Готовый перевод The Duke's Sin / Грех Пэй Гуна: Злодей не хочет искупления: Глава 8

Глава 7. Шесть преступлений. Взятка

Пэй Цзюнь услышал это и остановился, на мгновение подумав, что Дэн Чжунь наконец прозрел, и в глубине его души шевельнулось подобие радости: — Что ты из этого вынес?

Дэн Чжунь сглотнул слюну и неуверенно произнес: — Наставник как-то говорил, что чиновнику подобает беречь себя и не лезть в чужие дела… То, что было только что… разве не учит тому, чтобы не навлекать на себя лишних бед?

Услышав такое толкование, радость в сердце Пэй Цзюня тут же угасла, будто языки пламени, залитые водой. Помолчав с мрачным видом, он наконец произнес: — …Можно сказать, что в тебе есть некоторый прогресс.

В следующий миг он устало поднял руку, переносицу сжав пальцами, и легко вздохнул.

— Возвращаемся в поместье.

Они вышли на длинную улицу к востоку от управления Цинъюнь и вскоре добрались до шумного рыночного квартала Среднего города. Пройдя еще на юг через три переулка и миновав угол мощеной синим камнем улицы, они круто вышли к внушительной усадьбе за высокими стенами. У ворот особняка охраняли пару каменных львов, играющих с шарами; кверху вели каменные ступени с резными лентами, а по обе стороны от дверей торчали два прижатых к стене барабаноподобных камня высотой по колено. По центру красовались широкие парадные ворота, покрытые ярко-красным лаком, над которыми висела массивная черная доска с выбитыми золотыми иероглифами: По высочайшему повелению поместье маркиза Чжунъи.

Чуть ниже золотой тушью было тщательно высечено: На седьмом году правления Сунпин пожаловано личной императорской кистью за верную службу и преданность родине, а также стояла алая сургучная печать.

Дэн Чжунь шагал, уткнувшись носом в землю и послушно следуя за наставником, как вдруг его лоб неожиданно врезался в живую стену. Вздрогнув, он поднял голову и увидел, что Пэй Цзюнь замер перед входом — остановился и теперь смотрит снизу вверх на ту самую доску.

Дэн Чжунь растерянно посмотрел то на вывеску, то на Пэй Цзюня: — Наставник?

Но тот по-прежнему глядел на два иероглифа Чжунъи, означающих верность и долг, и лишь спустя долгое время бесстрастно и глухо бросил: — А лак-то совсем свежий.

Дэн Чжунь тут же отозвался: — Так во дворце только в прошлом месяце его подновляли, конечно свежий. Вы же сами вчера говорили, что те фонари обветшали и совсем не смотрятся рядом со свежей краской, вот дядюшка Дун сегодня с утра новые и повесил, вы только взгляните…

Ночь еще не опустилась на город, и желтые бумажные фонари по обе стороны ворот еще не зажглись, однако Пэй Цзюнь, проследив за направлением его пальца и бросив взгляд вперед, вдруг почувствовал, будто они уже начинают медленно разгораться, превращаясь в одно ослепительное море факелов. В каком-то затуманенном бреду вокруг него зашумели голоса, и ему едва ли не воочию представилось, как вереницы облаченных в железные доспехи дворцовых стражников с обнаженными мечами и саблями с криками врываются под эти фонари и вывеску; как визжат в жилых покоях женщины, как разбегаются слуги, как шарят по углам солдаты. В поднявшейся до небед сумятице вылетевшего из глубины двора слугу тут же насмерть пронзают длинным мечом прямо у каменного льва —

Кровь мгновенно обагряет каменный шар под лапой зверя, а убитый человек, свесив голову набок, повисает на нем и даже поворачивает лицо, глядя на Пэй Цзюня широко раскрытыми глазами.

Он даже не знал, как звали того слугу.

В следующий миг раздался оглушительный грохот — черную лакированную доску сорвали с высокого портала. Богато украшенная позолотой резная рама рухнула аккурат на обитый железом порог, который некогда топтали тысячи просивших у него власти людей, и в тот же миг раскололась и разлетелась на щепки. Иероглифы Чжунъи покрылись пылью и кровью, задрав щепки дерева, а командир стражи в окружении подчиненных гордо вышагнул из ворот, уставился на него и рассмеялся:

— Господин Пей, за десять лет река течет то на восток, то на запад. Уж не обессудьте.

После этого на него обрушились кандалы и железные цепи, а в завязавшейся борьбе к его горлу прижалось лезвие меча —

Пэй Цзюнь яростно зажмурился.

Снова открыв глаза, он увидел, что над воротами поместья маркиза Чжунъи по-прежнему висит блестящая черная доска с золотыми письменами, а порог под ней, еще не истоптанный толпами и не обитый железом, остается все тем же неприметным бруском дерева. Каменные львы у входа не обагрены кровью, играющие шары горделиво замерли под их лапами, тихонько веет прохладный ветерок ранней зимы, и даже новенькие бумажные фонари, подвешенные у ворот, мирно покачиваются на ветру.

Река течет то на восток, то на запад. Десять лет прошло.

— Господин вернулся! — разнесся радостный возглас. Пэй Цзюнь опустил взгляд и прямо перед собой увидел шестнадцати- или семнадцатилетнего паренька, который выбежал навстречу из усадьбы и восторженно закричал: — Ужин уже готов, господин, отдохнете немного и можно садиться за стол. Нынче на второе — тушеный в соевом соусе морской окунь, дядюшка Дун сам приготовил!

Значит, и дядюшка Дун тоже здесь.

— Наняли повара, так нет же, всё норовят сами повозиться. — Пэй Цзюнь тыльной стороной ладони потер кончик носа, скосил глаза на Дэн Чжуня, легко улыбнувшись: — Иди внутрь, сначала поешь, а как поешь — катись в кабинет, встанешь на колени.

Дэн Чжунь с самого начала знал, что этой напасти ему не миновать, поэтому понуро кивнул и, жалобно угукнув, поплелся в усадьбу.

А Пэй Цзюнь заметил, что парень-слуга всё еще преданно ждет рядом, пока он войдет в поместье, и вдруг поймал себя на мысли, что лицо мальчишки кажется до боли знакомым: — Эй, малой, как тебя звать?

Слуга от такого вопроса испугался, решив, что сделал что-то не так, и растерянно забормотал: — М-маленького… маленького зовут Лю Цзинь.

Сказав это, он замер, трясясь спиной и ожидая наказания, однако услышал, как его господин рассмеялся во весь рот, так что уголки глаз под мужественными бровями лукаво сошлись: — Лю Цзинь? Мужик на свет родился весом всего в шесть цзиней, неужто твоя матушка не побоялась дать тебе такое неказистое имя? — После этого Пэй Цзюнь не стал произносить ожидаемых угроз о наказании палками по щекам, а лишь протянул ему объемную белоснежную шубу и отдал приказ: — Ну что, Лю Цзинь, ступай-ка аккуратно отнеси эту одежду дядюшке Дуну, смотри мне, чтобы ни единой пушинки с нее не упало.

Лю Цзинь опешил, но тут же испуганно и радостно зажал кончики пальцев, словно держал в руках нечто столь же драгоценное, как императорская печать, и, припустив изо всех сил, бросился вглубь усадьбы, толкая двери: — Дядюшка Дун! Дядюшка Дун! Господин вернулся!

Тотчас алые лакированные ворота распахнулись еще шире, открывая взору высокую стену-загородку с вырезанными на ней киринами и борющимися тиграми. Пэй Цзюнь опустил глаза и, обогнув стену, направился к среднему двору. На обеих галереях стройными рядами висело оружие, и в каждом лезвии клинка отражалась его мерная поступь. Облаченный в темное зелено-синее одеяние, он бесшумно дошел до главного зала и замер на месте, как тут же служанка поднесла чашку чаю.

Он снял черную чиновничью шапку, другой рукой принял чай и сделал первый глоток, как вдруг из глубины донесся стареющий голос спешащего к нему человека: — Господин, из дворца тут люди приходили! Не застав вас дома, они отправились на поиски в ведомства!

Обернувшись, он увидел перешагнувшего порог пожилого, разменявшего шестой десяток дядюшку Дуна, который бережно прижимал к груди ту самую птичью шубу князя Цзиня и наперебой засыпал Пэй Цзюня вопросами: — Это… это что же такое? — Он развернул воротник и плечи одежды, указывая на расплывшееся черное пятно туши: — Что за баснословно дорогая вещь, как же умудрились так ее испортить!

— Эта шуба принадлежит князю Цзиню, я по неосторожности испачкал ее, придется как следует починить и вернуть в знак извинения. — Пэй Цзюнь лишь внимательно всматривался в черты лица дядюшки Дуна, вернул выпитую чааю чашку на поднос служанки и беззаботно улыбнулся: — Завтра спозаранку отнесите ее молодому господину Мэю в павильон, он наверняка знает, как это исправить. Скажите ему пусть отремонтирует как положено, а счет запишет на мой счет и пришлет прямо ко мне.

— …Ох, господин, зачем вы снова нажили неприязнь в лице князя Цзиня! — сокрушенно запричитал дядюшка Дун, и лицо его омрачилось тревогой: — Господин, во дворце сказывают, будто император желает вас видеть, вам бы поскорее…

— Я только что из дворца, какие еще могут быть дела. — Пэй Цзюнь неторопливо обошел скользкую тему, с лукавой улыбкой глядя на дядюшку Дуна: — Слыхал я, вы нынче приготовили морского окуня? Давайте-ка накрывайте на стол, будем ужинать.

Дядюшка Дун согласился, а Пэй Цзюнь тем временем ушел в северные покои переодеться. По мере того как он шел по внутренним дворам, легкая усмешка на его губах постепенно исчезала. Каждая гора, каждый камень и каждое дерево в усадьбе казались до боли живыми, словно сошедшими со страниц воспоминаний о прошлой жизни. Войдя в комнату, он увидел, что даже нефритовые вазы и фарфоровые чашки были теми самыми старыми вещами, из-за чего его не покидало смутное ощущение, будто тот свирепый, ужасный финал был не более чем донельзя нелепым долгим кошмаром, который теперь рассеялся, прошел — и казалось, никогда прежде не существовал.

Но разве могла не существовать столь трагичная и унизительная смерть, лишившая его головы и обагрившая кровью рыночную площадь?

Сменив одеяние на повседневное, он встал у кровати и протянул руку к стоявшему у стены книжному шкафу из красного дерева, вытащив оттуда толстый том в матерчатом переплете. Тихонько раскрыв его — он прекрасно помнил, на какой странице находится нужное место, — Пэй Цзюнь перелистал книгу до середины, где обнаружился спрятанный лист тонкой бумаги, сплошь исписанный мелким почерком.

На бумаге была четко вычерчена сеть расстановки сил при нынешнем дворе: кто принадлежит к партии Цай Яня, кто — к людям князя Цзиня, а кто служит императору — все было ясно как день. Там же значилось, какая именно должность за кем закреплена, и, разумеется, картина сильно отличалась от той, что сложилась десять лет спустя: те, кто должен был умереть, были еще живы; те, кого сместили, находились на постах; вернувшиеся ко двору пока еще сидели без дела. Кое-где виднелось множество помарок и исправлений — например, перечеркнутые имена Чжао Дяня из Министерства чинов и нескольких главных чиновников Министерства наказаний означали чиновников, отправленных в отставку в нынешнее время, а некоторые имена в Шести министерствах и Пяти палатах были перечеркнуты жирными черными линиями, что указывало на людей, с которыми Пэй Цзюнь поддерживал близкое знакомство.

Среди высших сановников Тройки гун имя тайши было выписано поверх белой бумажной наклейки — там четко значилось Цай Янь. Это подтверждало, что шел как раз первый год, когда Цай Янь впервые взял бразды правления Кабинетом министров в свои руки. Ниже же имени князя Цзиня, то есть Цзян Юэ, тянулась кривая линия, соединяющая его с Цзинчжаоской управой, Пяти ведомствами столичной стражи и Палатой цензоров — всё это наглядно свидетельствовало о глубоких корнях влияния князя Цзиня в этих трех структурах.

Оставив пока в стороне Юного императора, он опустил палец ниже и вправо, отыскав ветвь Министерства ритуалов. Прямо под именем Пэй Цзюня он обнаружил обведенное красной киноварью кольцо, охватывавшее имя заместителя министра ритуалов Фэн Цзиру, а поверх круга шла аккуратно выписанная строка:

«Тысяча лянов серебряных, подмена экзаменационных свитков клана Тао».

Это было скрупулезно зафиксировано молодым Пэй Цзюнем на восьмом году правления Юаньгуан, когда тот только получил в свое распоряжение реальные рычаги власти. Он не только с исчерпывающей точностью записывал взлеты и падения чиновников при дворе, но также до мельчайших деталей пометил дело о взятке, которую взял подведомственный ему заместитель министра Фэн ради подделки свитков на экзамене для некоего лица. Труд его был поистине кропотливым, не упускающим ни единой мелочи.

Чем дольше он вглядывался, тем отчетливее перед глазами Пэй Цзюня вставал мрачный обвинительный акт из прошлой жизни, который ему бросили в лицо в сырых застенках Великой тюрьмы. Там черным по белому значилось:

«…Преступник изобличен показаниями заместителя министра ритуалов Фэн Цзиру; ранее брал взятки за подмену экзаменационных свитков и сокрытие мошенничества в пользу преступников Тао Иньчжи, Ду Юймина и прочих, получив в общей сложности десятки тысяч лянов серебра…»

Как говорится в народе: когда рухнет стена — все ее толкают, когда сломается барабан — каждый норовит по нему ударить. В прошлой жизни стоило высотному зданию Пэй Цзюня рухнуть, как все те ничтожные людишки, которых он некогда топтал под ногами, поспешили свалить на него собственные грехи. Стоило им вот так оговорить его, подставить и закрыть дела — и эти негодяи наконец обретали душевное спокойствие, избавляясь от необходимости опасаться мести.

Да и за что было мстить? Разве может мертвец заговорить? А если бы даже заговорил, его всё равно никто не стал бы слушать.

Стоило ему подумать об этом, как из-за двери донесся голос Дэн Чжуня: — На… наставник, дядюшка Дун говорит, что еда остывает, и просит вас поторопиться.

Мысли Пэй Цзюня оборвались. Опустив веки, он успокоил дыхание и спустя мгновение громко отозвался: — Иду, идите первыми.

С этими словами он вернул тонкий листок бумаги в книгу, но, уже собираясь поставить ее обратно на полку, вдруг слегка замешкался. По привычке, выработанной за десять хождений по тонкому льду при дворе в прошлой жизни, он снова вытащил бумагу, опустив взгляд и еще раз внимательно перечитав ее от начала до конца. В следующий миг он бросил листок прямо в бронзовую жаровню и, наблюдая, как тлеющие угли один за другим пожирают мелкие иероглифы, отряхнул рукава и водворил книгу «Сказания о словесности и истории» на книжную полку.

Однако стоило ему распахнуть дверь комнаты и поднять голову, как он вновь столкнулся взглядами с Дэн Чжунем, который по-прежнему ждал его в коридоре.

Пэй Цзюнь слегка прищурился, медленно прикрыл за собой дверь и уже собирался заговорить, как заметил бегущего к нему слугу: — Господин, господин! У черного входа кто-то оставил огромный ящик, говорят, это подарок для вас! Как… как с ним быть?

Второй месяц наступающего года должен был принести новые столичные экзамены, времени оставалось совсем мало. Теперь, когда в особенько министра ритуалов Пэй Цзюня то и дело привозили сундуки, книги и картины, истинные намерения дарителей были ясны всякому, кто хоть немного разбирался в людях.

Пэй Цзюнь нахмурился и уже хотел было отмахнуться и велеть прогнать посланцев, но, подумав еще раз, переменил решение — медленно провел рукой по лицу и постепенно, исподволь заулыбался: — Кто прислал этот ящик?

— Помощник министра военного ведомства, господин Цзян. Говорят… говорят, там не меньше восьми сотен лянов… сверху… — испуганно пробормотал слуга.

Пэй Цзюнь повернулся к Дэн Чжуню: — У Цзянов кто-то собирается сдавать экзамены в будущем году?

— Наставник, — глухо отозвался Дэн Чжунь, — тот тип, что сегодня в управлении Цинъюнь обозвал вас помойной ямой… это… это и есть младший из Цзянов. Я вчера слышал в управлении, как он хвастался, будто его отец обращался к заместителю министра Фэну за содействием, только Фэн Цзиру вроде бы ничего определенного не ответил…

— Ничего не ответил. — Услышав это, Пэй Цзюнь усмехнулся. Разве сыщется на свете человек, который откажется от плывущих в руки денег? Фэн Цзиру наверняка испугался взять слишком много, опасаясь, что наберет лишнего и потом не сможет раздобыть достаточно хороших свитков для подмены, из-за чего давшие взятки люди останутся ни с чем. Вот он и действовал трусливо, решаясь принять лишь один дар — тогда уж точно удастся раздобыть хоть один свиток, чтобы давший взятку получил ученую степень, что было куда надежнее.

Но вот серебро, которое годами исправно текло в карман Фэн Цзиру, в прошлой жизни даже не попадалось Пэй Цзюню на глаза, а в итоге ему же пришлось отдуваться за несуществующую коррупцию — обида была такова, что можно было кровью харькать. Раз уж в этой жизни серебро само приплыло прямо к его порогу, грех было не поиграть с ним.

— Подумаешь, подтасовка на экзаменах, ишь какой у Фэн Цзиру аппетит.

Подумав об этом, Пэй Цзюнь ласково отдал приказ слуге: — Ступай, втащи этот ящик внутрь.

Затем он перевел взгляд на Дэн Чжуня и, спустя мгновение мягко улыбнувшись, произнес: — А теперь пойдемте ужинать.

http://bllate.org/book/24894/2946347