Готовый перевод Farm It, You Bastards / За работу, остолопы: Фермерские будни в другом мире: Глава 7

Обед выдался на славу: обычно невозмутимый и спокойный Цяньцю выглядел как-то испуганно и встревожено.

Неужели до него наконец дошло, что он всего лишь раб, и он начал относиться ко мне с таким же благоговением, какое показывают по телевизору?

Если подумать, я ведь и правда не совершил ничего выдающегося. Если снять эту оболочку, я прекрасно знаю, чего стою на самом деле. Уверенности истинного владыки, способного презреть весь мир, у Мин Вэй отродясь не было, а у меня и подавно.

– Цяньцю, что с тобой? – спросил я, покусывая кончик палочки для еды.

– Император, это не со мной… Это вы… Вы натворили бед!

– Я? Каких еще бед?

И вообще, пусть Мин Вэй и позволял себе со мной общаться на равных, ведя себя с придворными просто и без всякой кичливости, но чтобы я — и натворил бед?

Цяньцю покачал головой с видом человека, который уже на всё махнул рукой.

От этого предчувствия бури веяло чем-то крайне зловещим.

– Только не говори, что кто-то взбунтовался, или того хуже — началась война!

– Император изволит шутить. Не говоря уже о том, что Великая Суй сильна и могущественна, даже если бы и вправду настал день, когда пришлось бы воевать, это не великая беда — ваши подданные сами разделят с вами это бремя. Но на сей раз вы…

– Война — и не великая беда?!

Да вы издеваетесь! Это же вопрос жизни и смерти для всей страны, государства и народа! Истинно говорят: каков хозяин, таков и слуга. Только у такого господина, как Мин Вэй, мог завестись слуга, начисто лишенный здравого смысла и беспокойства о будущем!

– Сегодня император избили господина канцлера, да так жестоко, что смертельно оскорбили его. Учитывая нрав канцлера, он не успокоится, пока не перевернет весь двор вверх дном.

– Тьфу…

Я выплюнул глоток супа и бросил на Цяньцю косой взгляд:

– По-твоему, это и есть великая беда? А что такого я сделал? Он сам напросился! Как он посмел выказывать неуважение к монарху, он смел… да как он вообще смел…

– Кажется, этот раб проявил небрежность и забыл предупредить господина канцлера, что император теперь изволит играть в невинность…

– Играть? Кто тут играет?!

Я повернулся к проплывавшим за окном облакам и едва не разрыдался.

– Господин канцлер никогда прежде не проявлял такой инициативы. Разве нынешний случай — не то, о чем император так долго и страстно мечтал? Кто бы мог подумать, что реакция вашего величества окажется столь неожиданной, что вы даже не постеснялись потерять лицо господина канцлера…

Он взглянул на меня и, заметив, что я слушаю вполуха, повысил голос:

– Вашему величеству лучше отправиться в Резиденцию канцлера и принести извинения до наступления ночи…

– Извинения?! Вы с ума сошли?! Если уж кому и извиняться, так это ему передо мной! Ни за что не пойду, и не просите!

– А ваше величество всё еще хочет выращивать овощи?

– Свет клином на нем сошелся, что ли?!

– Но все дела государственной важности находятся в его ведении. Если он намелкнет чистым сотням придворных чиновников начать саботировать работу, боюсь…

– Саботировать? Да как он смеет пренебрегать своими обязанностями?!

– Ну, до откровенной халатности дело не дойдет. Зато император наверняка забыл, что он гарантированно сделает три вещи. Во-первых, отправится пить чай к князю И. Если об этом узнает наставник наследника, а у господина наставника натура подозрительная, он снова затянет песню о том, что вашему величеству пора избавиться от князя И. Если вы не предпримете мер, ее старушечье величество может самолично отправить людей расправиться с ним.

Во-вторых, он вернет все доклады императору на личное рассмотрение. Сколько мемориалов ваше величество утвердило с момента восшествия на престол, и скольких видов они были? Если из-за задержки пропадет срочнейшее донесение государственной важности, вам, ваше величество, придется расхлебывать это в одиночку — такую ношу вам не осилить.

В-третьих, и это самое страшное, он наверняка снова соберется с сановниками, чтобы урезать расходы на содержание внутреннего двора… Император, вы же всё еще должны этому рабу жалование за пять лет! Ваше величество докатились до такой нищеты именно потому, что уже несколько раз выводили его из себя. На этот раз вы перегнули палку, подняв на него руку при всех. Этот раб полагает, что в его арсенале найдется парочка куда более жестоких методов…

– Ладно-ладно, к чему столько драматизма? С чего бы мне его бояться?!

Я потер подбородок, обдумывая ситуацию. Князю И и без того досталось хуже некуда; хоть я и не святой, но смотреть, как и без того несчастного человека загоняют в еще большую могилу, мне не хотелось. К тому же мемориалы и прочие бумаги я трогать попросту не смел — мне по-прежнему приходилось, подобно Мин Вэю, полагаться на их помощь в поддержании этого мирного порядка.

А что до расходов внутреннего двора… Если их еще урезать, мне что, вообще голодать придется?

И пусть я уже не планировал питаться из Императорской кухни, но ведь не есть буду я один, а сэкономить на этом копейки. К тому же во внутренних покоях толпа народу! Все они — женщины, а уж на женских нуждах экономить нельзя ни в коем случае, на чем бы другом ни урезали расходы! По отношению к женщинам я всегда считал себя наделенным истинно мужским самосознанием: их нужно лелеять, жалеть и защищать, даже если в этой жизни мне вряд ли судится кого-то полюбить.

Цяньцю уже собирался продолжить свои нравоучения, но я поднял руку, останавливая его:

– Хватит. В конце концов, нет ничего такого, чего нельзя было бы стерпеть. Раз надо извиняться — пойду и извинюсь! Мужчина должен уметь и прогибаться, когда нужно, и распрямляться. Не стоит наживать врага из-за такого вздорного мелкого людишки!

Не успел я договорить, как Цяньцю зажал мне рот ладонью:

– Осторожнее, у стен есть уши. Если это дойдет до слухов и вернется к господину канцлеру, неприятности станут еще хуже прежнего.

– Ладно, я пошел.

– Погодите…

– Что еще?

– Вашему величеству следовало бы искупаться и сменить одежды, прежде чем отправляться в путь…

– Искупаться и сменить одежды?! Ты думаешь, я в буддийский монастырь на молитву собираюсь?!

– Император, вы сами только что говорили — нет ничего такого, чего нельзя стерпеть. К тому же вы полдня прогуливались по Императорскому саду, наряд уже пора освежить…

– Ладно-ладно, пусть будет по-твоему.

Резиденция канцлера находилась неподалеку: стоило миновать парадную улицу и завернуть за пару углов, как мы уже были на месте.

Сидя в паланкине, я то и дело приподнимал занавеску, разглядывая окрестности: на улице то туда, то сюда сновал народ, и каждый щеголял в роскошных одеждах верхом на норовистых скакунах.

А в паре таверн наперебой витали аппетитные ароматы — да такие, что чувствовались за версту.

Глядя на малую толику, можно судить о целом: эта Великая Суй и вправду процветала!

Меня охватила глубокая меланхолия: почему я угодил в тело столь никчемного, заносчивого императора-слизняка? Родиться здесь простым крестьянином — и то было бы великим счастьем!

Резиденция канцлера.

О боги, да это же грабеж среди бела дня!

Это… это же до чего вызывающе роскошно!

Глядя на архитектурный ансамбль резиденции канцлера, а затем мысленно вспоминая дворец, я понимал: старые императорские покои, наверное, уже добрый десяток лет не видели никакого ремонта!

Человек с такими замашками, этот канцлер, хоть в телесериалах, хоть в романах, хоть в уличных байках непременно числился бы в разряде нечистых на руку продажных чинуш, кончивших свои дни в преисподней! Не говоря уже о том, что этот тип вовсе не ставил монарха ни в грош и легко мог подавить самого императора…

И при этом он жил припеваючи, обладая властью, способной затмить солнце.

В моей голове мелькнула шальная мысль: неужели Мин Вэй позволял ему помыкать собой и даже страстно желал его именно потому, что тот был богат, влиятелен и чертовски хорош собой?!

Когда я наконец предстал перед господином канцлером, он восседал на кресле из желтой груши, согнув одну ногу в колене и небрежно закинув на него руку. Синяк под глазом, судя по всему, уже был смазан мазью, а поверх него красовалась черная повязка, что, однако, ничуть не убавило его надменного вида.

Я изо всех сил старался сдержать смех и не выдать себя перед лицом собственного шедевра.

Мысленно представив его в двух черных повязках сразу, я чуть не сорвался — уголки губ так и норовили разъехаться в улыбке.

Пришлось сделать вид, будто я просто читаю заготовленную Цяньцю речь с глубоким драматическим выражением лица. Канцелярский мозг никак не реагировал, продолжая невозмутимо листать книгу. Я устроился рядом, украдкой поглядывая по сторонам — болтать о постороннем не осмеливался, поскольку нрав этого канцлера я еще не до конца раскусил, так что дружелюбная улыбка казалась самым надежным вариантом.

Вскоре слуга принес ему пиалу с лекарством. Насколько мне было известно, с малых лет он рос болезненным ребенком, выросшим на отварах — ежедневно ему приходилось выпивать по огромной пиале горькой микстуры, а во время болезней лекарства и вовсе заменяли ему еду.

Подумать только, какое несчастье.

Глядя на то, как он отчаянно уворачивается от пиалы с лекарством, словно малый ребенок, я находил это забавным.

Пить не хочется, а деваться некуда.

Изящные брови ссутулились в хмурый узел, он то и дело мотал головой из стороны в сторону, не позволяя слуге поднести пиалу к губам.

Так продолжалось несколько раз, пока они не умудрились расколоть две или три пиалы с горьким отваром.

Похоже, пить эту гадость он ненавидел всей душой.

– Кхе-кхе, дорогой подданный Су, видишь ли… лекарство на самом деле пить не так уж сложно…

Его персиковые глаза сузились, превратившись в изогнутые мясницкие ножи, он одарил меня парой убийственных взглядов и процедил:

– О? Неужели у вашего величества есть какой-то чудодейственный способ?

Я смущенно опустил голову и ерзаем переместился в кресле:

– Достаточно думать не о том, что это лекарство, а о крови человека, которого ты ненавидишь больше всего на свете. Смотришь — и проглотить станет куда проще, хе-хе…

Я надеялся вызвать у него отвращение, чтобы ему расхотелось пить эту дрянь еще сильнее.

Кто же знал, что он застынет на мгновение, а затем с видом человека, постигшего великую мудрость, молча примет пиалу. Медленно поднеся её к губам, он скосил свои чарующие персиковые глаза на меня, после чего запрокинул голову и единым духом осушил горький отвар до дна. Передав пустую посуду слуге, он даже облизнул губы с таким видом, будто не распробовал как следует:

– Надо же, кровь дракона оказалась на удивление сладкой… Благодарю за ценный совет, ваше величество!

Я…

Выражение моего лица в тот момент должно было быть поистине великолепным, иначе этот негодяй не стал бы откидываться на спинку кресла с таким хохотом, что чуть не опрокинул мебель.

Негодяй.

Чистокровный негодяй без всяких оправданий.

Убедившись, что настроение у него прекрасное, я поднялся, собираясь возвращаться во дворец, но он окликнул меня:

– Не уходи сегодня. Останься ночевать у меня!

– Чего?!

Он положил руку мне на плечо, пальцами приподнял за подбородок и заглянул в глаза тем самым единственным уцелевшим глазом, не скрытым повязкой:

– Ты же вымылся до блеска, да еще и нарядился в самый свежий костюм. Последние несколько месяцев вел себя послушно, да и похудел так сильно, что личико стало совсем крошечным… Раз подготовился столь основательно и выглядишь превосходно, я так уж и быть удовлетворю твое желание!

Ну вот, опять это снисходительное выражение лица.

Ах ты ж, Цяньцю, паршивец! Вернусь — я с тебя шкуру спущу за такое!

– Я забыл закрыть окно в спальне, мне нужно бежать!

Сбросив его руку с плеча, я стремглав бросился к выходу.

Но он снова ухватил меня за воротник сзади, и его насмешливый голос раздался прямо над ухом:

– Ого, когда это ты успел обучиться искусству отступления ради наступления? Только учти, у меня нет терпения играть в твои игры. Пока я еще расположен к этому, ступай-ка в постель и ложись как положено!

– Не нужно, не хочу я… – замахал руками я, пытаясь вырваться.

Его хватка усилилась, воротник больно впился в горло, заставляя запрокинуть голову. Прижавшись к самому моему уху, он шепнул:

– Что? Все еще дуешься на меня? Да, в последние месяцы я уделял тебе не так много внимания, но ты же знаешь, как я загружен — все дела требуют моего личного участия…

– Н-нет, что вы, как я могу на вас дуться!

– Я знаю, что ты был недоволен тем, как я вел дела последние два года, но поверь, всё это ради твоего же блага. Если каждый вокруг увидит, что даже такой человек, как ты, способен преспокойно править страной, желающих завладеть твоим троном станет только больше…

– …

Но твоя политика самоограничения и вечных лишений буквально довела Мин Вэя до самоубийства!

Он родился в императорской семье и с младенчества носил в себе природную гордость, а твоё вечное высокомерно-снисходительное отношение лишило его даже остатков былого царственного величия. В конце концов у него действительно не осталось ничего.

Его рука грубо повернула мое лицо к себе, и я услышал его мягкий шерог:

– Будь хорошим мальчиком, останься.

У меня было смутное предчувствие: если я останусь здесь сегодня, мой конец окажется точь-в-точь как у Мин Вэй.

Потому что я знал: пусть даже в прошлой жизни моё сердце уже было занято кем-то другим, со временем, от долгого и тесного общения, я бы неизбежно оказался не в силах сопротивляться силе этих персиковых глаз.

В конце концов, еще до того, как в Императорском саду он позволил себе вольности по отношению к моим чувствам, его потрясающая красота уже заставляла моё сердце замирать от восхищения.

Слишком ослепительная красота, в чьем облике сквозило нечто неземное — то ли бессмертного, то ли демона, но при этом до боли живого человека.

В сердце Мин Вэя жил княй И, однако он же крутил двусмысленные романы с Су Хэ. Думаю, причина крылась именно в этом — от такого просто невозможно спастись. То, что люди зовут верностью, на поверку оказывается лишь счастливой случайностью: им просто посчастливилось не повстречаться с искушением смертельной силы.

Вернувшись во дворец, Цяньцю бросил мне одну-единственную фразу:

– Извольте расхлебывать кашу сами.

И удалился, даже не потрудившись приготовить мне ужин.

И всё потому, что во второй половине дня, пока я усердно отбивался в Резиденции канцлера, глаза господина канцлера обрели идеальную «симметричную красоту»!

Хотя на этот раз винить меня во всем было бы несправедливо — он сам вел себя странно. С чего вдруг изображать такое омерзение к Мин Вэю, и при этом находить в себе силы обнимать человека, который ему якобы неприятен?

Сидя в одиночестве в пустых покоях, я погрузился в раздумья, как вдруг перед глазами материализовался Мин Вэй.

– Ты сегодня навещал его? Вы… переступили черту?

– Не переживай, твоего любимчика я пальцем не тронул, – поддразнил я его, намеренно выделив интонацией последние четыре слова.

– Больше не ходи к нему. Ты ему не ровня.

После вчерашней порции насмешек его речь стала звучать гораздо взросленее и осознаннее.

– Просто помни о моем старшем брате. Только он никогда не причинит тебе вреда и будет любить тебя всем сердцем. И еще — постарайся сделать так, чтобы он не узнал о твоих визитах к Су Хэ. На самом деле он умеет по-настоящему страдать и чувствовать боль от предательства.

Я откинулся на постели навзничь и перевел взгляд на фантома:

– Скажи честно, кого из них ты любил на самом деле?

– Разве это имеет значение? Всё равно ни с тем, ни с другим мне не суждено обрести покой.

С этими словами он растворился в воздухе.

Я ворочался с боку на бок, но сон никак не шел.

В конце концов, глядя в пустоту потолка, я прошептал:

– Пожалуй… я попытаюсь полюбить его! Если уж таково твоё заветное желание.

http://bllate.org/book/25336/3020402