Готовый перевод The Little Sapling's Soliloquy / Тайная жизнь господина из книжной лавки: Глава 4

Хэ Ицзюнь внезапно обрёл способность говорить:

— Мы с Мэн Шоу непременно должны умереть?

Чумной червь ответил:

— Признавай не признавай, а придётся...

Хэ Ицзюнь больше не мог произнести ни слова, чувствуя, как к нему постепенно возвращается онемение конечностей.

Когда чумной червь полностью лишит его чувствительности, он окончательно умрёт.

Та часть, что еще сохраняла способность чувствовать, была той частью, которая еще не умерла.

Пока чувствительность не осталась лишь в области выше глаз.

Чумной червь вдруг взвизгнул:

— Как ты мог вернуться так быстро?! Дорога была такой длинной, ты никак не мог вернуться так быстро!

Ши Цинфэн отозвался:

— Я давно вернулся, просто всё это время стоял за дверью. Я слышал, что процесс проникновения чумного червя в тело протекает очень медленно, и догадался, что ты захочешь заманить меня куда-нибудь подальше. На самом деле я никуда не пошел: расставшись с тобой, я сразу вернулся и, не в силах дождаться за дверью, вошёл внутрь.

Чумной червь завопил:

— Ну и входил бы! Стоял бы в стороне и смотрел, нет, нет! Убирайся отсюда немедленно, я почти всё закончил!

Скосив глаза, Хэ Ицзюнь увидел, что Ши Цинфэн присел рядом с ним. Его крупное лицо было совсем близко, закрывая большую часть обзора, так что остальное он толком не мог разглядеть.

Ши Цинфэн произнес:

— Не уйду. И что ты мне сделаешь?

Чумной червь в панике закричал:

— Я исчезну! Он — мой избранный, моё существование имеет лишь одну цель — выполнить своё предназначение! Ты не можешь мне мешать, убирайся вон!

Ши Цинфэн переспросил:

— Спрошу тебя в последний раз: если я не уйду, ты действительно исчезнешь немедленно?

Чумной червь задохнулся:

— Зачем мне тебе врать? Если бы ты раньше не контактировал с Мэн Шоу и на тебе не было кармической связи с Духом Насекомых, я бы давно заставил тебя убраться куда-нибудь подальше! Ненавижу! Я всего лишь чудовище без способности внешнего контроля, я могу управлять человеческими поступками лишь изнутри, и мне остаётся только, ослепнув от бессилия, смотреть, как ты рушишь мои планы здесь!

Ши Цинфэн кивнул:

— Исчезнешь немедленно? Вот и прекрасно.

Хэ Ицзюнь увидел, как лицо Ши Цинфэна повернулось вбок, прямо к его собственной щеке. На мгновение они сблизились, а затем Ши Цинфэн снова выпрямился.

Хэ Ицзюнь хоть и не понимал, что это за «способ спасения», но всё же терпеливо ждал дальнейших действий Ши Цинфэна — возможно, это был лишь один из этапов спасения.

Однако следующая фраза чумного червя в корне перевернула представление Хэ Ицзюня об этом «этапе».

Чумной червь взвизгнул:

— До чего же ты противный! неужели ты так сильно жаждал моего исчезновения? Знаешь ли ты, что моё исчезновение значит для меня? Мы, чумные черви, ко всему относимся одержимо.

— Завязывание кармических уз — единственный смысл нашего существования, точно так же, как вы, смертные, одержимы дорогими вам людьми. Раз уж я должен умереть, ты тоже обязан отправиться на смерть со мной, я хочу, чтобы ты умер!

Уже спасён?

Хэ Ицзюнь ничего не понимал. Мысленно он гадал: каким же всё-таки методом Ши Цинфэн только что спас его?

Вот так вот просто, потом непонятно что сделал, а следом всё и закончилось?

Ши Цинфэн произнес:

— Врёшь. Разве ты не говорил, что, как только я разорву его связь с Мэн Шоу, ты немедленно исчезнешь? Почему ты тогда всё ещё можешь говорить?

Чумной червь завизжал в безумии:

— Посторонний человек, с какой стати ты прижимался губами к его лицу?! С какой стати ты посмел разорвать их узы?! Для кармической связи это тягчайшее табу, ты не смел так поступать, это мог сделать только Мэн Шоу!

Ши Цинфэн оборвал его:

— Замолчи, он же всё слышит...

Чувствительность начала стремительно возвращаться к телу Хэ Ицзюня сверху вниз.

Когда его рот наконец обрёл способность двигаться, он не смог вымолвить ни слова, хотя в горле толпились тысячи несказанных фраз.

Только что Ши Цинфэн поцеловал его в щеку, но в тот момент его лицо было полностью онемевшим и он ничего не почувствовал.

Если бы не слова чумного червя, он бы так и пребывал в неведении.

Когда чувствительность вернулась к щеке, он не обнаружил на ней ни малейшего следа, словно ничего не произошло, однако упускать это ему вовсе не хотелось.

Воспоминания о Мэн Шоу в его голове исчезли, а их место заняли прежние воспоминания о Ши Цинфэне.

Когда-то Ши Цинфэн уже целовал его вот так, и он даже наивно предавался пустым надеждам из-за этого.

Перед исчезновением чумной червь бросил последнюю фразу:

— До чего же смешно! Ты на самом деле решил вернуться и помочь ему... Оказывается, вы и есть истинная благородная пара, созданная на небесах! Наверное, я просто ошибся человеком: я всегда думал, что в его сердце есть только Мэн Шоу, а оказывается, был еще и ты...

Хэ Ицзюнь: ...

Ши Цинфэн произнес:

— Я просто хотел, чтобы он выжил. Говорили, что единственный способ спасти его — разорвать кармическую узу. А сам способ разрыва на самом деле очень прост: третьему человеку нужно всего лишь поцеловать его, передав свою любовь — и уза будет разорвана, только и всего.

Тело чумного червя постепенно становилось прозрачным. Оно тыкало пальцем в нос Ши Цинфэну и безудержно хохотало, раскачиваясь из стороны в сторону, и этот смех сливался с голосом Ши Цинфэна.

Ши Цинфэн на мгновение замолк, а затем добавил:

— Если бы метод разрыва связи не был столь нелепым, я бы ни за что не стал его целовать. Мы с ним — лишь фальшивая идеальная пара, незачем принимать всё всерьёз.

— Впрочем, для вас, чумных червей, принимать всё всерьёз — обычное дело. Вы любите обманывать самих себя и выглядите при этом до жалости жалко, но тут уж некого винить... Берегите себя.

Смех чумного червя постепенно стихал.

Вскоре после того, как Ши Цинфэн умолк, и сам чумной червь, и его жуткий смех растворились без следа, словно их разговора с ним никогда и не существовало.

Чумной червь: жаль его рождения, жаль его ухода.

На земле и стенах осталась лишь самая малость ещё не исчезнувших насекомых.

Голова Хэ Ицзюня наконец обрела подвижность. Воспользовавшись слабым светом, исходившим от догорающих насекомых, он принялся оглядывать хижину.

Внутри, как он и предполагал, было абсолютно пусто — те сухие стебли, к которым они прикасались голыми руками, когда только вошли, на самом деле были порождением чумного червя.

Зрелище исчезающих насекомых было поистине грандиозным: словно клубящиеся сине-фиолетовые снежинки, полные искорок, неторопливо и плавно окутывали их двоих. В этом крылось невыразимое романтичное прощание с угасающей жизнью чумного червя.

Ши Цинфэн сказал:

— Все те люди, что погибли в Цзинши, пали жертвами человеческой черствости: никто из окружающих не захотел стать их спутником, чтобы спасти их. Пусть даже на мгновение, пусть даже понарошку — никто не пожелал этого сделать. Но это вовсе не значит, что способ никому не известен.

Хэ Ицзюнь поднялся на ноги и произнес:

— Зато ты оказался из тех людей, кто полон пыла. Пусть даже на мгновение, пусть даже понарошку — этого уже достаточно. Спасибо тебе.

Они вышли из хижины.

На улице завывал ночной ветер.

По дороге Хэ Ицзюнь заговорил:

— Я тут подумал: характер чумного червя так безумен во многом потому, что оно копировало другую сторону моей личности. Неужели моя вторая сторона и правда такая безумная?

Ши Цинфэн ответил:

— Поэтому всё, что говорил чумной червь, как бы ни задевало людей, в порядке вещей — оно же подражало твоим словам. Как и ты: что бы ты ни сказал, как бы сильно это ни обижало окружающих, для тебя это норма.

Хэ Ицзюнь удивился:

— Кого это я обижаю? Чем я кого-то обидел? Я к тому, что у меня нет такой черты характера, как у чумного червя.

Ши Цинфэн возразил:

— У чумного червя крайне пессимистичный нрав: когда всё валится из рук, оно вечно упорствует в своих желаниях, не умеет отступаться, когда цель недостижима, а терпя поражение, не смеет взглянуть правде в глаза и признать его. Разве это не другая твоя сторона?

Хэ Ицзюнь отрезал:

— Нет.

Ши Цинфэн легко согласился:

— Ну нет так нет. — Помолчав, он добавил: — Скажи, разве чумной червь только что не спрашивал, любишь ли ты Мэн Шоу?

Хэ Ицзюнь кивнул:

— Спрашивало. Я ответил, что не люблю.

Ши Цинфэн тут же спросил:

— А кого ты любишь?

Хэ Ицзюнь внезапно опешил. Он-то думал, что Ши Цинфэн станет расспрашивать его о самом чумном черве, но никак не ожидал, что тот в лоб задаст вопрос о его чувствах. Механически он переспросил:

— К чему ты это спрашиваешь?

Ши Цинфэн ответил:

— Просто так.

В глубине души Хэ Ицзюня зазвучал давний голос из прошлых лет — полный гордого заявления о себе, слабый и беспомощный, но упрямо отказывающийся признавать поражение: «Я же люблю тебя».

Однако вслух Хэ Ицзюнь произнёс:

— Я ещё молод, у меня пока никого нет на примете. И чумное червь меня не спрашивало, кого я люблю — оно просто молча решило, что я обязан любить Мэн Шоу, а на мои возражения даже не обратило внимания.

Ши Цинфэн откликнулся:

— Ну и отлично. Если бы на твоём месте был я — если бы у меня кто-то был на сердце, а чумное червь принуждало меня связывать судьбу с Мэн Шоу, — я бы расстроился. Очень сильно расстроился. А раз у тебя никого нет, то всё в порядке, такого тяжёлого осадка на душе не останется.

Хэ Ицзюнь сказал правду, утверждая, что у него никого нет.

Никого и впрямь не было: любовь к Ши Цинфэню оставалась лишь тайной, глубоко спрятанной на дне сердца. Теперь же, глядя на Ши Цинфэня, он испытывал лишь горечь сожаления о прошлом.

И тот далёкий голос внутри него снова прошептал:

— Ши Цинфэн, неужели я тебе совсем не нравлюсь? Разве ты не ради меня стал таким отзывчивым человеком? Я столько лет тосковал по тебе, когда мы не виделись, неужели ты вот так растоптал моё ожидание?..

Хэ Ицзюнь чувствовал себя так, будто перелистывал старую книгу: на её страницах разворачивалась полная неожиданных поворотов и тонких переплетений история, но сам он уже не мог найти в ней душевного отклика.

Они вернулись к павильону картин.

Хэ Ицзюнь собирался возместить стоимость испорченного бумажного лица, но стоило ему перешагнуть порог, как мир для него рухнул.

Увидев их возвращение, управляющий злобно зыркнул на Хэ Ицзюня:

— Вспомнили дорогу! Из-за этой истории мы теперь ни единой картины на выставке продать не можем, и что вы на это скажете?!

Хэ Ицзюнь тут же указал на спутника:

— Разве виноват не мой друг? Это он меня сюда привел.

Управляющий перевел свирепый взгляд на Ши Цинфэня.

Тот невозмутимо произнес:

— Моя вина. Пропавший портрет я компенсирую. Что до остальных картин — они и сами по себе не продавались, за них платить я не стану. Раз не продаются, пусть лежат в кабинете пылятся.

Хэ Ицзюнь возразил:

— Портрет я оплачу сам, а что касается остального...

Управляющий взвился:

— Не продаются?! Да какая ж совесть у людей: сами нам торговлю испортили, так ещё и выкупать отказываются, прикрываясь такими отговорками?!

Хэ Ицзюнь холодно бросил:

— Раз уж на то пошло, ваши картины действительно никому не нужны. Чего вы еще хотите? Чтобы я скупил всё это барахло, которое и так никто не собирался брать? Не дождётесь, тратить деньги попусту я не намерен. Во-первых, у меня их нет. Во-вторых, у меня их и не должно быть на такое.

http://bllate.org/book/28290/3419269