Готовый перевод The Eastern Depot Survival Guide / Руководство по выживанию в Восточной канцелярии: Глава 18

Каждый, кому довелось стать свидетелем этой сцены, испытал такой ужас, что глаза едва не лопались от гнева и боли.

Дунчан привык безосновательно фабриковать обвинения и творить бесчинства, и чиновники, и простой народ давно уже закрывали глаза на их злодеяния. Но происшествие в Академии Шанвэнь — столь редкое для этого мира и до крайности шокирующее — всё же оказалось тем, мимо чего люди не смогли пройти. В мгновение ока народное недовольство забурлило, по всем улицам и переулкам разлетелись написанные студентами обличительные трактаты О продажных злодеях и О льстецах-евнухах, а стопки петиций от цензоров заполнили Внутренний кабинет до отказа.

Но какой в этом толк?

Хотя в нынешнем году молодой император формально уже взял бразды правления в свои руки, у него не было надежной опоры, а сам он оставался слабым и одиноким.

Нэйгэ составляло проект резолюции, Гу Хун ставил киноварную печать, и те самые петиции с требованием покарать Гу Хуна в конечном итоге неизбежно оказывались прямо на его рабочем столе. То, что дозволялось увидеть юному императору, зависело исключительно от желания самого Гу Хуна.

Впрочем, по правде говоря, Гу Хун никогда не задерживал петиции против себя самого. Обычно он собирал их все до единой и целиком передавал императору. Вот только государь страшился его влияния и всякий раз неизменно заявлял, будто даже не взглянет на них, а Гу Хун волен поступать с ними по своему усмотрению.

Гу Хун, разумеется, не собирался поступать с ними как попало — он неизменно приказывал складывать их увесистыми пачками прямо под письменным столом молодого императора.

А станет ли император их читать?.. Разумеется, станет. Украдкой, тайком, а дочитав, старательно возвращал всё в прежний вид. Какая жалость: порядок наводился настолько идеально, что это лишь облегчало поиск изъянов — в конце концов, разве не мудрено было споткнуться или случайно сдвинуть что-то с места на полу у угла стола, где целыми днями взад-и-вперед расхаживали и император, и евнухи?

Ах, Гу Хун порой и сам досадовал: молодой император взрослел непростительно медленно, ему уже минуло больше десятка лет, а делами он всё еще вел себя донельзя опрометчиво.

Тот распорядитель по имени Лю Шаньчэн больше не показывался.

Новый распорядитель по имени Ши Тье в эту самую минуту бился лбом о каменный пол в мрачном, смердящем темницей подземелье Дунчана, издавая гулкие звуки при каждом ударе. Его лоб раз за разом с размаху врезался в усыпанную щебнем и песком землю, и было неизвестно, чья это кровь оставалась на полу — то ли многолетняя, застарелая боль томившихся здесь годами узников, либо свежая кровь со лба самого распорядителя.

Гу Хун сидел в широком кресле, позволяя Ши Тье беспрепятственно колоть лбом пол прямо у его ног.

Даже в столь тесном, пропитанном зловонием и совершенно отрезанном от естественного света подземелье Гу Хун выглядел расслабленным и непринужденным — пожалуй, здесь ему было куда уютнее, чем в любом другом месте.

Ши Тье продолжал бить поклоны, без конца бормоча что-то вроде: Благодарю Евнуха-распорядителя за великую милость, этот раб в этой жизни, в следующей и в посмертной станет быком и конем, превратится в каменную скамейку под ногами Евнуха-распорядителя, лишь бы отплатить за добро, благодарю Евнуха-распорядителя за то, что отомстил за моих младших сестер, благодарю Евнуха-распорядителя за поимку злодеев и возвращение нам справедливости...

Он уже собирался нанести очередной гулкий удар лбом, как Гу Хун внезапно приподнял ногу и уперся носком сапога ему в лоб:

— Хватит, перестань стучать. К тому же всё это делалось не только ради твоей семьи.

К деревянной раме был привязан ректор Академии Шанвэнь У Цайдэ. Обладавший утонченной внешностью ученого мужа, он в мирное время всегда улыбался, производя впечатление человека мягкого и добросердечного.

Студенты отзывались о нем исключительно с восторгом, утверждая, будто он дорожит талантами пуще собственной жизни, никогда не смотрит на достаток и бедность и больше всего на свете любит продвигать одаренных юношей.

В этот момент он с головы до ног был покрыт кровью и грязью, растеряв всякое подобие благообразного и дружелюбного мудреца. Испытывая невыносимую боль, он скатился до грубой брани.

Оскалив окровавленные зубы сквозь неплотно сошедшиеся челюсти, он сорванным горлом истошно завопил:

— Гу Хун! Песья тварь в евнуховом платье! Чтоб ты подох в муках! Я проклинаю тебя, проклинаю на вечное погружение в восемнадцатый слой ада!

Гу Хун сперва насмешливо фыркнул.

А затем громко рассмеялся, и его смех, раскатываясь по узким коридорам темницы, походил на заунывный вой призраков, от которого стыла кровь в жилах.

— Я? Пододохну в муках? — отсмеявшись, медленно проговорил Гу Хун. — Разве это не само собой разумеется?

Когда он выбрался из подземелья, уже совсем стемнело.

Гу Хун на мгновение потерял счет времени и вдруг сообразил, что не знает, куда ему идти.

Мин Ту тихо произнес рядом:

— Евнух-распорядитель, изволите ли сегодня направиться в Книгохранилище?

Гу Хун ответил:

— Не пойду.

Пройдя несколько шагов и вернувшись во внутренний двор, он тем не менее направился как раз в сторону Книгохранилища.

Внутри царил непроглядный мрак, не было видно ни единого огонька.

Мин Ту знал установления Гу Хуна и послушно остался караулить снаружи, устроившись на ветвях дерева.

Прихватив с собой фонарь, Гу Хун толкнул дверь. Войдя внутрь, он достал из фонаря свечу и, склонившись над столом у переднего окна, принялся одно за другим зажигать масляные светильники.

Столешница мгновенно озарилась светом.

На ней был в беспорядке раскинут томик Записей об управлении равновесием, а рядом лежала стопка исписанной кривыми, неуклюжими крупными иероглифами бумаги, где каждый следующий почерк был безобразнее предыдущего. Во многих знаках недоставало черт, отчего и без того неказистые иероглифы выглядели еще более вычурно и чужеродно.

Чжэн Юйчжи возомнил себя умнее всех.

В детстве покойный император неизменно заставлял Гу Хуна переписывать книги. Когда объемы становились слишком большими, он тоже начинал изобретать способы увильнуть от работы: в те времена он поступал точно так же, как Чжэн Юйчжи — в сложных иероглифах пропускал пару черт, а в тех, что давались еще труднее, и вовсе выводил лишь примерный силуэт, рассчитывая на то, что сам-то он в любом случае разберет написанное. Он ставил на то, что покойный император не станет столь придирчиво выверять каждый выписанный им знак.

Гу Хун тогда проиграл.

Покойный император не стал его отчитывать, но зато удержал подле себя и весь день напролет читал ему назидания.

С той поры Гу Хун больше никогда не позволял себе подобных ленивых выхолок.

Глядя на исписанные каракулями листы бумаги, Гу Хун едва не сжег их все дотла в едином порыве гнева.

Этот Чжэн Юйчжи — чем дольше он на него смотрел, тем сильнее раздражался.

Стиснув в пальцах эти злосчастные листки, Гу Хун перевел взгляд на черную лаковую ширму у заднего окна и внезапно обронил:

— Шуан Мин, о Шуан Мин, в ту ночь тебе не следовало позволять ему оставаться.

Конь бьет хвостом, вздымает клинки

Руководство по выживанию в Дунчане, правило 12: Пожалуйста, не используйте идентификатор Лю Шаньчэн. Обладатели данного идентификатора, немедленно смените имя. Если сменить имя невозможно, попробуйте еще раз. Если же имя по-прежнему не меняется, дорогой игрок, всё, что вам остается — это молиться.

Глава 13

Очень чистый, отзывающийся детскими нотками голос.

Именно таким был истинный голос Гу Хуна. Он попал во дворец совсем малым ребенком, и с отроческих лет до нынешней поры его голос больше не менялся. Он так и не прошел через период ломки голоса, поэтому его тембр навсегда остался звонким и чистым.

Вот только в нем начисто отсутствовала властность.

В детские годы он этого не замечал, но позднее, по мере того как покойный император всё сильнее полагался на него, а власть в его руках росла, говорить прежним голосом стало означать неизбежную потерю авторитета перед людьми.

Тогда он попытался нарочно изменить манеру речи, искусственно занижая голос, придавая ему глухие, хрипловатые нотки — лишь такая речь казалась суровой и внушающей трепет. Шли годы, и он сам почти забыл свой настоящий голос. Наверное, даже во сне Гу Хун не забывал приглушать горло.

В ту ночь, когда Чжэн Юйчжи отворил двери Книгохранилища, Гу Хун и сам толком не понимал, чем руководствовался, позволив ему остаться и заговорив при этом собственным голосом.

Как же опрометчиво он поступил.

Гу Хун отбросил исписанные листы и единым взмахом рукава задул свечи на столе. Он действительно опасался, что не сдержится и предаст огню этот заслуживающий кары стол вместе со всей той мерзкой макулатурой, которую начертал заслуживающий смерти Чжэн Юйчжи.

Ориентируясь по лунному свету, в наступившей темноте он подошел к собственному рабочему столу.

Здесь он держал всего два светильника.

Они освещали лишь ту самую незаконченную рукопись Записей об управлении равновесием, лежащую на столе. Когда он сидел здесь, в лучах света тонули лишь его сжимающая кисть рука да белые листы бумаги, в то время как сам он целиком погружался во мрак.

Пожалуй, в глубине души Гу Хун и сам чувствовал, что принадлежит к тем людям, которым не суждено выйти на свет.

Человек вроде него, создающий книги... Его дурная слава наверняка навлечет тень и на этот труд.

Слова и истины были неповинны. Раз они чисты, так пусть же не будет в них самого Гу Хуна?

На самом первом завершенном томе Записей об управлении равновесием он сначала вывел собственное имя, но позже замазал его и заменил на свое второе имя — Шуан Мин. Однако перед тем как отнести книгу во дворец для юного императора, он снова засомневался.

Поразмыслив на все лады, он среди ночи переписал весь труд заново, не оставив на нем уже никаких имен, и лишь тогда вручил его государю.

А тот первый экземпляр, где красовались два иероглифа Шуан Мин, он небрежно швырнул А Мин.

Эта девчонка А Мин отличалась невероятным умом, схватывала на лету любые слова, но имела одну слабость — на дух не переносила чтение книг. Быть может, ее слишком баловали, но в ней сквозила некоторая надменность: прикрываясь собственной эрудицией, она презирала все книжные прописные истины. Впрочем, рассуждая о стратегии управления государством, она порой высказывала весьма здравые суждения. Беда была лишь в одном: чужих мнений она воспринимать не желала. С определенной точки зрения это сулило мало хорошего.

Что же до экземпляра, который в данный момент изучал Чжэн Юйчжи, то его Гу Хун набросал наскоро, оставив для собственного повседневного чтения.

Кто во всей резиденции, кроме самого Гу Хуна, осмелился бы ступить сюда? Тем более посреди глубокой ночи. Только этот безмозглый Чжэн Юйчжи мог клюнуть на удочку и позволить А Мин одурачить себя, притащив его сюда.

Этот самый Чжэн Юйчжи в разговорах до боли напоминал А Мин — такой же непутевый, хотя при ближайшем рассмотрении в его словах порой проступал здравый смысл.

И снова этот Чжэн Юйчжи!

Кончик кисти Гу Хуна сорвался, уронив каплю туши и запятнав чистый лист бумаги.

Он неизменно, помимо собственной воли, возвращался мыслями к Чжэн Юйчжи! Разъяренный, он смял бумагу в комок и с размаху швырнул ее в ширму, издав громкий шлепок.

Поначалу, когда он вырвал Чжэн Юйчжи из рук Цзиньивея, зная о прежних делишках Чжэн Юйчжи в юные годы, он искренне полагал, будто тот принадлежит к числу самых презираемых им людей — заносчивых, надменных, тупых, бездарных и берущихся не за свое дело.

Именно поэтому поначалу Гу Хун испытывал к Чжэн Юйчжи лишь желание потешиться и поиграть с ним.

Он смутно негодовал оттого, что у столь авторитетного и преданного долгу Синь Чуаня родился столь никчемный сын.

Однако после общения лицом к лицу Чжэн Юйчжи оказался вовсе не таким, каким он его представлял.

Он и впрямь был глуповат, вечно творил всякие глупости, но при этом порой изъяснялся на редкость здраво, хотя даже в здравых речах продолжал нести чушь. К тому же он проявлял такую простодушную наивность, что к нему невозможно было придраться, и любое бранное слово в его адрес отзывалось так, словно сам говорящий превращался в законченного злодея.

К счастью, Гу Хун давным-давно записал себя в законченные злодеи, а потому ругался без малейших угрызений совести.

Ну надо же было уродиться такому человеку! Настолько бестолковому, что, устраивая собственный пир, он умудрился не допустить мысли, что кто-то явится отравить его? И не раздумывая заслонил его собой от чаши с отравленным вином! Разве до этого Гу Хун относился к нему хорошо? Разве баловал его приветливыми взглядами? Какого черта ему было лезть не в свое дело!

Впрочем... Юйчжи, Юйчжи... Какое прекрасное второе имя.

При столь великолепном втором имени — и столь легкомысленное поведение!

Держащаяся на весу кисть, с которой капала тушь, медленно поплыла вверх и легко коснулась губ.

Было трудно понять, в который уже раз ему снился этот кошмар.

С десяток жутких демонов, сплошь покрытых кровоточащими ранами и омытых потоками крови, синхронно повернули головы, уставившись на него взглядами, полными невыносимой боли.

Подобное зрелище было поистине ужасающим.

http://bllate.org/book/25641/3058709

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь