Готовый перевод The Sickly Husband Is the Prime Minister / Мой муж — немощный первый советник: Глава 4

Раздался скрип: — Ик! — дверь хижины отворилась. Во мраке Жун Янь резко открыл глаза, и, лишь увидев того, кто вошел, чуть расслабился, переключившись на мягкий тон.

— Ты пришел.

Он еще не договорил, как ко лбу прикоснулась рука — ее ладонь была сухой и теплой. Раздался голос Нин Чанфэна:

— Отчего ты так сильно вспотел? Где болит?

Жун Янь покачал головой:

— Ничего страшного, должно быть, приснился кошмар.

С этими словами он попытался приподняться, но, на беду, тело его было слишком слабым — потратив все силы лишь на то, чтобы приподнять торс, он обессиленно рухнул обратно.

Нин Чанфэн поспешно помог ему сесть, а затем подтянул одеяло к самой груди, страшно боясь, как бы тот не простудился.

— Сегодня повезло: в горах раздобыл несколько яиц, как раз сварю тебе яичную кашицу, — Нин Чанфэн поднял пиалу, но заметил, что Жун Янь слегка опустил глаза и о чем-то задумался.

— Жун Янь?

Тот лишь тогда опомнился, быстрым движением спрятал эмоции во взгляде и через силу улыбнулся Нин Чанфэну, принимая кашицу:

— Большое спасибо.

В прошлой жизни, выполняя задания, он видел много таких улыбок. Вынужденных, исполненных предельной осторожности… угодливых другим, но не приносящих радости себе.

Цзин Тайлань, сдерживая слезы, осторожно зачерпнул щепотку чистящего порошка и бросил в миску.

Затворив дверь, он легко выдохнул и заметил у кадки с водой крошечную фигурку: встав на табурет, малыш зачерпывал воду.

Цзин Тайлань едва дорос до кадки, встав на табурет, а черпак оказался больше его личика; зачерпывая воду, он расплескал добрую половину, но все же упорно продолжал переливать её в таз.

Сказав это, он убежал, словно спасаясь бегством.

Он опустил порошок в воду, чтобы тот размок, затем принялся тереть, и появилось много пены. После этого он погрузил миску в мыльную воду и протер тряпкой — тасaк тотчас же засияла чистотой.

Цзин Тайлань поднес руку к носу и принюхался: запах застарелого жира до того разил, что его едва не вытошнило. Он никак не мог взять в толк, почему крольчатина, от которой исходил столь восхитительный аппетитный аромат, после погружения в воду стала пахнуть так отвратительно. Его губки задрожали, а уголки глаз покраснели.

В комнате внезапно воцарилась тишина.

И впрямь маленький господин из богатого дома — если он вообще знал, что после еды надо мыть посуду, это уже говорило о строгом воспитании.

Нин Чанфэн подошел и помог ему доверху наполнить кадку водой.

Если он даже с такой малостью не справится, неужели его прогонят?

Долгое время Жун Янь лишь тихонько отозвался — хорошо, после чего в комнате больше не раздавалось ни звука.

Никакой реакции.

Малыш обеими ручонками вцепился в засаленную большую глиняную пиалу и несколько раз полоснул её в чистой воде. Вытащив посудину, он поднес её к лунному свету и заглянул внутрь: та по-прежнему оставалась жирной. Тогда он принялся тереть её пухлыми пальчиками, но от этого становилось только грязнее — жир лишь сильнее облепил его руки, ни в какую не желая отмываться.

Ему с отцом уже некуда идти. Что, если их выгонят? Вдруг их снова, как в прошлые разы, станут перепродавать с рук на руки, словно скотину, и будут бить до тех пор, пока кто-нибудь из них не умрет?

У ребенка не было задних мыслей, все его помыслы и тревоги отражались на лице, и Нин Чанфэн мог прочесть его насквозь. К мягким пухлым малышам он неизменно испытывал слабость, а потому вытащил из кухни горсть чистящего порошка, положил перед Цзин Тайланем и ободрил:

— Попробуй вот этим.

Мальчик растерянно посмотрел на Нин Чанфэна, всем своим видом выражая желание о чем-то спросить, но не смея.

— Большое спасибо, — молочным голоском поблагодарил Цзин Тайлань и закатал рукава, готовясь мыть посуду.

Нин Чанфэн не удержался и обернулся: Жун Янь, держа в руках большую грубую пиалу, молча и неторопливо ел яичную кашицу, темные пряди падали с плеч, полуприкрывая его напоминавший белые снег и нефрит профиль… Не зная, как это и описать, Нин Чанфэн вдруг почувствовал, что сказал лишнего.

Поэтому он кашлянул:

— Ешь давай.

Его улыбка освещала всю комнату, но Нин Чанфэну отчего-то стало не по себе. Он отвел взгляд и небрежно бросил:

— Если тебе тяжело, можешь не улыбаться.

Нин Чанфэн невольно усмехнулся.

Глаза Цзин Тайланя засияли, и он поспешно выпалил:

— Я сам, я сам!

Нин Чанфэн отдал ему и тряпку, и миску, а сам, глядя, как тот усердно пыхтит и трудится в поте лица, не испытывая ни малейших угрызений совести из-за эксплуатации детского труда, присел рядом и с живым интересом принялся за ним наблюдать.

— Весело? — внезапно спросил тот.

Цзин Тайлань, не поднимая головы, ответил детским голоском:

— Весело! Я буду мыть тебе посуду и помогать по хозяйству, только не прогоняй меня с отцом, ладно?

Нин Чанфэн повеселел и, подняв руку, прикинул на весу:

— Ты всего-то с горшок ростом, чем ты мне поможешь?

Цзин Тайлань испугался, даже бросил мыть посуду и, вскинув две перепачканные в пене пухлые ручонки, принялся доказывать свою преданность:

— Я вырасту! Вырасту такой же высокий, как ты, и тогда смогу сделать очень-очень много работы.

Нин Чанфэн окинул его взглядом и неожиданно спросил:

— Так сильно любишь своего отца? А где твой родной отец?

Цзин Тайлань вдруг запнулся, всерьез задумавшись над этим вопросом.

Скосколько он себя помнил, своего приемного отца-вана он никогда не видел. Он рос при коленях свято почившего императора, а Жун Янь неотступно следовал за тем, словно тень, — на самом деле он ведь никогда не звал Жун Яня отцом, просто боялся оказаться выброшенным…

К Жун Яню он испытывал некоторый страх.

Цзин Тайлань спрятал свое маленькое тайное огорчение, и когда вновь поднял глаза на Нин Чанфэна, в них уже стояли слезы:

— Я не знаю.

В каком-то смысле это тоже была чистая правда.

Заметив, что малыш расплакался, Нин Чанфэн тут же растерялся. Он махнул рукой, заранее решив для себя, что эти дядя с племянником — один незаконнорожденный сын, а второй сроду не видывал собственного отца, и в каком-нибудь большом клане оба наверняка терпели притеснения, до того уж жалкими они казались. Он зачерпнул воды, сполоснул мальчику руки и прогнал спать:

— Иди к своему отцу, а остальное я приберу сам.

В тусклой хижине Цзин Тайлань наощупь забрался на постель и по привычке сжался в маленький комочек, стараясь лишний раз не потревожить Жун Яня.

Кто бы знал, что Жун Янь вовсе не спал.

Он по-прежнему полусидел, прикрывшись по пояс старым ватным одеялом; даже в столь убогой обстановке он напоминал кусок необработанного нефрита, брошенный в печную золу, но все еще способный соперничать по сиянию с луной за окном.

— Отец… — Цзин Тайлань торопливо приподнялся, нервно сжимая пальчиками край своей одежды.

— Ты меня боишься? — Жун Янь отвел взгляд от метавшейся по кухне фигуры и пристально посмотрел на Цзин Тайланя.

Цзин Тайланя от одного этого взгляда едва не затряслись коленки, и он нерешительно кивнул.

Жун Янь не стал допытываться дальше и снова устремил взор за дверь, где Нин Чанфэн ополаскивался во дворе.

Мартовские ночи всё еще были весьма холодными, но этот человек ни капли не походил на благовоспитанного гэ-эра — на нем были лишь одни короткие штаны, обнажая рельефные мускулы с плавными линиями. Капли воды скатывались по его телу, словно с горки, и в нем чувствовалось куда больше мужественности, чем в иных мужчинах.

Жун Янь больше не отрывал от него глаз.

Закончив мыться, Нин Чанфэн сразу почувствовал себя намного свежее. Взяв таз с замоченной грязной одеждой, он вернулся в хижину и нос к носу столкнулся с Жун Янем.

Лишь на миг их взгляды встретились, а затем оба в смущении отвели глаза.

— Кхм, — Нин Чанфэн прикрыл кулаком рот и сделал вид, что кашляет, а затем заговорил просто чтобы прервать молчание: — Чего не спишь?

Жун Янь попытался отодвинуться, но жесткие доски топчана были шириной всего в одного человека — теперь же на них помещались и он, и Цзин Тайлань, так что свободного места оставалось совсем в обрез, едва хватило бы лечь половине Нин Чанфэна.

Тогда Жун Янь молча опустил глаза и умолк.

Но Нин Чанфэн уже притащил единственную низкую табуретку из хижины, уселся у самого края постели и сказал Жун Яню:

— Ложитесь спать, а я прикорну сидя, завтра чуть свет отправлюсь в горы.

Все деньги, что он заработал охотой за эти годы, были спрятаны в доме в глубине гор — их следовало забрать, чтобы купить Жун Яню лекарства.

Жун Янь хотел что-то сказать, но Нин Чанфэн уже спал, склонившись у края кровати.

Ночь стояла тихая, луна переместилась с запада на восток. Жун Янь перевернулся на бок, из его горла вырвалось несколько глухих кашляющих звуков, и он сглотнул подступившую ко рту кровавую пену.

Ранним утром следующего дня Нин Чанфэн ушел.

На маленьком столике стояли две пиалы с яичной кашицей, Цзин Тайлань поднял одну и попытался накормить Жун Яня, но тот покачал головой — лицо его было смертельно бледным — и знаком велел мальчику поесть самому.

Снаружи снова раздался визгливый голос Чжао Сяочжи, ругающей всех на чем свет стоит: речь шла главным образом о том, что прошлой ночью они истратили ее дрова и масло, перемежаясь с грязными, площадными ругательствами, от которых вяли уши.

Цзин Тайлань оторвался от пиалы с кашицей и в растерянности посмотрел на Жун Яня, выражение его лица было обиженным:

— Отец…

Где и когда он терпел подобные оскорбления? Во дворце все обходились с ним как с драгоценностью из чистого золота и нефрита! А теперь он докатился до того, что его поносят на все лады за миску какой-то каши.

Услышь это покойный император, он бы наверняка вылез из императорской усыпальницы, чтобы истребить весь её род до селеного колена.

Лицо Жун Яня тоже помрачнело: эта женщина отличалась желчным, склочным нравом, а взгляд, которым она осыпала Нин Чанфэна, сочился расчетом — сразу было ясно, что добром тут не пахнет.

Пусть он и сидит у них на шее, но если кому и должен, так это Нин Чанфэн, какое ей вообще до этого дело?

Ей и вправду следовало вырезать язык.

В его голове проносились мысли, но беда в том, что ноги его были парализованы, внутренняя энергия полностью утрачена, и теперь он напоминал рыбу на разделочной доске, с которой ничего нельзя было поделать.

Неужели оставалось только сносить издевательства?

Он родился вовсе не для того, чтобы покоряться судьбе.

Спустя несколько мгновений Жун Янь позвал Цзин Тайланя:

— Позови ту женщину снаружи, мне нужно с ней поговорить.

Цзин Тайлань: — А-а…

Жун Янь: — Ступай.

Делать было нечего, Цзин Тайлань опустил пиалу и, набравшись храбрости, отворил дверь.

Чжао Сяочжи распекала всех с особым энтузиазмом, как вдруг дверь молчавшей доселе хижины приоткрылась, и на пороге появился ребенок лет трех-четырех, который изо всех сил старался принять свирепый вид и заорал:

— Эй! Мой отец велел тебе зайти.

Голос Чжао Сяочжи тут же сдал назад, и она проворчала:

— Зайду так зайду, кто кого боится.

С этими словами она подплыла к двери, покрутила головой, но Нин Чанфэна поблизости не увидела, отчего её смелость сразу удесятерилась. Широко шагая, она вихрем ворвалась в комнату и, ткнув пальцем в Жун Яня, уже приготовилась разразиться бранью, но её словно ослепило его красотой — ругательства застряли в горле.

Этот сукин сын Нин Чанфэн, где только откопал такого писанного красавца? Точь-в-точь небожитель.

Жун Янь опередил её и заговорил первым:

— Ты ведь приемная мать Чанфэна?

Хотя прозвучал вопрос, в его тоне не было ни тени сомнения.

Чжао Сяочжи испуганно вздрогнула: этот человек провел в её доме всего одну ночь, откуда ему всё это известно?

Но тут же подумала: навернякаболтун Нин Чанфэн выболтал! Неблагодарная дикая шавка!

Она разъяренно скрестила руки на груди, скосила глаза и выпалила:

— Ну и что с того? Какое тебе, чужаку, до этого дело?

Жун Янь усмехнулся, и в этой улыбке словно клубился морозный туман; и хотя он был лежачим калекой, с трудом ворочавшимся на постели, у Чжао Сяочжи по спине побежали мурашки, а первобытный ужас заставил её тут же захотеть убраться из этой комнаты.

Будь здесь подчиненные Жун Яня, они бы уже давно попадали на колени рядами.

Пока её пробирала дрожь, она услышала голос Жун Яня:

— Ты раз за разом бранила Чанфэна сукиным сыном — ясно, что ты ему не родная мать. А раз приемная, да к тому же обращаешься с ним столь сурово, значит, в твоем собственном доме уже есть дети, и ты бранишь его целыми днями лишь для того, чтобы выплеснуть накопившуюся злобу. Наверное, когда ты принесла его к себе, тебе пришлось немало за него заплатить?

Жун Янь неторопливо продолжал:

— Раз уж ты потратила деньги, то не стала бы покупать гэ-эра, а значит, тут замешано какое-то грязное дело. Я прав?

Стоило ему обронить эти несколько фраз, как лицо Чжао Сяочжи сделалось совсем белым, и она испуганно перебила его:

— Что ты мелешь! Эту дрянь я подобрала на улице в лютую студию, да если бы не я, кормившая его все эти годы, он бы давно сдох с голоду или замерз!

Лицо Жун Яня не изменилось, он продолжал ровным голосом:

— Двадцать пять лет назад зимой Бэйчжао и Наньюэ сошлись в жестоком бою при Ичжоу, тогда полегли десятки тысяч людей. Тот, о ком ты говоришь, часом не был подобран в горах трупов?

Чжао Сяочжи внезапно захлопнула рот, в её груди гулко колотилось сердце. Этот человек и впрямь был нечистой силой — сумел в нескольких словах выведать все эти покрытые мхом древние тайны.

Она больше не смела оставаться здесь и, топнув ногой, собралась бежать.

Из-за спины донесся жуткий, подобный демоническому голос Жун Яня:

— Раз сотворила дурное дело, веди себя тише и не смей мне шуметь.

Чжао Сяочжи бросилась наутек, будто за ней гнались духи.

http://bllate.org/book/25138/2989257