Готовый перевод The Way Those Years of Yuri Unfolded / Юри-миры тех лет: Быстрое прохождение: Глава 10

— Дин Миньцзюнь, — говоря это, она смотрела на спящую Цзи Сяофу, и в её глазах, помимо глубокой печали, сквозило горькое сожаление. — Мне до боли жаль расставаться с ней...

Я опешила, не зная, что ответить. В груди стало тесно от подступившего комка.

— Не ведая ни о красе городов, ни о крушении царств, вряд ли встретишь красавицу вновь, — её голос, словно из сновидения, тихо звучал в глубокой ночи. — Я могла бы забыть всё, переродиться и начать сначала. Но я боюсь... боюсь, что больше никогда её не встречу.

Я закусила губу до крови, чтобы сдержать слёзы.

Она глубоко вдохнула и медленно повернулась ко мне, глядя с предельной искренностью:

— Я была очень своенравной девушкой, с детства не давала ей прохода, постоянно подшучивала. А когда мы полюбили друг друга, я вела себя как тиран. Наши сладкие дни были слишком коротки, а потом Мастер Мэцзюэ заставила нас выпить Забвение Чувств. Мы забыли друг о друге. Теперь я вернулась, но жить в этом теле больше не могу. О, как бы я хотела прожить жизнь снова, чтобы быть с ней ласковой... Если я оставлю это тело и уйду навсегда, сможешь ли ты... сможешь ли ты прожить эту жизнь вместо меня? Пожалуйста, окружи её заботой, будь с ней нежна...

У меня перехватило дыхание. В этот миг я не знала, как ответить на такую просьбу.

— Умоляю тебя...

Хотя я не видела её лица, я отчетливо чувствовала бездонную скорбь в её душе. И всё же я покачала головой:

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что я не хочу проживать жизнь ради кого-то другого. Даже если бы мои родители попросили меня жить ради них, воплощать их нереализованные мечты — я бы не смогла, — я горько усмехнулась, но добавила уже серьёзнее: — Раз я существую, у меня должна быть собственная жизнь. Я — это я, а не кто-то другой. В моё время у меня были свои цели. И в этом мире есть женщина, которую я сама хочу оберегать и окружить нежностью. Поэтому, прости...

Дин Миньцзюнь долго молчала. Я знала, что ей невыносимо больно, но ничем не могла помочь. Я не стану жить ради другого человека, и это решение не может быть нарушено даже под влиянием сиюминутных эмоций.

— Но если ты не согласишься, я не покину это тело. И тогда... мы обе погибнем! — в исступлении воскликнула она.

Я с сочувствием посмотрела на неё и снова покачала головой:

— Если мне суждено стать лишь тенью другого человека и жить ради неё, то я предпочту умереть.

Она поникла и наконец замолчала.

— Давай так: я обещаю тебе, что пока остаюсь в этом мире, буду хорошо к ней относиться. Как к другу, сестре или родному человеку.

Я произнесла это с полной серьезностью.

В этот момент Цзи Сяофу проснулась. Первым же делом она бросилась проверить состояние Дин Миньцзюнь. У неё на глазах блестели слёзы, но она не спешила их вытирать, а лишь тревожно прислушалась к дыханию подруги и начала её легонько тормошить:

— Миньцзюнь, ты как? Миньцзюнь, ответь мне...

С каждым движением её тревога росла. Стало ясно, что тело Дин Миньцзюнь больше не выдержит.

— Миньцзюнь, что с тобой? Не пугай меня так... — голос Цзи Сяофу дрожал от рыданий. Она схватила руку Дин Миньцзюнь и прижала к своей щеке. — Пожалуйста, умоляю, не умирай...

Я чувствовала, как душа Дин Миньцзюнь рассыпается на куски.

— Хорошо! — процедила она сквозь зубы. — Я ухожу. Живи.

Я серьезно кивнула. В конце концов, она не хотела умирать на глазах у Цзи Сяофу.

— Помни своё обещание! Относись к ней, как к родной сестре! — она вытерла слёзы и добавила: — И прошу, живи долго-долго. Ты поможешь мне избавиться от Метки целомудрия.

Я знала: её волнует не моя жизнь, а то, чтобы Цзи Сяофу не осталась одна. Она боялась, что Цзи Сяофу будет одинока, если я погибну в облике Дин Миньцзюнь.

Не бойся, я буду жить долго и присматривать за ней.

В тот миг, когда она исчезла, я молча прошептала это про себя. А её воспоминания, словно бурный поток, нахлынули на меня.

Дин Миньцзюнь была сиротой. С тех самых пор, как она помнила себя, она жила в Секте Эмэй. Говорили, что Мастер Мэцзюэ подобрала её на дороге, поэтому с ранних лет девочка питала к наставнице глубокие чувства, почитая её как мать. Ведь у неё никогда не было матери, и она не знала, что это за тепло.

Однако её всегда грызло сомнение: Мастер Мэцзюэ, казалось, её недолюбливала.

Дин Миньцзюнь была одной из первых учениц, принятых в секту. Её сверстниц наставляла сама Мастер Мэцзюэ, но когда очередь дошла до неё, та лишь равнодушно бросила старшей ученице Цзинсюань меч:

— Учи её ты.

В тот миг, глядя в глаза наставницы, она увидела лишь холодное отчуждение.Юная Дин Миньцзюнь совершенно не понимала, почему наставница отдалилась от нее. Неужели всё дело в том, что она старалась недостаточно хорошо?

Думая об этом, она с удвоенным усердием бралась за тренировки.

Постепенно она овладела Мечом Эмэй лучше остальных соучениц и даже превзошла старшую сестру Цзинсюань, которая учила ее боевым искусствам. Это было поразительно, ведь номинально она числилась ученицей Мастер Мэцзюэ, но на деле обучали ее ученики самой наставницы, так что по своему фундаменту боевых искусств она принадлежала лишь к поколению внуков-учеников Мастер Мэцзюэ. И тем не менее, со временем она стала в Секте Эмэй человеком с сильнейшими боевыми навыками после самой Мастер Мэцзюэ.

Этот результат шокировал Мастер Мэцзюэ.

В ее взгляде, устремленном на Дин Миньцзюнь, смешивалось то ли одобрение, то ли неприязнь, но в конце концов она все равно предпочла держаться от нее на расстоянии.

Такой исход юная Дин Миньцзюнь принять не могла.

Почему, несмотря на все ее старания, наставница не желает даже лишний раз взглянуть на нее?

Этот вопрос не имел ответа, и ее детское сердечко день за днем всё больше терзалось сомнениями.

Постепенно у нее пропало всякое желание прилежно упражняться с мечом, и вместо этого она целыми днями слонялась по горе Эмэй подобно какой-то уличной хулиганке — то дразнила кошек и собак, то подшучивала над соученицами.

Раз уж тепла от старших получить не удавалось, оставалось развлекать себя самой.

Вскоре она обнаружила человека, который лучше всех умел доставлять ей это удовольствие.

Этим человеком оказалась Цзи Сяофу.

Цзи Сяофу и Дин Миньцзюнь изначально были совершенно разными.

Она была дочерью чиновника, настоящей благородной барышней. Лишь потому, что ей самой нравилось изучать боевые искусства, а Мастер Мэцзюэ почувствовала с ней духовную связь, та приняла ее в свою обитель.

Она отличалась мягким, добродетельным нравом, была послушной и кроткой — сущая благовоспитанная девица из знатной семьи. Даже ела и пила она с неизменным изящным столичным лоском.

В глазах Дин Миньцзюнь это выглядело ужасно манерно.

Она терпеть не могла послушных детей, а больше всего на свете ненавидел Цзи Сяофу — у той были живы оба родителя, и они безумно ее баловали.

Поэтому важнейшим делом каждого дня для нее стало подшучивание над Цзи Сяофу.

Вскоре она заметила, что эта Цзи Сяофу довольно забавна. Хотя обычно та выглядела слабой и хрупкой, стоило ей подвергнуться издевательствам, она никогда не плакала, не устраивала истерик и даже не бежала жаловаться наставнице.

Стоило учесть, что остальные соученицы, едва столкнувшись с ее выходками, тут же бежали к наставнице со слезами и жалобами. И тогда наставница сурово ее наказывала.

Реакция Цзи Сяофу казалась ей крайне неожиданной и странной.

А чем страннее всё выглядело, тем сильнее тянуло сблизиться.Чем ближе она узнавала эту девушку, тем сильнее понимала, до чего та интересная. К примеру, всякий раз, когда та ела сладости, обязательно заворачивала их в платочек, приговаривая, что так чище. Дин Миньцзюнь же никогда не церемонилась — просто вытирала руки о платье и брала угощение прямо так.

Хм, эта девчонка была совсем не похожа на неё.

Издеваться над ней было так весело.

К тому же она совсем не умела плакать.

Но однажды Цзи Сяофу заплакала.

Заплакала горько, а под конец и вовсе медленно направилась к обрыву...

Дин Миньцзюнь перепугалась. Когда Цзи Сяофу закрыла глаза, собираясь шагнуть в пропасть, та бросилась вперед, крепко схватила её и оттащила назад:

— Эй, ты рехнулась? Что ты творишь?!

— Не лезь ко мне, дай мне умереть, у-у-у...

Цзи Сяофу сидела на земле и заливаласьн горькими, разрывающими душу слезами.

Было лето. Когда Цзи Сяофу подняла руку, чтобы закрыть лицо и зарыдать пуще прежнего, Дин Миньцзюнь заметила:

Метка целомудрия на руке Цзи Сяофу исчезла.

Метка целомудрия символизировала девичью честь. А её пропажа означала...

Дин Миньцзюнь сглотнула слюну, вытаращила глаза и не смела думать дальше.

Заметив, что та уставилась на её руку, Цзи Сяофу, сообразив, в чём дело, заплакала ещё сильнее и снова принялась рваться к краю.

Смертельно испугавшись, Дин Миньцзюнь крепко-накрепко обняла её. В ту минуту она не знала, что и сказать, поэтому просто молчала, стиснув объятия, чтобы та не вырвалась и не попыталась покончить с собой.

Так Дин Миньцзюнь держала Цзи Сяофу за талию, а та всё плакала и плакала. Неизвестно, сколько времени прошло.

Наконец буря в душе Цзи Сяофу немного улеглась, рыдания начали стихать, переходя в тихие всхлипы... Вокруг воцарилась внезапная тишина. И вдруг Цзи Сяофу поймала себя на мысли, что быть так обнятой — о, удивительно... на самом деле очень приятно.

Объятия Дин Миньцзюнь отличались от собственнических объятий Ян Сяо. Она просто держала её за талию, крепко-крепко, опасаясь лишь одного — что та вырвется и решит уйти из жизни.

Сердце Цзи Сяофу невольно смягчилось.

Увидев, что та перестала плакать, Дин Миньцзюнь наконец ослабила хватку, перевела дыхание и спросила:

— Ты так сильно из-за этого переживаешь?

Цзи Сяофу вздрогнула и со слезами на глазах посмотрела на неё, не понимая, о чём та говорит.

Дин Миньцзюнь поджала губы, выпустила талию Цзи Сяофу, закатала собственный рукав и показала метку целомудрия на своей руке:

— Экая пустяковина, чего тут убиваться? Хочешь, я тоже сведу её и составлю тебе компанию?

Цзи Сяофу потрясённо замерла. Она никак не ожидала, что та, кто вечно задирал её в будни, в самый мрачный и отчаянный момент утешит её вот так. Вот только способ утешения...Дин Миньцзюнь подумала, что та ей не верит, и решительно произнесла:

— Не бойся, раз я сказала, что побуду с тобой, значит, буду, от слов не откажусь. Сегодня же ночью я избавлюсь от нее!

— …

Цзи Сяофу сначала хотела ее остановить, но сама она только что пережила страшный удар судьбы и находилась в таком состоянии, когда ей и жить-то не хотелось, так что у нее просто не было сил что-либо говорить.

Дин Миньцзюнь расплылась в улыбке:

— Если я буду с тобой, тогда тебе нельзя умирать, договорились?

Цзи Сяофу снова опешила.

Прежде, когда Дин Миньцзюнь измывалась над ней, она точно так же кривила губы в улыбке, отчего казалась невыносимо вредной и противной.

Но сегодня этот вид показался ей таким близким… и красивым.

В ту же ночь, посреди ночи, Дин Миньцзюнь постучала в дверь ее комнаты.

Цзи Сяофу вспомнила ее слова о том, что этой ночью та обязательно избавится от метки целомудрия, и, гадая, что же с ней в конце концов произошло, почувствовала, как сердце забилось гулко и часто: бум-бум.

Дин Миньцзюнь же опустила голову и долго хранила молчание.

Она склонила голову так низко, что Цзи Сяофу совершенно не видела выражения ее лица. В конце концов Цзи Сяофу не выдержала:

— Что в конце концов случилось?

Дин Миньцзюнь сжав зубы, резко подняла голову:

— Я сегодня ночью ходила к нескольким соученикам, но эти мерзавцы просто… на них и смотреть-то тошно. Может… может, ты поможешь мне избавиться от метки целомудрия?

— Что?

Цзи Сяофу судорожно втянула воздух и отступила на несколько шагов назад.

И та ночь стала первой ночью, когда Дин Миньцзюнь оказалась наложницей в их союзе, пав жертвой Цзи Сяофу, а также прелюдией к ее пути в роли завоевательницы сердец.

На самом деле в ту ночь никто не знал, как всё это произошло.

Пожалуй, объяснить это можно было лишь одной фразой: любовь возникает неведомо откуда.

Иногда чувства бывают странными: они могут копиться столь долго, что никаких изменений не заметно вовсе, но их брожение — дело какого-то мгновения.

Можно сказать, что в тот вечер все крошечные мгновения этих дней между Дин Миньцзюнь и Цзи Сяофу, издевательства и подчинение, различия и любопытство, а также внезапный поворот в их отношениях на краю обрыва — всё это слилось воедино, породив вспыхнувшую в одно мгновение страсть.

С тех пор Цзи Сяофу стала женщиной Дин Миньцзюнь.

Тут нельзя не отметить, что Дин Миньцзюнь поистине была величайшей предпринимательницей: используя рекламный ход добровольного поглощения в первую же ночь, она обеспечила себе ежедневные барыши на всю оставшуюся жизнь.

Впрочем, окажись эти две девы в современности, их ждал бы прекрасный конец. Но, к несчастью, они жили не просто в древности, а еще и числились ученицами под началом Мастера Мэцзюэ. Так в их жизни появились те две пиалы Забвения Чувств.

Спрашивается, разве сама Дин Миньцзюнь горела желанием испить этого Забвения Чувств? Просто Мастер Мэцзюэ тайком заявила ей: если она не уговорит Цзи Сяофу выпить напиток вместе с ней, Мастер Мэцзюэ собственноручно прикончит их обеих.

— Ты же знаешь, при данных Сяофу задатках стоит ей лишь позабыть эту вашу неразбериху, как она сможет найти себе преволидное пристанище. Всего этого ты дать ей не в силах. Ты — всего лишь сирота, у которой за душой ни гроша.

Каждое слово Мастера Мэцзюэ разило словно клинок, постепенно соскребая остатки уверенности Дин Миньцзюнь в себе.

В конце концов она согласилась вместе убедить Цзи Сяофу.

Одной пиалой Забвения Чувств отсечь всё до конца.

Вернувшись в тело Дин Миньцзюнь, я однажды задала Цзи Сяофу вопрос, хотя прекрасно знала, что за этим последует трепка, но удержаться всё равно не смогла:

— Зачем ты вырезала «Я люблю Дин Миньцзюнь»? Разве нельзя было просто высечь три иероглифа: «Дин Миньцзюнь»? Вырезать целых пять иероглифов — это же… наверное, жутко больно?

На самом деле мне хотелось добавить, что вырезать пять иероглифов — это жуткая глупость. Что делать, мне так и хотелось рассмеяться~~

Однако Цзи Сяофу ответила мне вполне серьезно:

— Потому что я не знала, с чем столкнусь после потери памяти, и понятия не имела, что буду думать, лишившись воспоминаний. Если бы я вырезала только твое имя, а вдруг я приняла бы тебя за своего врага? И даже под чьим-нибудь чутким руководством бросилась бы мстить… Если бы я действительно совершила что-то, что причинило бы тебе вред, я бы никогда в жизни себе этого не простила.

Я остолбенела.

И вдруг отчетливо поняла, насколько блеклым был мой недавний вопрос.

Цзи Сяофу с улыбкой и глубокой нежностью смотрела на меня:

— Я не позволю возникнуть никаким недомолвкам, даже малейшему шансу на них. Я люблю тебя, и я сама должна помнить: я люблю тебя!

— …

Я прижала руку к охваченному небывалым теплом сердцу, отвернулась и, натянуто усмехнувшись, сменила тему.

Потому что я знала: она — вовсе не та женщина, что мне нравится.

А этот человек, который только что произнес: «Если я действительно совершу что-то, что причинит тебе вред, я никогда в жизни себе этого не прощу», — совсем скоро собирается «причинить» мне вред~~~>_<~~~~

Всё началось с того, что Чжоу Чжижо спасла мне жизнь.

Ведь после того, как Мастер Мэцзюэ влила в меня Забвения Чувств, она выбросила меня в Задние горы на съедение волкам.

Именно Чжоу Чжижо подобрала меня, а затем привела к Цзи Сяофу для исцеления.

За этот ее поступок я, разумеется, была бесконечно ей благодарна.

Но кое-что казалось странным: насколько я помнила из первоисточника, Чжоу Чжижо была девушкой невероятно послушной своей наставнице. Более того, когда наставница велела ей дать клятву, что если она сочетается браком с Чжан Уцзи, то их покойные родители не найдут покоя в могилах, а все рожденные ею дети мужского пола станут вечными рабами, а женского — из поколения в поколение будут идти в продажные женщины, она безропотно на всё согласилась.

Самое большее, на что ее хватало — это исполняя приказ наставницы пронзить мечом Чжан Уцзи, нарочно отклонить клинок чуть в сторону, чтобы не лишить того жизни.

С чего бы такому человеку предавать секту ради спасения меня, вредной девчонки, которая вечно над ней измывалась?

Хотя я и верила в доброту натуры Чжоу Чжижо, мне всё равно казалось, что у нее попросту не хватит духу на подобное.

Тогда зачем ей понадобилось меня спасать?

Лишь когда Чжоу Чжижо, запинаясь, обратилась к Цзи Сяофу со словами: «Старшая соученица Цзи, не помните ли вы, не осталось ли в Сект Мин еще одного списка Великого Предела?», — я наконец нашла ответ.

В душе поднялась легкая волна горечи: оказывается, она спасала меня вовсе не из жалости, а из-за Великого Предела Сект Мин.

Очевидно, раз она утратила оригинал, Мастер Мэцзюэ не желала мириться с потерей и жаждала проверить, не сохранился ли в Сект Мин дубликат. Но Мэцзюэ также понимала: раз моя память постепенно возвращается, то и к Цзи Сяофу она, скорее всего, тоже вернется, а значит, помогать ей та наверняка откажется.

Вот они и разыграли этот спектакль: Чжоу Чжижо притворно спасла меня, чтобы под этим предлогом сблизиться с Цзи Сяофу и выведать у нее местонахождение копии Великого Предела.

Обладая логическим мышлением магистра точных наук и способностью графомана додумывать сюжетные ходы, я слегка поразмыслила и давным-давно раскусила весь этот план.

Однако Цзи Сяофу ничего не поняла и принялась всерьез отвечать на вопрос благодетельницы Чжоу:

— Великий Предел — это сокровище, защищающее Секту Мин, естественно, его не раздают каждому встречному. Впрочем, я слышала от своего отца… эм, от Ян Сяо, что он тоже практиковал Великий Предел, но из-за нехватки уровня культивации смог одолеть лишь третью ступень, а дальше продвинуться не сумел. Поэтому я думаю, что ради сохранения реликвии Сект Мин вряд ли существует в единственном экземпляре. Возможно, у Ян Сяо отыщется дубликат.

При упоминании этого человека на ее лице все же промелькнула некоторая неловкость.

В конце концов, он был тем, кто пылал к ней безумной страстью, но из-за сиюминутной пьяной слабости они совершили то, с чем оба не могли смириться всю оставшуюся жизнь, и это заставило ее возненавидеть его. Однако позднее, на протяжении тех долгих лет, что она провела в образе Ян Бухуэй, Ян Сяо и вправду относился к ней с непомерной, не знающей границ добротой, словно пытаясь всю свою любовь и вину перед Цзи Сяофу искупить заботой о Ян Бухуэй.

Так что назвать его отцом было, в сущности, не так уж несправедливо.

Только вот теперь, когда память вернулась, произносить это слово — отец — было как-то непривычно.

Услышав это, Чжоу Чжижо оживленно зажглась:

— Удастся ли его разыскать?

Цзи Сяофу нахмурилась и погрузилась в раздумья:

— Ян Сяо невероятно высоко ценит Великий Предел, и если это тайное руководство действительно существует, оно, несомненно, охраняется пуще зеницы ока. И всё же… ко мне он относится… из рук вон хорошо. Если я расспрошу его, возможно, мне удастся напасть на какой-нибудь след.

При этих словах радость в глазах Чжоу Чжижо стала еще заметнее, и хотя она старательно прятала эмоции, я моментально раскусила ее с первого же взгляда.

Как ни крути, а она еще ребенок.

Цзи Сяофу тоже заметила ее странности и поинтересовалась:

— Ты хочешь отыскать копию Великого Предела? Зачем?

Чжоу Чжижо замерла; вероятно, она никак не ожидала столь прямого вопроса и теперь не знала, что ответить.

Я тут же бросилась ей на выручку:

— Младшая соученица Чжоу, должно быть, хочет разыскать ее, чтобы искупить свою вину! Если Мастер Мэцзюэ… кхм, если наставница получит список Великого Предела, глядишь, в хорошем настроении и простит оплошность младшей соученицы Чжоу.

Я вела свою речь гладко, не оставляя ни единой бреши.

Чжоу Чжижо с облегчением выдохнула, благодарно глянула на меня и поспешно поддержала мои слова.

Цзи Сяофу перевела взгляд с нее на меня, потом снова на нее и снова на меня… и наконец произнесла:

— Что ж, пожалуй, я схожу к Ян Сяо и разведаю обстановку — вдруг удастся вывесть на чистую воду местонахождение этой книги.

Произнося это, она пристально вглядывалась в мое лицо, словно стремясь впитать малейшую мою реакцию до последней капли.

Я понятия не имела, зачем она так упорно смотрит на меня, и продолжала кивать, соглашаясь с Чжоу Чжижо:

— Верно! Если ты добудешь Великий Предел и младшая соученица Чжоу вернется с ним в Эмэй, чтобы искупить вину усердием, это станет добрым делом. К тому же заполучить вещь у Ян Сяо для тебя проще простого — он ведь так сильно тебя любит.

— Правда ли?

Цзи Сяофу снова бросила на меня долгий взгляд, полный глубокого смысла.

— Ну конечно.

Я кивнула.

Стоило вспомнить, что в первоисточнике нежная любовь Ян Сяо к дочери была видна всем и каждому. Тот некогда легкомысленный и ветреный красавец-романтик впоследствии превратился едва ли не в образцового отца, у которого на уме был только ребенок, и с тех пор вокруг него не ходило больше никаких любовных сплетен.

Во взгляде, которым окинула меня Цзи Сяофу, читалось такое выражение, будто ее прихватило морозом, но в конце концов она не произнесла больше ни слова и отвернулась.

Сникнув, я уткнулась в еду.

Кто бы мог подумать, что в тот же вечер Цзи Сяофу явилась в мою комнату в легких розовых одеждах, а в ее взгляде читалось нечто двусмысленное и скорбное.

У меня в груди тревожно екнуло: сообразив, что сейчас может произойти нечто нежелательное, я поспешно сделала несколько шагов назад, приблизилась к окну и потянулась к раме, чтобы распахнуть ее:

— Сяофу, у тебя что-то случилось?

http://bllate.org/book/24722/2914495