Готовый перевод The Wicked Child / Птицы юности: Изгнанники лотосового пруда: Глава 11

Кафе «Дикарь» в Симендине — тоже один из наших связных пунктов. Иногда, когда нам с Сяо Юй, Лаошу и У Минем нужно было передать друг другу новости, мы заходили в «Дикарь» и оставляли записку вроде: «Ровно в восемь у новых ворот Наньян» или «В девять тридцать на втором этаже торгового центра на Чжунхуалу, у У Чаошоу». В четыре часа пополудни Тайбэй уже изнемогал под палящим августовским солнцем. Я нырнул в полуподвал «Дикаря»: за каждым столиком давно сидели люди, сбившись по двое-трое, и повсюду виднелись лишь подростковые головы. Они были одеты во всё ярко-красное и ярко-желтое, сбиваясь в кучки, словно подсолнухи. Внутри царил полумрак, в воздухе клубилась молочно-белая дымка от кондиционера, смешанная с едким табачным дымом. Из огромного проигрывателя гремел яростный рок-н-ролл. The Beatles нахально вопили:

Я — Я — Я —

Долго всматриваясь, я заметил, что у самого кондиционера пустует один столик, за которым сидел всего один человек. Я подошел и спросил:

— Здесь занято?

На столе стояло несколько пустых стаканов из-под прохладительных напитков.

Он поднял голову и коротко мотнул ею. Я снял темные очки, опустился на стул напротив, и он кивнул на пустые стаканы:

— Они только что ушли.

Это был парень лет четырнадцати-пятнадцати, одетый в выстиранную до белизны форму бойскаута. Рубашка была выпущена поверх брюк и не застегнута, обнажая живот. На одном из плечевых ремней формы оторвалась пуговица, и лямка задралась вверх. Он прислонился спиной к кондиционеру, закинув ноги на соседний стул. На ногах у него были сандалии, из которых торчал большой палец и непрерывно покачивался в такт. Стакан из-под напитка перед ним был пуст, а соломинка внутри искусана и переломлена пополам. Он зажал в пальцах сигарету, но, заметив, что я сел, торопливо сунул её в рот и принялся жадно затягиваться. Однако по тому, как он держал сигарету, сразу было видно — новичок, только что научивший курить.

— Те двое, что только что ушли, прошлой ночью угнали тачку у американцев, — сообщил он мне с видом крайнего возбуждения.

— Какой марки машина?

— Мерседес!

— Ого, классная тачка.

— Они покатались по району, доехали до четвертой секции улицы Жэньай, да как врежутся в телеграфный столп! Пацаны вылезли из машины и смылись, как призраки. Говорят, этот новенький «мерс» расплющило, как сплющенную жабу!

Рассказывая это, он радостно рассмеялся. Представив себе американскую машину, превратившуюся в жабу, я тоже невольно улыбнулся. Он заливисто хохотал, и на его докрасна загорелом круглом лице сверкали два больших белых резца. Волосы, должно быть, отросли за летние каникулы, всего с дюйм длиной, кудрявой шапочкой падали на лоб. На левом кармане его формы я заметил вышитый ученьский номер: средняя школа Хэнъи, пятьсот девяносто третий.

— Эти двое — из бандюков Симендина.

— А ты тоже с ними заодно? — спросил я.

— Еще чего! — он презрительно скривил рот. — Эти бандитские рожи самые грязные!

Я заказал стакан сока гуавы и сделал пару гейзеров через соломинку. Заметив, что он упорно таращится на меня и изо всех сил тянет дым, я предложил:

— Поделиться с тобой?

Сначала он немного смутился, на мгновение замялся, но наконец виновато усмехнулся и подвинул ко мне пустой стакан. Я налил ему половину своего сока гуавы.

— Я выпил стакан ананасового, стакан мангового, а гуавовый еще не пробовал. Я торчу здесь весь день, уже больше четырех часов, и все деньги пропил. Вообще-то собирался в кино, — сосал он сок гуавы, ухмыляясь.

— Чего ты тут впустую околачиваешься один?

— А куда идти? На улице жара мозги плавит! — он цыкнул языком.

— Пошел бы поплавать!

— Вчера был на бассейне Дунмэнь — народу как сельди в бочке, а вода вонючая! Вообще-то я планировал остаться дома и почитать романы о боевых искусствах. Эй, а ты занимаешься боевыми искусствами?

— Мой уровень ого-го! Я еще в начальной школе зачитывался «Героем с дикими гусями»!

— Ха-ха, я тоже только что дочитал «Героя», — захлопал он в ладоши. — Я живу в общежитии в Хэнъи, так каждую ночь прячусь под одеялом и читаю с фонариком, такой кайф! Как-то раз меня поймал большой урод У. Отобрал всего «Героя» и конфисковал. Большой урод У — наш воспитатель, весит не меньше двух сотен фунтов, едва заговорит — уже задыхается. Тычет в меня пальцем и орет: «Ах ты, паршивец, совсем не умеешь соблюдать правила!»

— Ты что, шанхайский шантрапак?

Он снова заливисто засмеялся.

— Ничуть! Совсем нет! — отчаянно затряс он головой, подпуская шанхайский акцент. — Моя мачеха — шанхайка, целыми днями тычет мне в лоб и орет: «Мелкий поганец! Мелкий поганец!» Говорит, если Хэнъи меня исключит, она сошлет меня в ту школу на горе Алишань. Слыхал, как ругаются шанхайские женщины? Их голоса тонкие, как скрежет стекла по железу! Как мачеха закричит, батя сразу затыкает уши и сбегает. А ведь он раньше был летчиком! Даже реактивный самолет орет не так оглушительно, как голос моей мачехи!

— А каким самолетом твой батя управлял раньше?

— Бомбардировщиком, B-25, вжух! — он изобразил рукой пикирующий самолет. — Теперь он дома кур разводит.

— Чего? — Из проигрывателя неслось во всю мочь творение Тома Джонса, музыка ревела так громко, что я расслышал не сразу.

— Кур разводит! — заорал он во весь голос. — У нас дома больше пятисот леггорнов!

Я неожиданно рассмеялся: по-моему, не было ничего комичнее пилота бомбардировщика, разводящего кур-леггорнов.

— У нас дома вонь стоит невыносимая, куриным пометом пахнет! Батя целыми днями яйца в курятнике собирает, а мачеха в комнате в маджонг режется. С утра до полуночи, с полуночи до рассвета. Угадай, почему мачеха не любит, чтобы я дома сидел?

— Ты хулиганишь и балуешься.

— Ничуть! Совсем нет! — он снова с улыбкой покачал головой. — Когда я дома, она проигрывает деньги. Всё потому, что я люблю читать романы о боевых искусствах. Читаю книги (шу) — и она проигрывает (шу). Говорит, что я приношу несчастье.

— Вестник несчастий, как тебя зовут?

— Чжао Ин: Чжао — как Чжао Цылун, Ин — герой.

— А меня все зовут А Цин.

— Который час, А Цин? — он потянулся к моим часам, чтобы взглянуть на циферблат, и тут же тяжело вздохнул: — Кошмар, всего половина четвертого, а мачеха опять режется в маджонг, велела заявиться домой не раньше восьми.

— Пойдем в кино, — предложил я.

Он долго шарил по карманам и наконец выудил пятиюаневую купюру.

— Когда уходил, у меня было пятьдесят, но в бильярдной проиграл двадцать. — Он снова высунул язык.

— Я угощаю, — сказал я.

— Правда?

— Пойдем на «Однорукого меченосца» в «Синьшицзе».

— Круто! — завопил он. — Обожаю фильмы про кунг-фу с Ван Юем, драки там просто отпад!

— Быстрее, — я поднялся на ноги. — Успеем на сеанс в четыре тридцать.

Мы выскочили из «Дикаря», побежали вприпрыжку, промчались по шумным улочкам Симендина и примчались в «Синьшицзе». «Однорукий меченосец» шел последний день, к тому же было воскресенье, поэтому все хорошие места давно раскупили. Нам достались лишь два билета на третий ряд партера. Сидя в креслах, мы задирали головы вверх: лица людей на экране казались огромными, вокруг все рубились и кромсали друг друга, кровь и плоть летели во все стороны, а мечи и клинки так и норовили рухнуть прямо нам на головы. Я купил пакетик вяленой говядины со специями, и мы с Чжао Ином принялись уплетать её, глядя, как Ван Юй кувыркается в небесах. Его движения были четкими и стремительными — настоящее кунг-фу, драки действительно завораживали.

— Надо бы снять продолжение, — сказал Чжао Ин, выходя из кинотеатра и всё еще находясь под впечатлением.

— Сам напишу сценарий для продолжения, — заявил я.

— И как ты его напишешь?

— Напишу «Безоружного меченосца» и отрублю Ван Юю вторую руку.

— Без рук-то чем мечом махать?

— Дурень, разве нельзя управлять ци? — усмехнулся я.

Чжао Ин тоже осклабил два больших резца и заливисто рассмеялся. Мы как раз переходили дорогу по «зебре», когда мимо промчалось такси и резко затормозило прямо рядом с Чжао Ином. Тот с размаху хлопнул ладонью по капоту так, что раздался звонкий удар, сложил два пальца, в точности копируя позу Ван Юя из фильма, и рявкнул на водителя:

— Эй! Младший герой здесь, не смей бесчинствовать!

Мы перебежали улицу, а вслед нам неслись ожесточенные проклятия таксиста. Часам к шести толпы в Симендине начали бурлить с новой силой. Мы петляли по оживленным улочкам и переулкам — всюду давка, духота и плотное человеческое дыхание. Мы наелись вяленой говядины, и во рту пересохло. Пошарив по карманам, я нащупал чуть больше двадцати юаней и купил в лавке с мороженым две красные фасолевые палочки. По палочке на каждого, мы двинулись по улице Учанцзе, с аппетитом погрызая лед, и неспешно добрели до набережной реки Даньшуйхэ в Симендине. Закатное солнце над рекой пылало алым шаром, словно полыхая на водной глади.

Участок у пятого водяного шлюза на дамбе реки Даньшуйхэ находился на самом краю шумного квартала Симендин. Многоэтажные дома тянулись досюда, а потом резко обрывались, сменяясь унылой полосой ветхих одноэтажных лачуг. Рассыпанные в беспорядке, они казались прижатыми высотками так сильно, что вот-вот качнутся и рухнут в воду. Шум и суета Симендина здесь внезапно стихали, уступая место запустению. Жители этих трущоб в основном промышляли торговлей лесом, и у близлежащего берега громоздились целые штабели длинных бревен. Все они побывали в воде, и их покрыл слой плесени. Перебравшись через бревна, мы с Чжао Ином взобрались на дамбу. Наверху было пусто и безлюдно, а внизу река Даньшуйхэ, казалось, охваченная пламенем того закатного шара-солнца, катила мутные валы, в которых искрились брызги. Над поселком Саньчжун на противоположном берегу висела тяжелая пелена черной угольной копоти, и дома расплывались темным пятном, будто на другом берегу навалили огромную гору грязного мусора. Вдалеке через реку раскинулся длинный мост Чжунсин, ведущий в Саньчжун. По нему туда-сюда сновали машины, похожие на вереницу черных муравьев. По реке пыхтел моторный баркас, доверху забитый углем, издавая тарахтенье. Огромный черный парус медленно надвигался на огненный шар заката у самого края неба.

— Какое красное солнце!

Взбежав на речную дамбу, Чжао Ин восторженно закричал и бросился вперед, навстречу закату. Ветер трепал полы его рубашки. На фоне багрового светила его точеная фигура резво прыгала по длинной насыпи. Добежав до конца дамбы, он остановился, обернулся ко мне и принялся задорно махать руками. Я поспешил за ним. Чжао Ин все еще тяжело дышал и со смехом произвел:

— Глянь-ка, кто-то рыбачит.

Неподалеку от отмели под дамбой торчали два удилища. Самого рыбака поблизости не было видно, а лески на удочках натянулись дугой.

— Рыбы здесь полно, я сам тут ловил, — сказал я.

— Правда? И какая водится?

— Караси, карпы, толстолобики — всё есть.

— И ты ловил рыбу?

— Конечно, столько раз натаскал.

— Не врешь?

— Как-то раз мы с Дивой пришли сюда и вытащили двух карпов с ладонь величиной.

— Ого, а жареный карп в соевом соусе — это же объедение! — улыбнулся Чжао Ин.

— Карпов поймать проще всего, вода здесь грязная, а их тут много.

— А на что ты ловишь?

— На дождевых червей, их прямо на берегу нарыть можно. Здесь такие жирные червмаки, с палец толщиной.

— Офигеть! — захлопал в ладоши Чжао Ин и уселся на дамбу. — Давай как-нибудь придем покопать червей и порыбачить, а?

— Идет, — отозвался я.

Я тоже присел и почувствовал, как в заднем кармане брюк во что-то уперся твердый предмет. Сунув руку в карман, я вытащил губную гармошку.

— Какая марка? — Чжао Ин заметил гармошку у меня в руке и тут же спросил.

— «Бабочка».

Я протянул ему инструмент.

— О, фирменная вещь, — Чжао Ин взял гармошку и повертел в руках.

— А ты умеешь на ней играть? — спросил я.

— Само собой! — Чжао Ин задрал голову, переполненный гордостью. — Я состою в школьном кружке гармонистов! В День молодежи я представлял нашу школу на конкурсе и даже занял второе место!

— Тогда сыграй что-нибудь, — попросил я.

— И что тебе сыграть?

— Какую песню ты учил в последнее время?

— Есть одна английская песенка: You Are My Sunshine. Слыхал такую?

— Ого, ты даже песни на басурманском знаешь!

— You are my sunshine

my only sunshine

You make me happy

When skies are gray

— пропел пару строк Чжао Ин, широко оскалившись.

— Нас ей научили американские священники в школе.

Чжао Ин бережно взял гармошку обеими руками, пару раз попробовал извлечь звук и заиграл. Играл он уверенно и плавно, точно выдерживая ритм и гармонию.

— А парень-то неплох! — воскликнул я, хлопая в ладоши, когда он закончил.

— Звучит эта гармошка просто потрясающе! — сияя, произнес Чжао Ин. — Раньше у меня была марка «Гогуан», тоже классная. Но я оставил ее в общежитии, и какой-то гад ее стырил! Меня чуть кондратий не хватил от злости, несколько дней в рот ничего взять не мог. Хотел купить новую, а мачеха знаешь что сказала? Потерял — и отлично, раз заведешь такую штуку, только учебу забросишь! Ну разве не бесит?

Чжао Ин вертел гармошку в руках, то поднося к губам и извлекая короткий звук, то протирая краем рубашки.

— Забирай ее себе, — сказал я.

— Правда? — Чжао Ин поднял голову, вытаращив глаза от изумления, и недоверчиво улыбнулся.

— Сыграешь еще одну песню — и тогда точно забирай.

— Без проблем! Что еще хочешь услышать?

— «Поиск сливы в снегу» сможешь сдуть?

— Еще бы!

Чжао Ин торопливо подцепил край рубашки, тщательно протер гармошку, дважды дунул в нее и затянул «Поиск сливы в снегу». Сев по-турецки на землю, он склонил голову, прижал гармошку к губам, и его руки мягко двигались вправо и влево, то сближаясь, то разводя ладони. Заходящее солнце окутало его, окрасив круглое лицо в багряные и яркие тона. Гармошка в его руках сверкала золотисто-красными бликами. Легкий вечерний ветерок, дувший с вод Даньшуйхэ, подхватил звонкие звуки и понес их вдаль. «Поиск сливы в снегу» — эту песню мы с Дивой разучили еще в школе, нас учила учительница У Нуаньюй. У Дивы был чудесный голос, он обожал петь и даже в ванной заливался песнями от души — наверное, это досталось ему от матери. У Нуаньюй очень любила Диву, говорила, что у него музыкальный талант, и устроила его в церковный хор Хуэйлинтан петь псалмы. По воскресеньям Дива надевал белоснежную робу, широко открывал рот, распевая псалмы, и выглядел ужасно комично. На прощальном вечере в средней школе У Нуаньюй вывела Диву на сцену исполнить «Поиск сливы в снегу», а сама аккомпанировала ему на фортепиано. Дива был в форме бойскаута, с повязанным на шее белым галстуком, закрепленным серебряным колечком, а его белое, как снег, детское лицо пылало от возбуждения. Он так волновался, что голос немного дрожал. Спустившись со сцены, он бегал за мной и допытывался: А Цин, как я спел? Да так себе, ответил я. Дива заливался потом от волнения: А учительница У сказала, что неплохо! Ты зря нервничал, у тебя даже голос дрожал. Ой-ой, — расстроенно топал ногами Дива. Да ладно, отлично! Спел очень душевно, прямо как великий Карузо, хлопал я его по плечу со смехом. Правда? — бегал за мной следом Дива. Правда ведь, А Цин? Не переживай ты так, Дива, говорил я. Дива, я что-нибудь придумаю. А Цин, я не хочу идти в профессиональное училище Датун, — сидел на речной дамбе Дива, крепко сжимая в ладони ту губную гармошку. Я хочу поступить в Национальное училище искусств. Ничего страшного, Дива, я понемногу все улажу. Но папа говорит, что музыкой на жизнь не заработаешь, — Дива опускал голову, ссутулив плечи, и еще крепче сжимал гармошку. Я что-нибудь придумаю для тебя, говорил я, погоди еще пару лет, как только я начну работать, я сам буду обеспечивать твою учебу. Но папа говорит, что музыканты голодают. Голова Дивы висела совсем низко, а заходящее солнце отражалось красным светом на зажатой в его руке гармошке. Не переживай, Дива, говорил я. Папа говорит, что после Датуна сразу можно устроиться на завод. Погоди еще пару лет, Дива. Я не хочу на завод, — голос Дивы дрожал. Когда я начну работать, я буду тебя содержать. А я хочу поступить в училище искусств. Погоди еще пару лет, Дива. В руке Дивы гармошка сверкала искрами огня. Дива. Дива. Затылок Дивы горел багрянцем под лучами заката. Дива, не переживай. Дива. Дива. Дива —

— Ай! — испуганно взвизгнул он.

Его руки отчаянно замахали. Я обхватил его сзади за плечи и крепко прижал к себе, зажав его тело в тисках. Моя щека уперлась ему в затылок. Мои руки напряглись до предела, так что заныли плечи. Он изо всех сил врезал мне локтем в ребра — от резкой боли я разжал объятия. Он отскочил, резко повернулся, и на его лице отразился панический ужас, а грудь часто вздымалась. Спустя мгновение со звонким стуком он швырнул губную гармошку мне под ноги и дрожащим голосом выкрикнул:

— Ты… что ты вообще удумал?!

Багровое солнце слепило глаза так, что я едва мог их раскрыть. Мне казалось, что вся кровь разом прилила к голове, в висках застучало, в ушах зазвучал непрерывный гул. В лучах заката я увидел, как испуганный Чжао Ин сорвался с места и в мгновение ока превратился в крошечную черную точку, исчезнувшую на том конце дамбы. На гребне дамбы было пусто, а на земле валялась губная гармошка, все еще отблескивая красным светом. Я наклонился, поднял ее и пошел вдоль берега в сторону моста Чжунсин. Огни ночной иллюминации на мосту уже зажглись, протянувшись над рекой Даньшуйхэ белой радугой. Я резко обернулся и увидел, как над Симендином раскинулась паутина неоновых вывесок, похожая на взметнувшуюся до небес разноцветную чащу.

http://bllate.org/book/27929/3384129