Готовый перевод Five Flavors of Fate / Пять вкусов судьбы: Специи любви: Глава 3

Лянь Хайчао, заметив, что юноша выглядит утонченно и от него не исходит кухонного чада — в отличие от других поваров, от которых вечно пахнет жиром, — тут же почувствовал облегчение. Заметив к тому же, что ногти у него подстрижены аккуратно и чисто, он благосклонно произнес:

— Твоя рыба в уксусе вышла неплохой.

Князь Вэй повернул голову к цзянши Суню и бросил:

— Наградить.

Цзянши Сунь подал знак слуге, и тот подошел, держа поднос, полный серебра: ровными рядами лежали серебряные слитки весом в один лян каждый. Цзянши Сунь взял один слиток и вручил его Цай Чунцину. Тот опустился на колени, поблагодарил за милость и принял награду.

Лянь Хайчао уже хвалил рыбу в уксусе, поэтому теперь не стал повторяться и перевел взгляд на блюдо с языками утки в нефрите:

— Как приготовлены эти языки утки в нефрите?

— Докладываю Молодому господину Ляню, сначала нужно забить пятьдесят уток...

Лянь Хайчао не любил слушать о кровавых подробностях забоя, поэтому слегка нахмурился:

— Короче.

— Слушаюсь. — Цай Чунцин запнулся, увидев, как Лянь Хайчао выбирает кусочек сельдерея, чтобы распробовать его, и понял, что вопрос был не об утиных языках. Он добавил: — Нефрит — это сельдерей и вымоченные сушеные стебли латука, томленые в крепком бульоне. Латук варится подольше, а сельдерей лишь слегка ошпарен кипятком.

— Немудрено, что они такие хрустящие, — не поскупился на похвалу Лянь Хайчао и взял еще кусочек латука.

Этот сушеный латук, известный также как «горная зелень» или «подношение императору», был частым гостем на дворцовом столе, и князь Вэй с детства привык к нему, не находя в этом ничего удивительного. Его куда больше привлекали утиные языки — он пробовал их раньше в ресторанчике семьи Цай и сегодня специально распорядился, чтобы Цай Чунцин приготовил именно их. В исполнении семьи Цай утиные языки получались особенно упругими, насыщенными и ароматными, и при этом — ни тени неприятного привкуса, что было большой редкостью. Уловив знакомый вкус, князь Вэй заерзал на месте. Однако есть утиные языки, не используя рук, было не слишком изящно, а Лянь Хайчао их не ел, и князю было неловко пировать в одиночку, чтобы не выглядеть бестактным. Князю Вэю пришлось сдержаться, и он, повернувшись к цзянши Суню, поторопил:

— Наградить, немедленно наградить!

Цзянши Сунь достал еще один слиток серебра и после того, как Цай Чунцин снова поклонился в пол, отдал его ему.

Цай Чунцин почтительно принял награду.

Лянь Хайчао еще раз похвалил побеги бамбука и суп из водяной травы, и князь Вэй каждый раз велел наградить повара, после чего позволил Цай Чунцину удалиться.

Князь Вэй не удержался и съел утиный язычок, не выплевывая мелкие косточки, а просто разжевав их и проглотив. Хоть это и было неудобно, он счел, что блюдо вышло даже вкуснее, чем он помнил.

Лянь Хайчао съел немного рыбы в уксусе и овощей, после чего отложил палочки. Князь Вэй понял, что тот наелся, быстро проглотил миску риса, чтобы заморить червячка, и велел убрать со стола. А те блюда, что готовил Мастер Лун, он распорядился раздать слугам.

Вскоре князь Вэй подал чай, и они с Лянь Хайчао продолжили беседу. Лянь Хайчао вновь заговорил о намерении отправиться в морское путешествие, князь Вэй пустил в ход всевозможные предостережения, и в конце концов Лянь Хайчао перестал настаивать.

Князь Вэй наконец успокоился. Заметив, что Лянь Хайчао утомлен, он проводил его в гостевые покои на отдых.

...

Цай Чунцин, заполучив четыре ляна серебра, в радостном возбуждении покинул резиденцию. Он не зашел на кухню, а прямиком направился к себе. Ранее цзянши Сунь предупредил их с Мастером Луном, что остаться в Княжеской резиденции сможет только один, а другого ван отправит восвояси. Служить в другом месте было бы куда хуже, чем при ванском дворе, поэтому, когда ван вызвал его, Мастер Лун, работавший с ним на одной кухне, то и дело одаривал его гневными взглядами.

Цай Чунцин сложил серебро в узелок, к тем пятидесяти лянам, что у него уже были. Пять ярких слитков, на дне каждого из которых было выбито: «Государственная казна, чистое серебро, десять лянов». Он провел пальцами по надписи, переполненный счастьем. Несколько дней назад, когда он нанимался на службу, он считал, что жалованье в триста вэней в месяц — это невероятная удача, кто бы мог подумать, что будут еще и такие щедрые награды.

В Княжеской резиденции он был не единственным поваром, и через два дня, когда подошел его черед брать положенный выходной, он попросил у цзянши Суня отгул и, не помня себя от радости, поспешил с деньгами домой.

Чтобы открыть свой ресторан, семья продала прежний дом и переехала в поменьше. Теперь, когда старший брат распродал и сам ресторан, вся семья ютилась в этом тесном домишке на западе города. Брат говорил, что учеба обходится очень дорого: одна книга стоит несколько лянов серебра. Раньше, когда он слушал подобные речи, работая вторым поваром в родном ресторане, он не придавал этому значения. Иногда, когда отец был занят и отсутствовал, Цай Чунцин брал на себя обязанности главного повара, и гости даже не замечали подмены. Порой они даже хвалили: мол, стало будто бы вкуснее, не сменили ли вы продукты? И от этих слов у него на душе становилось тепло. Работать в семейном ресторане было спокойно, пусть и без жалованья. Отец его не обижал, вечно приговаривая: если хочешь купить сладостей — попроси. Но ему уже двадцать лет, какие там сладости? За целый месяц он не тратил почти ни гроша, поэтому о деньгах и не задумывался, а слова брата пропускал мимо ушей.

Так продолжалось до тех пор, пока брат не продал ресторан, заявив, что хочет купить должность цзяншэна, чтобы потом, став чиновником, заботиться обо всей семье. Ресторан ушел за четыреста лянов, из которых триста ушли на взнос за должность, а остальные сто — брат сказал, что потратил на «подношения» нужным людям. Отец рассчитывал, что старший сын будет учиться и шаг за шагом дойдет до звания чжуанъюаня, но тот разом пустил с молотка всё наследство, отчего отец слег с тяжелой болезнью.

Только тогда Цай Чунцин осознал, что небо рухнуло. На лекарства для отца ушло всё приданое невестки, а двое племянников и племянница, будучи еще совсем малышами, вечно голодали. Вскоре последние десять с лишним лянов, что оставались в доме, растаяли, возникли долги, а брат так и не вернулся.

Цай Чунцин был вынужден воткнуть в волосы соломинку и продать себя в услужение. Все эти дни он не мог выбраться из Княжеской резиденции и только сейчас получил возможность навестить родных.

Он долго стучал в дверь, но никто не отзывался. Объятый страхом, он принялся колотить в дверь изо всех сил:

— Есть кто-нибудь? Это я, Чунцин!

Спустя некоторое время Цай Боли приоткрыл дверь, увидел его и поспешно втащил внутрь, заперев ворота.

Цай Чунцин был перепуган до смерти и дрожащим голосом спросил:

— Что случилось, брат?

Цай Боли бросил на него косой взгляд:

— Зачем так громко стучать? Еще разбудишь соседей, а мы и так в долгах по уши.

Цай Чунцин ответил:

— Все в порядке, наш долг всего двенадцать лянов, денег, что я принес, хватит, чтобы расплатиться.

В глазах Цай Боли вспыхнул алчный блеск:

— Ты принес деньги? Почему не сказал раньше?

Цай Чунцин кивнул и широким шагом направился вглубь дома:

— Как отец? Пойду проведаю его!

Цай Боли неотступно следовал за ним:

— Все по-прежнему.

Прошло всего несколько мгновений, и братья вошли в комнату Старика Цая. Цай Чунцин увидел, как отец, шатаясь, пытается приподняться с постели, и поспешил к нему, чтобы остановить:

— Отец, зачем же вы встаете? Скорее ложитесь!

http://bllate.org/book/27389/3326008