Готовый перевод Your Highness, I'm Not Your Male Concubine / Ваше Высочество, я не фаворит: Глава 12

Благодаря аромату из того саше Чжэн Чанъи проспал всю ночь как убитый, а проснувшись, почувствовал себя бодрым и посвежевшим, словно заново родился. На следующий день, когда он ступил на порог тронного зала и предстал перед чиновниками обоих рангов, его редкая оживленность и сияющий вид заставили многих сослуживцев бросить на него любопытные взгляды.

Его близкий приятель Ли Минюань заметил это, с улыбкой подошел ближе и спросил:

— Брат Чжэн, отчего ты сегодня в таком бодром духе? Уж не случилось ли какой радости?

Чжэн Чанъи легко улыбнулся, в его глазах промелькнула искорка лукавства, и он тихо ответил:

— Какая уж тут радость, просто выспался этой ночью, да и подумалось, что на утреннем докладе вполне может объявиться что-нибудь новенькое.

С этими словами он намеренно перевел разговор на наследного принца:

— Например, жду не дождусь, когда увижу, как император поступит с Его Высочеством Наследным принцем.

Стоило ему произнести это, как вокруг тут же зашептались. Все знали, что Янь Гушань по тем или иным причинам был посажен под домашний арест, и эта тема долгоег не сходила с уст при дворе. Слова Чжэн Чанъи несомненно намекали на то, что он с интересом ждет решения императора, и одновременно выдавали его скрытую позицию.

Однако, когда утреннее заседание официально началось и властный голос императора пронесся над тронным залом, возвещая об отмене домашнего ареста принца, Чжэн Чанъи напустил на себя вид крайнего потрясения и недовольства. Он нахмурился, а во взгляде мелькнуло неверие, будто он испытывал глубочайшее разочарование от решения государя. Разумеется, эта сцена не ускользнула от глаз старых лисов при дворе, которые прекрасно умели читать по лицам.

После окончания аудиенции путь Чжэн Чанъи преградил господин Тайфу. Несмотря на преклонный возраст, взгляд сановника оставался острым, как у ястреба. Уставившись на Чжэн Чанъи, он скривил губы в насмешливой улыбке:

— Господин Чжэн, только что в тронном зале твое выражение лица было поистине великолепным. Что такое? Недоволен тем, что император отменил домашний арест наследного принца?

В душе Чжэн Чанъи усмехнулся, но снаружи остался невозмутим. Сложив руки в приветствии, он почтительно ответил:

— Господин Тайфу преувеличивает. Смею ли я, ничтожный чиновник, быть недовольным решением императора? Просто Его Высочество Наследный принц — это оплот государства, и его безопасность напрямую связана со стабильностью всей Поднебесной, потому мое сердце естественным образом тревожится. Теперь же, когда Его Высочество избавился от бедственного положения, я, разумеется, безмерно рад.

Услышав это, господин Тайфу бросил на него мимолетный, едва уловимый взгляд одобрения, однако продолжал язвить:

— Хм, гладко стелешь. Ах, господин Чжэн, ты так молод, а помыслы твои столь глубоки — старик поистине не может тебя раскусить.

Чжэн Чанъи слабо улыбнулся и скромно ответил:

— Господин Тайфу слишком хвалит меня. Ваш покорный слуга — всего лишь ученый муж, откуда мне иметь какие-то глубокие замыслы? Просто, находясь при дворе, должно ставить государственные дела превыше всего и изо всех сил помогать императору разделять его заботы.

В насмешке Тайфу проступило еще больше ледяной злобы и торжества. Он снова преградил дорогу Чжэн Чанъи, его взгляд стал острым, как нож, уголки рта тронула безжалостная усмешка, а голос звучал низко и угрожающе:

— Господин Чжэн, гляжу я на тебя, и ты все лучше справляешься со своими ролями. Однако не забывай: когда-то ты был пешкой в моих руках, игрушкой, которую преподнесли императору лишь ради угождения.

Лицо Чжэн Чанъи неузнаваемо переменилось, но он мгновенно взял себя в руки, подавив бушующие в груди гнев и унижение, и внешне сохранил хладнокровие и почтительность. Он прекрасно понимал, что здесь, при дворе, малейшее проявление эмоций может стать поводом для нападки.

— Господин Тайфу заблуждается, — медленно произнес Чжэн Чанъи. Голос его звучал тихо, но твердо: — Хотя ваш покорный слуга некогда и был облагодетельствован вашей милостью, с тех пор как ступил на порог дворца, я всегда честно исполнял свой долг и изо всех сил помогал императору. Что же до прошлого — то была лишь воля судьбы, и я давно отпустил это, меня это больше не тяготит.

Тайфу холодно усмехнулся, явно не поверив в это «отпустил».

— О? Отпустил? Хм, боюсь, ты просто мастерски всё скрываешь. Господин Чжэн, не забывай: твоя узда по-прежнему у меня в руках. Стоит тебе хоть чуть-чуть дернуться — и я заставлю тебя снова вкусить участь хуже смерти.

Эти слова были не чем иным, как неприкрытой угрозой и безжалостным ковырянием в старых, унизительных ранах Чжэн Чанъи. Тело Чжэн Чанъи слегка задрожало, но он заставил себя оставаться спокойным, не позволяя ни единой эмоции вырваться наружу.

Губы Тайфу изогнулись в ледяной усмешке, в которой таилось глубокое презрение и издевка над его прежним унижением.

— Господин Чжэн, а помнишь ли ты, как некогда выживал под моим началом, как унижался и угодничал, вымаливая у меня хоть каплю пощады, чтобы я оставил тебе жизнь?

Его слова, словно острые клинки, безжалостно рассекали шрамы в сердце Чжэн Чанъи, которые тот так старательно пытался залечить. Лицо Чжэн Чанъи вмиг побледнело, и те темные дни вновь накатили кошмарным наваждением. Каждое слово Тайфу сыпало соль на его раны, причиняя невыносимую боль. Но он знал: падать нельзя, нельзя показывать свою слабость среди этого волчьего логова, каким был двор.

Он сжал кулаки так сильно, что ногти глубоко впились в ладони, и эта боль возвращала ему ясность рассудка. Он изо всех сил старался унять бушующую внутри бурю, чтобы голос звучал как можно спокойнее:

— Господин Тайфу, прошлое прошло, к чему ворошить его вновь? Теперь ваш покорный слуга желает лишь верно служить императору и трудиться на благо двора.

Однако Тайфу вовсе не собирался останавливаться. Он надвигался шаг за шагом, а в его голосе сквозили жестокое удовольствие и кураж:

— Что? Испугался? Или думаешь, что все это можно так просто перечеркнуть? Скажу тебе прямо, Чжэн Чанъи, тебе никогда не отмыться от этого позорного прошлого! Оно выжжено клеймом на твоей душе, напоминая о твоей тогдашней ничтожности и бессилии!

Столкнувшись с потоком оскорблений и провокаций со стороны Тайфу, Чжэн Чанъи чувствовал себя так, будто его внутренности бушевали в девятом валу, но на лице его застыло абсолютное спокойствие, сдобренное легкой, еле заметной насмешкой. Он пережил три жизни с одинаковыми унижениями и пытками, и хотя эти раны врезались в самую память, они научили его прятать чувства так глубоко, чтобы посторонние не могли ничего заметить.

Он глубоко вздохнул, прямо глядя Тайфу в глаза, и в его голосе прозвучала непреклонная решимость:

— Господин Тайфу, я не смею называть себя безупречным чиновником, но всё же отличаю честь от позора. За прошлое я уже расплатился кровью и слезами, и если вы продолжите и дальше давить на меня, мне не останется ничего иного, кроме как пойти с вами на дно — отступать я больше не намерен.

Сказав это, Чжэн Чанъи больше не обращал внимания на застывшее на лице Тайфу выражение смеси шока и гнева, развернулся и зашагал прочь.

Шаги Чжэн Чанъи невольно ускорились, стоило ему почти добраться до поворота у дворцовых ворот, а на сердце лежал тяжелый, давящий камень. Столкновение с Тайфу истощило его до предела, а последовавшая за ним случайная встреча с Янь Гушанем и вовсе заставила его чувствовать себя сложнейшим образом. Подняв голову, он столкнулся взглядом с глубокими глазами Янь Гушаня; их взоры на мгновение скрестились в воздухе, словно собираясь высказать тысячу невысказанных слов.

Янь Гушань стоял неподалеку, прямой и статный, словно сосна или кипарис. В его взгляде читалась и забота о Чжэн Чанъи, и какое-то неуловимое, скрытое подозрение. В груди Чжэн Чанъи холодно ёкнуло: он слишком хорошо знал проницательность и наблюдательность Янь Гушаня, и если бы тот подслушал их недавний разговор с Тайфу, последствия оказались бы немыслимыми. Но сейчас он не смел выдать себя ни единым движением — оставалось лишь подавить внутреннюю бурю, притвориться, что он не заметил Янь Гушаня, и продолжить путь.

Глубоко вздохнув, он быстрым шагом направился к заготовленной карете. В тот миг, когда его нога ступила на подножку, ему показалось, будто с плеч свалилась тысячефунтовая тяжесть, однако на сердце стало еще тревожнее. Бросив прощальный взгляд на оставшегося стоять на прежнем месте Янь Гушаня, он с тяжелым сердцем скрылся внутри кареты.

http://bllate.org/book/24472/2869323