Готовый перевод Autumn Wind's Embrace / Сплетение осенних ветров: Глава 8

Бай Цинтун наконец-то допел оперу Цинцзюй, которую репетировал уже несколько дней. Из-за сжатых сроков, сложного распева и того, что он слышал её всего дважды — у семьи Ло и у Цзяло Бао, — у него было мало времени на знакомство с ней. И хотя отрывок оказался совсем коротким, он потратил на него поистине немало сил.

С тех пор как Бай Цинтун решил признаться Цзяло Яо, он только и думал о том, как бы ему угодить.

Он смутно помнил, что до потери памяти вроде бы сопротивлялся ему, а когда очнулся и услышал, что тот любит мужчин, какое-то время держал оборону и отдалялся, чем, судя по всему, оставил о себе дурное впечатление. А значит, чтобы разом завоевать расположение Цзяло Яо и заставить его поверить, что он действительно любит его, нужно было преподнести сюрприз и победить нестандартным ходом.

Поэтому еще в долине Фэнмин он начал размышлять, каким же способом лучше всего тронуть его сердце.

Как раз вернувшись в столицу, он услышал от управляющего Гао, что из-за тяжелой болезни Вдовствующей императрицы пышные празднования отменили, а вместе с ними и традиционное новогоднее представление Цинцзюй. Тогда его озарило: он вспомнил слышанную в доме Ло сцену Трудностей шуанэр, в которой как раз имелся отрывок, идеально подходящий для признания в чувствах любимому человеку. После этого он тайком отыскал знающих людей, чтобы посоветоваться, и наспех разучил этот кусок.

— Ну как я спел? — Бай Цинтун не сводил глаз с Цзяло Яо, отчетливо замечая в глубине его зрачков смену чувств: от первоначального шока и растерянности до последовавших за ними прозрения и неверия. Теперь, глядя на застывшего и смотрящего на него Цзяло Яо, Бай Цинтун ощутил в глубине души небывалую нежность.

— Ты... — Цзяло Яо пришел в себя, суховато усмехнулся, совладал с потрясением и трепетом в груди и с безмятежной улыбкой произнес: — Спел неплохо. Так это и есть твой подарок?

— Нет.

Бай Цинтун присел на корточки перед ним, достал из его руки золотое кольцо с выгравированным на нем собственным именем и бережно надел Цзяло Яо на безымянный палец левой руки. Затем он вытащил второе кольцо — с вырезанным на нем иероглифом Яо — и точно так же надел себе на левую руку.

Подняв на Цзяло Яо взгляд, он озарил всё вокруг сияющей улыбкой:

— А вот это — мой подарок.

С этими словами он резко подался вперед и легко коснулся мягких губ Цзяло Яо.

Цзяло Яо в тот же миг замер, широко распахнув глаза.

Он пробыл в оцепенении какое-то время, прежде чем растерянно коснулся собственных губ и ошарашенно спросил:

— Что это значит?

Бай Цинтун лукаво улыбнулся и, пока тот пребывал в замешательстве, снова подался вперед. На этот раз его губы не просто прижались к чужим — они сомкнулись вплотную, а приоткрытый рот слегка захватил тонкие губы партнера, начиная их нежно дразнить.

Цзяло Яо в изумлении вытаращил глаза и невольно издал тихий звук. Именно этот вздох позволил Бай Цинтону уловить момент: он внезапно зафиксировал его голову рукой и просунул внутрь собственный язык.

В полночь начали взрывать фейерверки. Оглушительные раскаты зазвучали над Чэньцзином, изда доносились праздничные хлопушки одна за другой, и тихий задний двор в мгновение ока окутала атмосфера торжества.

Как здорово! Я сорвал куш!

Бай Цинтун зачарованно прищурился, в упор наблюдая за каждым движением Цзяло Яо. В его взгляде плескались нежность и страсть, а рот тем временем не бездельничал — язык смело пробрался внутрь, исследуя и будоража каждый чувствительный уголок чужого рта.

Цзяло Яо никак не ожидал от него такой дерзости — что тот посмеет вести себя с ним столь... столь вольно.

Этот обжигающий воздух и взгляд словно испарили из его тела все силы, губы были захвачены неприятелем, погружая сознание в туманную слабость.

Цзяло Яо опомнился лишь после долгих поцелуев, с трудом вынырнул из сладкого дурмана и с силой оттолкнул Бай Цинтона.

— Ты... — дыхание его было сбивчивым, во взгляде читалась растерянность вперемешку со сложной гаммой чувств, и он не знал, что и сказать.

— Именно это я и имею в виду. — Бай Цинтун с чувством недосказанности облизал собственные губы, склонил голову набок и, глядя на него с улыбкой, искренне произнес: — Ты мне нравишься.

Цзяло Яо сбитыми пальцами вцепился в подлокотники инвалидного кресла, мелкая дрожь пробивала его руки, и он изо всех сил старался сохранить невозмутимость:

— Что за чушь ты несешь?

— Никакая это не чушь. Посмотри, разве ты не принял мое кольцо? — Бай Цинтун перехватил его руку, лаская пальцами только что надетое кольцо, и тихо проговорил: — Держась за руки, состариться вместе. Мы — пара. — С этими словами он переплел свои пальцы, украшенные кольцом, с его рукой.

— Не... не шути так. — Губы Цзяло Яо слегка подрагивали, голос звучал надломленно. Краска смущения от недавнего поцелуя медленно отступала с его лица, сменяясь бледностью.

Он попытался выдернуть руку, но, к своему неудовольствию и досаде, обнаружил, что Бай Цинтун держит его мертвой хваткой:

— Тун, ты ведь уже не ребенок, прекрати эти глупости! Ты что, играешь со мной?

— Я серьезно! — Бай Цинтун и не думал отпускать его и крепко прижал ладонь к колесу, чтобы тот не мог крутануть его, настойчиво продолжая: — Стал бы я делать такие кольца, если бы шутил? Стал бы учить этот кусок оперы? Стал бы целовать тебя?

Он упорно вглядывался в лицо Цзяло Яо, твердо и уверенно заявляя:

— Ты мне нравишься! Я говорю серьезно! Я хочу быть с тобой!

Цзяло Яо остолбенел. В это мгновение он был не в силах разобрать, что творится у него на сердце.

Удивление, растерянность, трепет, сомнения — все эти чувства сплелись воедино, лишив его всякой способности соображать.

— Почему? — спустя долгое время выдавил он из себя, постепенно возвращая утраченный рассудок.

— Почему я? Я мужчина, к тому же ты раньше... сам избегал меня...

Бай Цинтун опустился на колени перед его креслом, поправил и плотнее запахнул длинный плед на его коленях и тихо ответил:

— Я и сам не знаю. У любви к человеку нет причин, я просто знаю, что полюбил тебя. — Затем он снова склонил голову, одарив его озорной улыбкой: — Может быть, в день военного смотра ты выглядел настолько величественно, что в одно мгновение пленил мое сердце, и ради тебя я готов отдать жизнь.

Произнося столь смущающие слова, Бай Цинтун не испытывал ни капли стыда, в то время как Цзяло Яо от его смелости и прямоты залился краской до самых ушей и невольно рявкнул:

— Что ты несешь!

Глядя на то, как тот растерян и смущен, Бай Цинтун почувствовал, как в нем волной поднимается всепоглощающая любовь — он обожал его до безумия. В порыве чувств он бросился вперед, заключив в объятия и самого мужчину, и его кресло, и выпалил:

— Я же сказал: ты мне нравишься! Ты мне нравишься! Яо, Яо, а ты? Я тебе нравлюсь?

Имя Яо слетело с его губ так легко и естественно, будто он вовсе не спрашивал разрешения. По своему возрасту и положению он не имел ровным счетом никаких прав звать по имени действующего Регента, который приходился ему старше на целое поколение, однако выкрикнул это не задумываясь — по всему было видно, сколько раз он уже мысленно произносил его втайне от всех.

Цзяло Яо растерялся от такого напора. Особенно когда услышал, как тот зовет его по имени — это отчего-то заставило его сердце забиться сильнее, чем даже собственное признание юноши.

Регент, всегда искусно скрывающий свои эмоции, вновь не смог сдержать обнаженной растерянности и напряжения.

— Тун... хватит баловаться, — с трудом выдавил Цзяло Яо, постепенно отстраняя его. Когда обжигающее тепло юноши отдалилось, по телу пробежал холодок.

Неужели столь романтичное признание всё еще не способно растопить его сердце?

На мгновение Бай Цинтун почувствовал себя разочарованным. Но он вовсе не собирался сдаваться так легко.

Цзяло Яо нравится ему! Точно, непременно и безоговорочно!

Не спрашивайте почему, у него просто была эта уверенность и внутреннее чутье. Стоит ли говорить, что как бы ни скрывал человек свою симпатию, если только он не глуп и не бесчувственен, всегда останутся какие-то следы. Тем более что Бай Цинтун обладал натурой весьма чуткой.

Он знал, что Цзяло Яо одолевают сомнения, и, заметив, что тот снова собирается заговорить, испугался, как бы в ответ не прозвучал отказ, и поспешно перебил его, указав на пухлого снеговика неподалеку:

— Я знаю, ты, возможно, еще не веришь мне, но дай мне время доказать всё поступками. И пусть свидетелем моим словам станет этот снеговик! Я говорю искренне, так что умоляю, не рань мое хрупкое юношеское сердце. — С этими словами он изобразил на лице жалостливую гримасу.

Цзяло Яо и впрямь собирался отказаться, но никак не ожидал от Бай Цинтона столь оригинального и наглого заявления. Какое еще хрупкое юношеское сердце? Настоящая диковинка, но именно эти слова напрочь лишили его возможности возразить.

Он опустил взгляд на кольцо на левой руке, затем перевел его на снеговика рядом с Бай Цинтоном, внезапно подумав о том, что этот так называемый свидетель растает завтра же утром, едва взойдет солнце. Выходит... станут ли его сегодняшние слова точно так же талой водой?

Словам ребенка нельзя верить всерьез.

Эта мысль промелькнула в голове Цзяло Яо, пока он смотрел на снеговика.

Словно прочитав его мысли, Бай Цинтун с улыбкой произнес:

— Мы слепили этого снеговика сегодня во второй половине дня вместе с Цзы Мо, потратив уйму сил. Тебе кажется, что выбирать его в свидетели несерьезно? Быть может, завтра с восходом солнца он превратится в лужицу. Но Яо, задумывался ли ты о другом? — он пристально заглянул в глаза Цзяло Яо и медленно продолжил: — Пусть завтра он растает, но в следующем году в этот же день он вернется. Каждую зиму я буду лепить для тебя по снеговику, и пусть из года в год он подтверждает сегодняшние слова.

Сердце Цзяло Яо дрогнуло, в конце концов поддавшись напору:

— Ты говоришь всерьез?

Бай Цинтун кивнул, взял его руки в свои ладони и отчетливо, по слогам проговорил:

— Я говорю совершенно серьезно.

Цзяло Яо вдруг показалось, будто всё это происходит во сне. С того самого момента, как Цзы Хэ вывез его на инвалидном кресле во двор, его захватили собственные фантазии и надежды, потому что происходящее казалось донельзя нереальным. Снеговик, кольца, признание и те два поцелуя... неужели всё это существовало наяву?

Бай Цинтун улыбнулся, заметив его отрешенный вид, и внезапно подпрыгнул:

— Ох, я замерз! Простоять на снегу столько времени на коленях, а ты даже не пожалел меня. Пойдем в дом, мы еще не доели новогодний ужин.

— Мм. Хорошо.

Цзяло Яо всё еще до конца не пришел в себя и поддался на уговоры — юноша вкатил его обратно в главный зал, где они доели праздничный ужин и посмотрели фейерверки. Затем его точно так же ввезли в его собственные покои Уминцзюй. Пока он сообразил что к чему, он уже сидел на широкой сплошной тахте, готовясь встречать рассвет первого дня нового года.

В Государство Ци в канун Нового года простолюдины обычно сооружали в комнатах большую общую тахту, после праздничного трапезы усаживались на нее всей семьей играть в шахматы или карты и бодрствовали до самого рассвета. Что же касается аристократов и богатых семей, то из-за высокого статуса, многочисленности домочадцев и строгих правил они так обычно не бодрствовали.

Это был первый Новый год для Бай Цинтона после потери памяти, и он давно наслышался о подобных народных традициях встречи праздника. Стоило ему представить, что он сможет провести всю ночь с Цзяло Яо на одной постели, как его сердце затрепетало от предвкушения, и он заблаговременно велел обустроить в Уминцзюй широкую тахту.

Цзяло Яо немного растерялся — он впервые проводил новогоднюю ночь в таком простом, народном стиле. К тому же, видя улыбающегося Бай Цинтона, сидящего напротив, он невольно вспомнил недавнее признание и почувствовал себя напряженно и скованно.

Цзы Хэ и Цзы Мо расставили сладости, чай, вино и настольные игры, а затем с улыбкой удалились.

— Давай сначала сыграем в шахматы, — предложил Бай Цинтун.

— ...Хорошо.

Цзяло Яо полулежал на мягких подушках, играя с ним партию за партией точно так же, как делал это несколько дней назад в кабинете.

Может быть, последние дни уходящего года выдались слишком хлопотными и утомительными как для двора, так и для поместья, но по мере того, как партия приближалась к концу, Цзяло Яо незаметно для себя забыл о внутреннем беспокойстве и напряжении, начал клевать носом и в конце концов, склонив голову набок, заснул прямо на подушке.

Шла уже вторая половина ночи, во внешней комнате Цзы Хэ и остальные тоже спали, и во всем большом дворе стояла абсолютная тишина.

Засыпая в полудреме, Цзяло Яо вдруг почувствовал, как что-то теплое и невесомое, словно птичье перо, с предельным трепетом и осторожностью коснулось его губ и щеки, источая согревающие дыхание.

Он со сна приоткрыл глаза и увидел прямо перед собой прекрасное лицо Бай Цинтона — те самые ясные глаза смотрели на него с нежностью и едва заметной улыбкой.

Цзяло Яо невольно улыбнулся в ответ. Бай Цинтун почувствовал, как у него внутри всё перевернулось, чуть не перехватив дыхание.

Эта улыбка отличалась от прежних: в ней читалось предельное мягкосердечие, словно он был окутан дымчатым сиянием. Особенно его обычно холодный и проницательный взгляд, сейчас подернутый пеленой полусна, походил на безмолвное приглашение, ласково царапая сердце Бай Цинтона кошачьими лапками.

Бай Цинтун находился в том самом горячем, склонном к импульсам возрасте, а уж когда перед ним сидел любимый человек, как тут было сдержаться? Изначально он планировал лишь украсть пару невинных поцелуев, но теперь, чувствуя, что не в силах остановиться, он вновь прильнул к нему.

Цзяло Яо, словно защекотанный им, легко качнулся, откинул голову набок, выбирая более удобное положение на спине, и обнажил длинную белую шею.

В комнате было жарко, к тому же они оба выпили перед этим вина, а потому давно скинули тяжелые верхние одежды, оставшись в легком нательном белье. Цзяло Яо, неосознанно распустивший ворот во время игры в шахматы, теперь, откинувшись набок, ненароком приоткрыл тело, являя взору изящные ключицы.

Бай Цинтун шумно сглотнул слюну. Его тело вмиг охватил жар, и о простом баловстве он уже не помышлял.

С усилием подавив захлестнувшее его волнение, он впопыхах схватил со столика чашку с чаем и жадно выпил её до дна. Только сделав глоток, он понял, что перепутал пиалу. Присмотревшись, он сообразил, что это чашка, из которой только что прихлебывал Цзяло Яо, и на ее краях, казалось, все еще оставался аромат этого человека.

Бай Цинтона пронзило какое-то дикое воображение, и, бросив взгляд на безмятежно спящего на тахте Цзяло Яо, он больше не смог сдерживаться и снова набросился на него.

Если в первый раз у Бай Цинтона еще теплилась искра разума и он теоретически мог затормозить на полпути, то теперь, когда Регент Цзяло Яо под его страстными поцелуями в полузабытьи сам приоткрыл глаза и потянул его в объятия, он окончательно толкнул их обоих в пламя безудержной страсти.

Ощутив, как Цзяло Яо обхватил его в ответ и откликнулся на поцелуй, Бай Цинтун выбросил из головы последние остатки здравого смысла, жадно разомкнув чужие губы и проникая внутрь. Руки тоже перестали себя сдерживать, быстрым движением распахивая уже ослабший ворот одежды.

— Мм...

То ли Цзяло Яо и впрямь заспался донельзя, то ли притворялся под хмельком, но когда Бай Цинтун распахнул его одежды, целуя губы, шею и ключицы, он издал стон и медленно сомкнул руки у того на плечах.

Сердце Бай Цинтона забилось быстрее: он чувствовал, что они оба раскалились до жуткого жара, и тут же превратился в хищника, в два счета сбросив преграду из одежд и обрушиваясь на него с влажными поцелуями и ласками.

Сейчас он действовал исключительно на инстинктах, и, заметив выступившее розоватое уплотнение на правой груди Цзяло Яо, не удержался и взял его в рот.

— Мм...

Цзяло Яо снова простонал.

Это безумно завело Бай Цинтона. Почувствовав по реакциям тела, что Цзяло Яо уже возбужден от его ласк, он нашарил путь рукой и сжал затвердевшую, полувстающую плоть.

Цзяло Яо наконец приоткрыл глаза: в туманной пелене таилось смутное осознание и проясняющийся разум. Чуть качнувшись и подчиняясь движениям Бай Цинтона, он снова медленно прикрыл веки, а опущенные вдоль тела руки до побеления костяшек сжали мягкую постель под собой.

Бай Цинтун быстро и привычно ласкал орган Цзяло Яо, ощущая там твердость и нарастающую влагу.

— Яо, Яо, тебе хорошо? Хорошо?

Бай Цинтона бормотал едва ли не бессознательно, жарко разводя его ноги и опускаясь на него всем телом, словно поклоняясь божеству в своем сердце, покрывая поцелуями кожу ниже и ниже.

Пальцы юноши творили чудеса, а на ладонях от владения мечом остались жесткие мозоли.

— Ахм...

Цзяло Яо внезапно чуть приподнял шею, издал сдавленный звук, затем на мгновение замер и медленно откинулся обратно на тахту.

Бай Цинтун раздвинул его ноги и, смазав пальцы оставшейся влагой, потянулся к сокровенному месту.

Он уже слишком долго терпел, изо всех сил сдерживаясь, чтобы сначала доставит удовольствие Цзяло Яо, а теперь, распаленный до состояния дикого зверя, неумело, но отчаянно и торопливо втолкнул палец внутрь.

Цзяло Яо едва заметно поморщился, но не издал ни звука, лишь длинными пальцами то ли отталкивая, то ли маняще поглаживая спину и плечи Бай Цинтона, втайне поддразнивая желания юноши.

Часто и тяжело дыша, Бай Цинтун проталкивал пальцы, испачканные выделениями Цзяло Яо, пока наконец не вошел полностью на три пальца.

В груди Цзяло Яо шевельнулось странное ощущение.

Он отчетливо помнил ту кошмарную ночь в конце лета, когда Бай Цинтун познал близость впервые. Юноша действовал опрометчиво и неопытно, а причиненная им резкая боль порвала его до крови на простынях.

Но на этот раз, пусть юноша все еще оставался неуклюжим, он не был лишен сноровки и даже знал, как сначала доставить ему наслаждение.

В глубине души Цзяло Яо всколыхнулось смутное чувство ревности. Ухватив Бай Цинтона за плечи, он хрипло и глухо бросил:

— Войди!

Бай Цинтун словно не услышал, продолжая сдерживаться.

Но Цзяло Яо больше не мог ждать и жестко потребовал:

— Войди! Быстрее!

Идиллию ложа должна была разрушить эта грубая, похожая на приказ реплика, но вышло всё с точностью до наоборот — эти слова подействовали как сильнейший приворот.

Юноша издал низкий рык, резко приподнялся и медленно, но непреклонно вошел в него.

Тесное, обжигающее тепло в тот же миг окружило его со всех сторон. Прижавшись друг к другу вплотную, они оба невольно выдохнули стоны.

На этот раз Цзяло Яо не испытал разрывающей боли, однако ощущение наполненности казалось несколько непривычным. Приоткрыв глаза, он посмотрел на увлеченное и восторженное лицо юноши над собой, и в груди шевельнулось невыразимое удовлетворение.

Юноша тонул в долгожданной близости, слегка потеряв голову. Цзяло Яо казалось, будто он погрузился в туманный сон, и всё вокруг, включая лицо человека перед ним, теряло реальные очертания. Зато ощущения в теле были настолько отчетливыми, что он невольно срывался на томные выдохи.

То ли из-за юношеской страсти, то ли из-за избытка возбуждения, пыл юноши угас на удивление быстро.

Бай Цинтун глухо выкрикнул что-то, рухнув на него всем телом и крепко прижимая к себе.

Цзяло Яо расслабился. От прошлой ночи у него остался осадок страха, но в этот раз, хотя боли он не чувствовал, насладиться до конца тоже не успел.

Они молча обнимались какое-то время, пока он легонько не приподнял руку, касаясь головы Бай Цинтона.

Юноша качнулся к нему ближе — его орган все еще оставался внутри, — потерся носом о его грудь и внезапно снова начал оживать.

Заметив изменения в своем теле, Цзяло Яо на мгновение остолбенел, не зная, как поступить.

В этот момент юноша как раз поднял голову, и в его сияющих глазах отразились растерянный взгляд и еще не остывшее вожделение. Тихо рассмеявшись, он мягко пригласил:

— Давай еще раз.

Лицо Цзяло Яо залилось краской, и не успел он ощутить неловкость, как юноша вновь обрел полную боеготовность.

На этот раз во время близости Бай Цинтун явно лучше владел собой. Он закинул ноги Цзяло Яо себе на плечи, но стоило ему ослабить хватку, как обессиленные, непослушные ноги соскользнули вниз.

Взгляд Цзяло Яо помрачнел. Однако юношу это нисколько не смутило — он властно закинул его ноги себе на согнутые в локтях руки.

В комнате было очень тепло и темно, тусклый свет мерцающих свечей почти угас, но Цзяло Яо отчетливо видел красивое, возбужденное лицо юноши, его крепкое, молодое тело и свои собственные бледные, искривленные ноги...

Глубокий вздох сорвался из глубин его души.

Он отвернулся, но тут же услышал упрек прямо над ухом:

— Яо, ты отвлекаешься...

Следом за недовольным ворчанием юноши его бедра резко и мощно взмыли вверх, и волна твердой, обжигающей страсти вмиг стерла остатки разума.

— Ах...

Словами было не передать эти ощущения. Цзяло Яо казалось, будто на него наложили чары — тело возбудилось донельзя, совершенно не подчиняясь воле.

Крепко вцепившись в плечи юноши и зажмурив глаза, он постепенно сдавался на милость этого незнакомого, яростного, неведомого прежде наслаждения.

Слабый свет утренней зари медленно пробивался сквозь окна. В тихом внутреннем дворе едва можно было расслышать звуки колокола, доносившиеся с городской барабанной башни.

Ночь под Новый год подошла к концу. Наступил новый день.

Цзяло Яо медленно приоткрыл тяжелые от усталости веки, глядя на прижавшегося к нему и придавившего половиной тела юношу, который крепко обнимал его во сне.

Тот спал мертвым сном, почти целиком взгромоздившись на него и уткнувшись носом прямо в ключицу — расстояние было до ужаса близким.

Цзяло Яо чувствовал, как теплое дыхание юноши щекочет его подбородок — щекотно и уютно.

Сильные и длинные пальцы юноши обвивали его стан, словно он принадлежал ему целиком и полностью. Казалось, даже в его годами ничего не чувствовавших ногах разливалось тепло юношеского тела.

Как тепло...

Цзяло Яо откинул со лба юноши прядь растрепавшихся волос, вглядываясь в его лицо еще внимательнее.

Его пальцы чуть шевельнулись — ему хотелось погладить безмятежное, удовлетворенное лицо парня, но тут его взгляд зацепился за блеснувшую серебряную полоску: это было простое золотое кольцо на его собственном безымянном пальце.

Цзяло Яо на мгновение выпал из реальности, вспоминая всё случившееся минувшей ночью, которое казалось ему туманным сном.

Вдруг губы приятно потеплели: юноша, неизвестно когда проснувшийся, смотрел на него ясными глазами, с улыбкой сияя от застенчивой и радостной неги, а уголки его губ были изогнуты в полумесяцы.

— С добрым утром!

— ...С добрым.

Цзяло Яо чувствовал себя растерянным, но держал это чувство при себе — внешне он оставался совершенно невозмутимым, даже чуть холодноватым, со слегка отстраненным взглядом.

Ему хотелось проверить отношение юноши: не испугается ли тот, не сбежит ли, как в прошлый раз.

Молодым свойственно ветреное сердце, и помутнение рассудка, и минутная глупость — всё это можно было простить.

Но он не был уверен, сможет ли вынести еще один отказ, особенно после того, как вкусил прелесть прошлой ночи.

Если бы такое повторилось, Цзяло Яо не ручался бы за то, на что окажется способен.

Вообще-то он обладал совсем другим характером.

Рожденный во внутренних покоях императорского дворца, выросший среди бурь придворной жизни, сжавший в кулаке огромную власть и державший в руках судьбу государства, он был по-своему жесток и искусен в методах. Он боялся показать эту сторону юноше, а потому затаился, втайне ожидая его ответа.

Юноша внимательно всматривался в него какое-то время; поначалу он тоже казался смущенным, пряча глаза, но очень быстро повеселел и прильнул к его губам с поцелуем.

Цзяло Яо слегка порозовел и опустил веки.

— С добрым-м... — снова протянул Бай Цинтун, растягивая гласные сладко и истомленно, вкладывая в этот голос сытую истому и капризную радость.

От столь интимного приветствия Цзяло Яо отвел взгляд, на миг потеряв дар речи, и лишь невнятно и глухо буркнул в ответ что-то неразборчивое.

Юноша высунулся из теплого одеяния, бросил взгляд на тусклое окно и произнес:

— Снег перестал. — Затем он повернулся обратно, озарив всё вокруг сияющей, открытой улыбкой: — С Новым годом!

Цзяло Яо ослепило от его улыбки, и он невольно прищурился.

Выбравшись из постели, Бай Цинтун окинул взглядом полный беспорядка комнату, и сердце его сжалось от чувства вины за вчерашнюю несдержанность и опрометчивость.

Спрыгнув с ложа и наспех накинув одежду, он проговорил:

— Не двигайся, я позову слуг.

Цзяло Яо было всё равно. Люди в его поместье были вышколены и понятливы, и раз управляющий Гао и Цзы Хэ не появлялись здесь в такой час, значит, прекрасно знали, когда стоит проявить такт.

Наблюдая за тем, как юноша резво выбегает из спальни, он медленно приподнялся, притянул брошенную у изголовья одежду и небрежно накинул на плечи.

Стоило ему чуть шевельнуться, как тело отчетливо отозвалось последствиями вчерашних безумств.

Цзяло Яо нахмурился, откинул одеяло и бросил взгляд вниз — на обнаженном теле отчетливо пестрели следы вчерашней бури.

Он слегка завис мыслями где-то далеко.

Ничего подобного в его жизни раньше не случалось. В теле всё еще теплилось послевкусие наслаждения, подаренного юношей, и даже онемевшие, нечувствительные ноги ныли от приятной усталости.

Прежние забавы с фаворитами не шли ни в какое сравнение даже с десятитысячной долей того, что он испытал вчера. А вспомнив счастливое, сияющее лицо юноши и его ясные, лучистые глаза, он понял, что всё это того стоило, и уголки его губ невольно тронула улыбка.

http://bllate.org/book/24567/2883092