Седьмая глава: Громадные волны — 1
Кабинет начальника портового управления находился на четвёртом этаже, в секции с окнами на юг.
Окна были большими: отсюда открывался вид на всю панораму порта, силуэты штабелей контейнеров, длинные стрелы кранов и тот самый корабль, который вошел в гавань прошлой ночью и до сих пор стоял на глубоководном участке. Начальник, должно быть, просидел перед этим окном много лет, наблюдая, как порт переходит от раннего утра к ночи, как прибывают и уходят судна, как происходят одни события, как заминаются другие, как одни люди исчезают, а другие идут на повышение.
Обстановка в кабинете выдерживалась в том особом стиле определенной эпохи и определенной должности: массивный книжный шкаф темного дерева, аккуратные папки с делами за стеклянными дверцами, несколько висевших на стене фотографий с вышестоящими чиновниками, где улыбки у всех были выстроены под одинаковым углом и с одинаковой долей напускного тепла. На столе стоял стакан для ручек, лежало несколько документов, ожидавших резолюции, а еще чая стояла чашка, остывшая и заваренная до крайности, с темным настоем, до которого никому не было дела.
Начальник стоял у окна, повернувшись к Линь Шичану спиной; он не сел и не предложил сесть Линь Шичану.
В этом угадывалась определенная поза — поза человека, который хочет поскорее покончить с этим делом.
— Линь Шичан подозревается в разглашении государственной тайны и с этого момента отстраняется от исполнения служебных обязанностей для проведения расследования, — произнес он ровным голосом, словно зачитывал памятку. — На время отстранения запрещается самовольно проводить любые следственные действия, связанные с безопасностью порта, запрещается контактировать со свидетелями и лицами, имеющими отношение к текущим делам, сдать табельное оружие и служебное удостоверение.
Линь Шичан стоял перед письменным столом. Дослушав, он протянул руку и отцепил от груди полицейский значок.
Движение было не быстрым и не медленным. Значок лег на стол, издав звонкий металлический стук о дерево, который прозвучал в кабинете особенно отчетливо.
Начальник наконец обернулся. У него было лицо человека, привыкшего к многолетней административной работе, — лица, вышколенного не выпускать эмоции наружу и обращаться с любым вопросом так, будто всё идет само собой. Но когда он увидел выражение лица Линь Шичана, что-то промелькнуло в его чертах, но тут же было им подавлено.
— Я знаю, кто вами руководит, — голос Линь Шичана был спокоен, донельзя спокоен для человека, которого только что отстранили от должности. — Но вы давите слишком сильно. А когда торопишься, легко совершить ошибку.
— Сяо Линь, — начальник вздохнул, обошел стол и опустился в кресло, сложив руки на столешнице так, будто вел беседу, от которой никак не мог отказаться. — Не все вещи подвластны тебе или мне. Ты проработал в порту столько лет и не можешь не понимать этой простой истины.
— Вот как? — отозвался Линь Шичан. — Значит, отцу моему в свое время говорили ровно то же самое?
Пальцы начальника напряглись. Жест был едва уловимым, но Линь Шичан заметил его.
— Ты!
— Я навел справки, — продолжил Линь Шичан. — Двадцать лет назад вы были следователем в полиции Килунского порта и вели сразу несколько дел о контрабанде. Те дела в итоге были закрыты — закрыты слишком быстро, не похоже было, что во всем досконально разобрались, скорее выглядело так, будто кто-то дал отмашку, что дело можно закрывать. Он сделал паузу. — А потом вас перевели на административную должность, и вы поднимались вверх по ступенькам, пока не заняли этот кабинет.
Начальник смотрел на него, и прежнее профессиональное спокойствие уже с трудом поддавалось контролю — на глубине что-то шевелилось.
— Я пришел не для того, чтобы ворошить ваше прошлое, — немного смягчил тон Линь Шичан. — Я лишь хочу, чтобы вы поняли: это дело уже не остановить одним лишь приказом об отстранении.
Он положил на стол служебное удостоверение и повернулся к выходу. Дверь кабинета отворилась, впустив с потоком света из коридора его собственную длинную тень, уходившую вглубь помещения. Он не оглянулся.
В коридоре толпились люди.
Некоторые пришли на работу сегодня специально, хотя в такое время обычно здесь не появлялись; другие просто выглянули из дверей служебных помещений. Когда Линь Шичан проходил мимо, кто-то потупил взгляд, кто-то посторонился, а кто-то украдкой поднял вверх большой палец — так незаметно, что стоящие рядом даже не успели заметить.
У лифта его ждал Го Цзяньхун, прислонившись спиной к стене, с расстегнутым воротом рабочей робы и руками в карманах. Заметив выходящего Линь Шичана, он бросил взгляд с дверного проема на его грудь — на то место, где обычно висел значок и где теперь зияла пустота.
Го Цзяньхун ничего не сказал, лишь оторвался от стены, выпрямившись во весь рост.
— Они нанесли удар, — произнес Линь Шичан.
— Угу, — отозвался Го Цзяньхун. — Но я надеюсь, что они опоздали хотя бы на шаг.
У причала в небольшой лавке владелец оставил включенным телевизор — фоном. Обычно в этот час передавали прогноз погоды, но сегодня на экране показывали вовсе не его.
Линь Шичан остановился у входа, не сводя глаз с экрана. Хозяин лавки стоял за кассой и тоже смотрел туда же, широко раскрытыми глазами, сжимая в руке консервную банку без ценника и напрочь забыв поставить её на прилавок.
На четырёх каналах, стоило переключить их, крутили одно и то же.
Репортер вел репортаж с улицы у причала на фоне толпы зевак, с зажатым в руке микрофоном, а его голос звучал напряженно и срывался из-за уличного шума: На данный момент мы можем подтвердить, что ряд бывших и действующих военнослужащих подозревается в использовании гражданских морских перевозок порта для многолетней контрабанды, включающей в себя антиквариат, культурные ценности и неустановленные военные грузы...
Картинка сменилась: на экране пошли фотографии, снятые с неудобных ракурсов — очевидно, не официальной прессой, а кем-то, кто укрылся в надежном месте и щелкал затвором длиннофокусного объектива. Военная палуба, подвешенные в воздухе грузы, несколько людей в штатском, чьи слаженные движения выдавали выправку, и те самые ящики, которые не успели как следует прикрыть.
— Ребенок тушки А Мэй работает на телевидении, — вполголоса произнес Го Цзяньхун, стоя рядом с Линь Шичаном. — Вчера вечером мы передали ему данные, считанные с дискеты, и несколько страниц из отцовского дневника. Он сказал, что добьется, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Он помедлил. — Похоже, у него и впрямь шустро получается.
— Но этого всё равно мало, — Линь Шичан по-прежнему сверлил глазами экран. — Фотографии и документы требуют человека, который выйдет вперед и подтвердит подлинность, нужна цепь официальных улик. Опираясь только на новостные репортажи, они смогут заявить, что всё это подделка, списать на происки внешних сил и выиграть время для ответного удара.
В этот момент за спиной послышались торопливые шаги.
Это бежала Бабушка А Дэ — именно бежала, так что ленты её фартука развевались на ветру, а в крепко сжатой руке был зажат сотовый телефон. Выражение её лица было самым близким к потере самообладания из всех, что Линь Шичан наблюдал у неё за последние дни. Но если приглядеться, за этой «потерей контроля» скрывалось возбуждение человека, наконец добившегося своего.
— А-Чан! — запыхавшись, она остановилась прямо перед ним. — Нашлось! Документы тех лет — все на месте! — Она глубоко вдохнула. — Дело твоего отца тоже там.
Рука Линь Шичана едва заметно дрогнула:
— Где?
— В родовом зале на краю старой улицы, — выпалила Бабушка А Дэ. — Это место кое-кто охраняет, охраняет уже двадцать лет. Я велела сыну А Мэй взять камеру и отправиться туда, сейчас ПТС ведет прямую трансляцию. — Она кивнула на телевизор в лавке. — Смотри.
На экране шла прямая трансляция.
Местом действия служил небольшой родовой зал на окраине старой улицы, где почитали местного божества, защищавшего жителей порта со дня его основания: обветшалые стены, желтый свет ламп, а в воздухе, наверняка, витал густой запах благовоний. В этот час в святилище толпилось множество людей — не зевак, пришедших из любопытства, а старожилов из окрестных домов, рыбаков, прибегнувших на шум, и случайных прохожих из переулков. Они теснились в тесном пространстве; никто не произносил ни слова, но и расходиться никто не собирался.
В центре кадра стоял восьмиугольный стол, на котором живописными стопками были разложены бумаги.
Документы выглядели очень старыми: пожелтевшая бумага, чуть загнутые уголки — всё выдавало то, что их долго хранили в сухом месте. Самые верхние страницы были сняты крупным планом: почерк — где от руки, где выбитый на печатной машинке, на одних бумагах красовались официальные печати, на других — лишь личные подписи.
В них фиксировалось одно происшествие за другим: имена, даты, суммы, номера судов. Вот карта контрабандных маршрутов, нарисованная от руки карандашом на обратной стороне бланка судоходной компании, где каждая точка остановок была зашифрована кодовым словом, но рядом кто-то аккуратно подписал красной ручкой настоящие географические названия.
Соглашение с шестью подписями, пункты которого были сформулированы казенным канцелярским языком, однако любой, кто хоть немного разбирался в подобных делах, с первого же взгляда понял бы суть. Несколько чеков — настоящих чеков, с печатью заведения и проставленной суммой, но разница между указанными товарами и денежными эквивалентами казалась просто нелепой.
А еще конверт — в раскрытом виде, с торчащими оттуда фотографиями. Камера скользнула по снимкам, и Линь Шичан различил на маленьком экране знакомый профиль: на каком-то причале этот человек беседует с кем-то еще. В то время он еще не занимал нынешнего высокого поста, но уже тогда являлся неотъемлемым узлом в этой сети.
Оператором с камерой работал сын тушки А Мэй. Он уверенно держал аппарат, позволяя объективу неспешно скользить по документам, и его ровный голос методично комментировал всё попадавшее в кадр, напоминая человека, который заранее до мелочей прорепетировал каждый шаг перед началом какого-то грандиозного дела.
http://bllate.org/book/24099/2774838
Сказали спасибо 0 читателей