лет пятьсот.

— Это называется просветление перед концом, — старик искоса посмотрел на него. — Пятьсот лет тебе в голову.

Чу Хуань придвинул стул, сел рядом и тихо спросил:

— Почему не получится?

Чу Айго хрипло, как дырявые кузнечные меха, рассмеялся. Его редкие брови дернулись, и в этом жесте промелькнуло непокорство, которое не смогли стереть ни старость, ни время:

— У твоего отца слишком много плохих кредитных историй, они меня боятся.

Чу Хуань пристально посмотрел на него, помолчал немного, а затем, подражая интонациям оратора, торжественно произнес:

— Господин Чу Айго, не желаете ли вы по зову Владыки ада принять здесь священный обряд перед кончиной?

Чу Айго подыграл:

— А кто бы сомневался?

— Желаете ли вы покинуть этот… перенаселенный мир, попрощаться с ним, забыть его и больше не оглядываться? Сбросить его, как старую половую тряпку, и в грядущие дни, будь то мир или война, процветание или разруха, не вспоминать о нем больше, чтобы и мир забыл о вас?

Старик остался крайне недоволен таким нерадивым церемониймейстером:

— У тебя есть что-то получше? Кто, черт возьми, этого хочет?

Чу Хуань с бесстрастным лицом тихо ответил:

— Папа, боюсь, это уже не от тебя зависит.

Чу Айго притих, обдумывая слова, а затем пробормотал:

— И то верно… Открой тумбочку, там есть коробка, достань ее.

Чу Хуань нашел коробку, о которой говорил господин Чу Айго, открыл и увидел внутри простое платиновое кольцо.

— Там есть надпись, видишь? — спросил Чу Айго.

На кольце вычурным художественным шрифтом было выгравировано нечто совершенно неуместное: «Шучу».

— Шучу? — переспросил Чу Хуань.

Чу Айго с трудом кивнул:

— Шучу… Отвечай, у тебя… у тебя в последнее время еще есть то чувство?

— Какое именно?

Чу Айго поднял сухую руку и сжал запястье Чу Хуаня:

— Ничего не ждешь, нет желаний, словно никак не можешь порадоваться, голова болит, мысли путаются, и даже лень пошевелиться…

Чу Хуань притворился удивленным:

— Пап, вы уже одной ногой в могиле, может, не будете такими непристойностями заниматься?

Чу Айго пропустил слова мимо ушей, впившись в него мутным, но цепким взглядом:

— Есть или нет?

Чу Хуань даже не моргнул:

— Абсолютно нет.

Рука Чу Айго сжалась сильнее:

— Говори правду.

Чу Хуань молчал. Долго, очень долго. Глаза за стеклами очков стали темными и глубокими. Наконец он чуть дернул уголком рта и легкомысленно бросил:

— Только изредка. Никто же не делает это каждый день, вредно для здоровья.

Чу Айго выпустил долгий, тяжелый вздох:

— Однажды я видел, как ты стоишь у окна, словно собрался прыгнуть…

Чу Хуань усмехнулся:

— Невозможно. «Шлеп» об землю — это же такое загрязнение окружающей среды. Неужели я похож на человека, у которого совсем нет совести?

Чу Айго не обратил внимания на шутку и продолжал смотреть на него, не произнося ни слова. Наконец, под настойчивым взглядом старого лиса Чу Хуань сдался, отвел глаза, и его улыбка медленно угасла:

— …Только один раз.

— Почему не прыгнул? — спросил Чу Айго.

— Потому что двое призраков еще не были пойманы, — ответил Чу Хуань.

Чу Айго прикрыл глаза:

— Раз помнишь об этом, значит, еще не все потеряно. Помни: Хуань — это опора страны…

Чу Хуань не выдержал и прервал его:

— Да бросьте вы! Я в словаре смотрел, это же просто значит «большой деревянный столб».

— Ну и что, что большой деревянный столб? Если набить на теле горы и реки, то можно и небо подпереть, — Чу Айго сверкнул глазами. — Только вот про «подпереть небо» не говорилось, что ты должен стоять в одиночку.

У Чу Хуаня дернулся глаз:

— Пап, вам больше негде изливать свой хулиганский характер, решили отыграться на мне?

Чу Айго перевел дыхание, покосился на сумку, оставленную у двери палаты, и его голос задрожал, став тонким, как паутинка:

— Ах ты, сукин сын, развратник ты этакий… Я к тому, что тебе нужно почаще выходить в мир, а не только думать о том, как выполнить свой долг и забыть обо всем на свете. Сейчас никто не давит тебе на плечи. Не зацикливайся на одном. Если станет невмоготу — иди к врачу, начни пить таблетки, это не стыдно, не надо терпеть… А? Когда меня не станет, некому будет тебя одернуть. Ох…

Чу Хуань промолчал. Казалось, он прислушался, но также казалось, что он уже твердо решил сделать по-своему.

Чу Айго с бесконечной тревогой посмотрел на него:

— Ты собрался в дальнюю дорогу?

Чу Хуань кивнул:

— Да. Уйду через пару дней, сначала закончу одно дело.

— А как же Дами? Кому оставишь?

Чу Хуань помедлил:

— Дами отошла в мир иной.

— Ох, — Чу Айго поцокал языком. — Нехорошо, грех-то какой. Перед смертью еще и заставил маленькую кошечку умереть из любви ко мне.

Чу Хуань взглянул на его лицо, уже подернутое тенью смерти, и счел жестоким говорить правду. Поэтому он промолчал о том, что Дами был котом, сохранив старику эту нежную иллюзию о незаконченной любви между человеком и зверем.

Старик и юноша на некоторое время замолчали. Казалось, запал, с которым Чу Айго только что кричал и спорил, иссяк — он чувствовал, как жизнь стремительно покидает его.

Солнечный свет пробивался сквозь оконную раму — день был ясным, с четкими тенями. Чу Айго прошептал:

— Надень… надень кольцо.

Первое в жизни кольцо, полученное от собственного лысеющего отца — Чу Хуань счел этот факт несколько жестоким, но все же послушно надел его на средний палец.

Кольцо село идеально, и слова «Шучу» будто были выгравированы специально для него.

— Я скоро умру, — сказал старик и медленно поднял взгляд.

В этот миг старческий взгляд встретился с молодым. Глаза этого человека были тихими, и стоило кому-то заглянуть в них, как на сердце становилось холодно.

Чу Хуань отбросил всю свою лень и негромко отозвался:

— Угу.

— Ты доживешь до старости? — спросил Чу Айго.

Чу Хуань помедлил, а затем осторожно ответил:

— Я постараюсь.

— А что будешь делать, когда столкнешься с трудностями?

Чу Хуань, казалось, обдумал вопрос, помолчал, а затем на его лице появилась скупая улыбка:

— Шучу.

— Хорошо, хорошо, живи достойно… — Чу Айго сжал руку Чу Хуаня и потряс ее, будто вложил в это последние силы.

А затем его тело внезапно обмякло. Словно все заботы остались позади, и его больше ничто не держало. Он повторил еще несколько раз «хорошо» и окончательно закрыл глаза.

Чу Хуань сжал его руку — ту, что только что перешагнула границу между жизнью и смертью и еще не успела остыть — и тоже закрыл глаза. Ему почудился шум ветра, доносившийся издалека, и внутри стало пусто, словно все превратилось в пепел и иней.

— Хорошо, — сказал он тому, кто уже не мог слышать. — До свидания.

Он чувствовал опустошение и легкость, будто кроме тех двоих призраков, что до сих пор разгуливали на свободе, в этом мире его больше ничего не удерживало, кроме этого единственного слова — «хорошо», которое тяжелым грузом приковывало его к этой самой земле.

http://bllate.org/book/28661/3465681