Готовый перевод The Gentle Scholar and His Timid Husband / Учёный и его робкий фулан: Глава 7. Юнь Ху невольно чего-то ждал

брат Фушэн!“ — Се Цзяньцзюнь поспешно отложил батат и поднялся навстречу. Фушэн был парнем простодушным и сердечным: в день похорон матушки Юнь он с утра до вечера помогал по хозяйству, почти не присаживаясь, и произвел на Се Цзяньцзюня самое лучшее впечатление.

— Садись, садись, не церемонься, — Фушэн махнул рукой, приглашая всех располагаться, и сам без стеснения уселся прямо на землю. Из-за пазухи он достал сверток в промасленной бумаге, развернул — внутри оказались две горячие овощные лепешки, и протянул их гостям:

— Цзяньцзюнь, матушка напекла лепешек с начинкой, велела вам парочку принести, попробовать свеженького.

Это… Се Цзяньцзюнь замялся. Лепешки на вид были из белой муки, начинки набито от души, а вблизи так и тянуло сытным духом жареных шкварок — слюнки текли. Он взглянул на принесенный из дома батат и понял, что в ответ и предложить-то нечего, потому вежливо отказался:

— брат Фушэн, мы обед с собой взяли, гляди, Юнь Ху с утра батат сварил.

Фушэн был человеком простодушным: видя, что тот не берет, он сунул сверток прямо в руки стоявшему рядом Мань Цзаю. — На поле работать — надо поесть посытнее, одним бататом сыт не будешь. Берите, у нас там еще есть. — Сказав это, он бросил взгляд на батат в бамбуковой корзине, чуть нахмурился, поднялся и быстро ушел, не давая им шанса снова отказаться.

— Спасибо, брат Фушэн! — Поспешно крикнул ему вслед Се Цзяньцзюнь, а обернувшись, увидел, что Мань Цзай уставился на сверток в собственных руках не мигая, словно готов был просверлить его взглядом.

— Ах ты, лакомка, — со смехом поддел его Се Цзяньцзюнь и разделил лепешку пополам, протянув мальчугану половину. Желудок у ребенка был маленький, к тому же он уже успел перекусить бататом, так что больше половины в него точно не влезло бы.

Мань Цзай с жадностью «ам!» откусил большой кусок и принялся громко хрустеть. Лепешка была плотная, начинки не пожалели, на вкус — соленая и ароматная, края слегка подгорели, отчего получались хрустящими и пахли жареным.

Се Цзяньцзюнь рукавом смахнул крошки, упавшие ему на одежду, и краем глаза заметил, как Юнь Ху робко поглядывает на лепешку, молча сглатывая слюну. Желание в его взгляде, которое он изо всех сил старался сдержать, острой щемящей болью отозвалось у Се Цзяньцзюня где-то в груди.

Он пододвинул к Юнь Ху вторую, целую лепешку и мягко сказал:

— Не ешь батат, возьми лепешку, она еще горячая.

— Т-ты, ты ешь, ты устал, ешь побольше, я не, не буду, — «против воли» произнес Юнь Ху. Если бы не его взгляд, почти приклеившийся к лепешке, Се Цзяньцзюнь, пожалуй, еще мог бы ему поверить.

— Я наелся, только попробую, — с притворной неохотой отказался он и быстро, в три укуса, доел оставшуюся после Мань Цзая половину, к месту даже срыгнул. Ел он всегда мало, а после целого утра, проведенного за сбором бобов, вымотался так, что хотел лишь одного — найти местечко и хорошенько вытянуться, так что аппетита у него и вправду не было.

Юнь Ху с сомнением посмотрел на него, убедился, что тот и правда наелся, и невольно снова скользнул взглядом по пропитанной маслом лепешке. Он облизнул пересохшие губы: обычно такое угощение до него никогда не доходило. Потому, когда Фушэн принес лепешки, он лишь украдкой бросил на них пару взглядов — и мечтать не смел, что ему достанется. А теперь жирная, лоснящаяся лепешка лежала прямо перед ним. Он несмело взял ее, откусил малюсенький кусочек — и тут же распахнул глаза, взгляд его чуть засветился.

— Вкусно? — Тихо спросил Се Цзяньцзюнь, и голос его был теплым, как ранняя весна.

— Вкусно! — Юнь Ху энергично кивнул, в глазах светилась радость. Эта лепешка была куда вкуснее сухого батата! Он ел большими кусками — и вскоре целая лепешка исчезла в его животе. Он с сожалением облизал кончики пальцев, на которых остался соус, словно котенок, стащивший рыбешку.

Се Цзяньцзюнь улыбнулся:

— Кажется, дома еще осталась белая мука. Завтра и мы напечем лепешек, намешаем в начинку солений и завернем в тесто — уж не хуже, чем у тетушки, выйдет.

Слова были самые обыкновенные, но из его уст они почему-то заронили в душу Юнь Ху смутную надежду. «Уж точно вкуснее этой лепешки будет», — подумал он.

***

После обеда солнце стояло в самом зените, над межами струилось раскаленное марево, и люди вяли от духоты. В эту пору ночи стояли холодные, но стоило днем выглянуть солнцу, как земля наливалась жаром, точно утюг, и никто не хотел браться за тяжелую работу в такую пору — все прятались в тени деревьев.

Выпала редкая передышка. Се Цзяньцзюнь привалился к дереву и, прикрыв глаза, задремал. Мань Цзай и Юнь Ху сидели на корточках на плоском камне в двух шагах от него, склонив головы, следили за вереницей муравьев, что тащили к муравейнику оброненные ими крошки лепешки, — зрелище неторопливое и умиротворенное, так что даже проходившие мимо крестьяне невольно бросали на них завистливый взгляд.

Сколько они так отдыхали — неизвестно, как вдруг неподалеку раздался отчаянный крик о помощи. Се Цзяньцзюнь вздрогнул, спросонья распахнул глаза; Мань Цзай и Юнь Ху тоже перепугались — все трое разом вскинули головы и обернулись на звук.

— Это брат Фушэн! — Мань Цзай сообразил быстрее всех, вскочил, приподнялся на цыпочки и, держась за ствол, принялся выглядывать в ту сторону, откуда недавно пришел Фушэн.

Услышав, что это, возможно, Фушэн, Се Цзяньцзюнь тут же поднялся, велел Юнь Ху присмотреть за Мань Цзаем и сам поспешил на крик.

Поле семьи Фушэн было на порядочном расстоянии. Когда Се Цзяньцзюнь добрался, там уже собралось немало народу — стена за стеной, плотно-плотно. Он раздвинул толпу и протолкнулся внутрь: Фушэн изо всех сил колотил мать по спине, время от времени поглаживал, а у тетушки лицо посинело, рот открыт, ее беспрерывно рвало, тело била дрожь, и, кажется, глаза уже закатывались.

— брат Фушэн, что с тетушкой? — Обеспокоенно спросил Се Цзяньцзюнь, шагнув вперед.

— Матушка съела каштан, кажется, застрял в горле, теперь и дышать не может, и выплюнуть не получается. — Фушэн хмурился, места себе не находил и совершенно не знал, что делать.

— брат Фушэн, не паникуй, дай я попробую. — Се Цзяньцзюнь похлопал его по плечу и мягко успокоил. С этими словами он выставил одну ногу полусогнуто, другую упер в землю, поднял тетушку и слегка наклонил ее вперед, затем просунул руки ей под мышки с обеих сторон и обхватил ее.

— Ой, дурачок из семьи Се, не вздумай чудить! Пусть лучше Фушэн за деревенским лекарем сбегает, — загалдели зеваки, не понимая, что он задумал. И то, что он вот так обнимал мать Фушэна, казалось им вовсе непристойным. Кудахтали кто во что горазд, отговаривая его.

Се Цзяньцзюнь не обращал на них внимания. От удушья человек может умереть меньше чем за полчашки чая, а если ничего не делать и ждать, пока придет деревенский лекарь, тетушка, чего доброго, уже ноги протянет. К тому же в прошлой жизни, поскольку Цзяньнин был неугомонным сорванцом и вечно лез куда не следует, ему, чтобы защитить брата, пришлось выучить немало приемов первой помощи.

Сейчас было не до приличий. Следуя в памяти приему Геймлиха, он сжал левую руку в кулак, правой обхватил ее запястье так, чтобы область между большим и указательным пальцем левого кулака пришлась на надчревье тетушки, образовав «захват». Затем резко напряг руки и сильно надавил ей на живот.

Тетушку рвало все сильнее, слюна стекала по уголкам рта ему на одежду — липкая, тягучая. Стоявшие рядом, увидев это, побоялись, что слюна попадет на них, и попятились на пару шагов. Се Цзяньцзюнь же словно и не замечал этого, взгляд у него был ясный, без тени брезгливости.

Он не прекращал надавливать. После пяти-шести раз тетушку вдруг согнуло, она с хрипом «бэ!» выплюнула изо рта больше половины каштана и тут же принялась судорожно, глубоко хватать воздух. Посиневшее лицо понемногу порозовело.

Се Цзяньцзюнь с облегчением выдохнул — наконец-то вышло. Он ослабил хватку и отступил в сторону:

— Тетушка, теперь все хорошо?

— Ох… ох… — Тетушка чуть отдышалась, приложила руку к груди и покачала головой. — Ох, чуть не задохнулась, едва не отправилась к отцу Фушэна.

— Матушка! Матушка! Как ты? — Фушэн, пошатываясь, подскочил и принялся растирать ей грудь. Только что он так перепугался, что сейчас и говорил-то с запинками.

— Ничего, ничего, просто кашлянуть хотела, а каштан возьми да и попади в дыхание. — Тетушка пришла в себя, лицо вернуло обычный цвет, и речь стала гладкой.

Только тогда Фушэн успокоился. Он обернулся и с глухим стуком бухнулся на колени:

— Цзяньцзюнь, спасибо, что спас матушку! — С этими словами он согнулся, собираясь отвесить Се Цзяньцзюню земной поклон.

— Что ты, брат Фушэн, что это ты удумал! Еще не хватало мне такого! — Се Цзяньцзюнь отклонился от поклона и силой поднял его с земли. Просто подвернулся случай, а он лишь знал кое-какие приемы первой помощи — где уж тут принимать такую благодарность.

Фушэн от природы был человеком простым и очень дорожил дружбой. Получив от Се Цзяньцзюня такую поддержку, он в душе твердо решил: отныне всё, что касается семьи Се, касается и его. Если понадобится, он отдаст все силы.

Увидев, что с матерью Фушэна и впрямь все в порядке, толпа перевела любопытные взгляды на Се Цзяньцзюня: с каких это пор у парня объявилось такое умение? Глядишь, тетушку-то он обхватил, потряс пару раз — и человек поправился, куда там деревенскому лекарю.

Он и не подозревал, что одним малым делом разом переменился в глазах всей деревни. А сам Се Цзяньцзюнь уже думал оставленных на прежнем месте Юнь Ху и Мань Цзае — поспешно распрощавшись с Фушэном и его матерью, он чуть не бегом отправился обратно к полю.

Вернувшись, он застал Юнь Ху за серпом — тот обрезал бобы, а Мань Цзай, маленький и слабосильный, шел за ним с корзинкой и подбирал оброненные на землю бобы.

Увидев его, оба разом бросили работу и бросились к нему, наперебой расспрашивая, что случилось. Узнав, что мать Фушэна подавилась каштаном, а теперь ей лучше, Мань Цзай, подражая взрослым, похлопал себя по груди и с важным видом пробормотал:

— Хорошо, хорошо.

Се Цзяньцзюнь рассмеялся, взъерошил ему пушистую макушку и отослал играть, наказав не хватать в рот что ни попадя.

Услышав, что с матерью Фушэна ничего не случилось, Юнь Ху тоже успокоился. Мать Фушэна была одной из немногих в деревне, кто проявил к нему доброту: помогла ему с делами у гадалки, угостила лепешками — добрейшей души человек, и он не хотел, чтобы с ней что-то стряслось.

Ближе к вечеру трое, собиравшие бобы целый день, поплелись домой, волоча тяжелые ноги. Се Цзяньцзюнь снял с плеч пеньковую веревку и размял затекшие плечи. Телега, до краев нагруженная стеблями, стала куда тяжелее, чем была по дороге сюда: и прежде катить ее было непросто, а теперь — тем более, и только с помощью Юнь Ху и Мань Цзая, что поддерживали ее всю дорогу, они кое-как дотащили ее до дома.

Собранные бобы нужно было обмолотить. Се Цзяньцзюнь развязал снопы стеблей, один за другим разложил их на ровной земле во дворе и, подняв цеп, принялся раз за разом бить по высохшим стеблям. Цеп состоял из длинной рукояти и ряда ровных деревянных планок; обычно им обмолачивали бобы и пшеницу. Прежде он видел такое лишь в учебниках истории, а теперь вот держал в руках сам — и чувство было в новинку.

Но вскоре новизна притупилась: цеп оказался орудием, отнимавшим и силу, и время. Весь двор завален стеблями, а они с Юнь Ху управляются вдвоем — неизвестно, до каких пор им возиться, и это еще не считая тех десяти с лишним му, где бобы еще не убраны.

Пока он горевал, от ворот донесся бодрый и простодушный голос Фушэна:

— Цзяньцзюнь, брат, я пришел вам помочь!

http://bllate.org/book/24186/2978634