Готовый перевод Time's Lover / Возлюбленный времени: Глава 20

В один обычный пятничный день в школе Цю Бая проходила выставка студенческих работ на тему «Форма и свет». Экспозиция размещалась в зале на первом этаже художественного корпуса — обставлено всё было изысканно, посетителей немного, но атмосфера царила оживлённая. Линь Энь только что закончил занятия в академии и поспел к открытию выставки как раз к тому моменту, когда солнечный свет, проходя сквозь стеклянный потолок, лёг ему на плечи, — казалось, будто он явился из самого света.

Линь Энь остановился у входа в зал, снял тёмные очки, скользнул взглядом по толпе и мгновенно отыскал знакомый силуэт.

Он тихо встал у картины, глядя на полотно в раме с золочёным кантом, и какое-то время не произносил ни слова.

На картине солнечный свет просачивался сквозь тюлевую занавеску и ложился на знакомый чёрный рояль; поверхность инструмента отливала мягким блеском. На балконе у рояля стояло несколько горшков с растениями — буйная зелень. А на крышке рояля лениво разлёгся чёрно-белый кот, свесив хвост к клавишам, словно в любой момент готов был извлечь ноту.

Линь Энь стоял на краю толпы и молча смотрел на юношу перед картиной. Цю Бай, улыбаясь, серьёзно рассказывал однокурсникам о деталях этой работы; голос у него был мягкий, но чувствовалось, что он полностью погружён в свой рассказ.

Цвета тёплые, спокойные — будто реальная сцена из его дома летним днём, только чуть нежнее, чем в памяти.

Перед картиной собралось несколько студентов, слушали с большим интересом. Это была одна из немногих цветных работ на выставке, а благодаря уютной композиции и чистым тонам она притягивала взгляды.

Линь Энь подошёл ближе, встал за спиной Цю Бая, поднял руку и легонько похлопал его по плечу. В его тоне звучала привычная невозмутимость и низкий смешок:

— Это ты нарисовал?

Несколько однокурсников обернулись на голос. Один из них, только что оживлённо болтавший, вдруг остолбенел, а через несколько секунд приоткрыл рот и тихо произнёс:

— …Это же Линь Энь… Это профессор Линь? Тот самый Линь Энь из Цзинъина… с композиторского факультета?

Девушка рядом широко распахнула глаза и шёпотом подтвердила:

— Кажется, правда он… Я видела его вживую на концерте…

Взгляды студентов разом устремились на Линь Эня — смесь потрясения и лёгкой зависти. Атмосфера мгновенно стала напряжённой и в то же время взбудораженной. Линь Энь лишь слегка наклонил голову в знак приветствия, взгляд его оставался мягким, но он не сводил глаз с Цю Бая.

— Цвета подобраны очень хорошо, — тихо произнёс он. — Даже нежнее, чем я представлял… и правдивее. — Он сделал паузу, и уголки его губ чуть приподнялись. — Особенно кот. Сюэцю, увидев это, наверняка бы приревновал.

Голос его звучал спокойно, будто они просто пили чай на балконе, а не стояли в центре зала под взглядами десятков людей.

Цю Бай:

— Спасибо за похвалу, господин Линь. Кстати, ты принёс тот молочный чай, о котором я просил?

Линь Энь мягко улыбнулся и достал из бумажного пакета за спиной стакан чая. На белом стаканчике была наклейка — «полная сладость».

— Конечно, принёс. Полная сладость, без льда, температура как раз подходящая. — С этими словами он протянул чай Цю Бай, и кончики пальцев словно невзначай коснулись его кисти.

Затем он повернулся к студентам, всё ещё стоявшим у картины с несколько ошарашенным видом, и проговорил вежливо, но с привычной невозмутимостью:

— Прошу прощения, я ненадолго одолжу у вас вашего друга. Не обессудьте.

Студенты закивали, некоторые даже незаметно достали телефоны и сделали пару снимков. Линь Энь уже мягко взял Цю Бая за руку — движение настолько естественное, будто это давно стало обычным делом.

— Идём, чай и твоя награда уже готовы, — тихо произнёс он на ухо Цю Баю, голос его был низким и смешливым. Затем взгляд упал на картину, и в нём засветилась нежность: — И ещё твоя картина… Я хочу рассмотреть её подольше, наедине.

— Даже Сюэцю здесь… А когда ты рисовал меня, куда ты меня спрятал? — В голосе его звучала насмешка, но взгляд оставался спокойным и серьёзным.

Рука Цю Бая, сжимавшая стакан, замерла, а уши незаметно порозовели. Он отвернулся, уставившись на кота на картине, пытаясь скрыть смущение от того, что его мысли разгадали:

— …Я рисовал не тебя. Я рисовал рояль.

Голос его был нетороплив, словно он нарочно приглушал эмоции, словно убеждал себя, что это просто обычная работа. Но пальцы его слегка сжались — то, как он мял трубочку, выдавало его волнение.

— А что до тебя… — пробормотал он едва слышно, почти растворяясь в гуле толпы, — …конечно, спрятано глубже.

Линь Энь не стал расспрашивать. Он лишь смотрел на него, на губах играла лёгкая улыбка — по-прежнему нежная, но с ноткой лукавства. Он протянул руку и поправил чуть съехавший воротник на плече Цю Бая, пальцы скользнули по мягким волосам у его шеи.

— Ну, тогда в следующий раз… не хочешь нарисовать это чуть заметнее? — Он наклонился и прошептал на ухо Цю Баю. Голос его был низок, но необычайно отчётлив, словно медленная музыкальная фраза, которая перебирает струны сердца. — Например, — Линь Энь сделал паузу, и в глазах его мелькнул озорной огонёк, — чтобы каждый с первого взгляда понял: хозяин этого рояля — я.

— Но… господин Линь, — тихо начал он, и в голосе его прозвучали нотки волнения и шутливого упрёка, — ты только что держал меня за руку. В такой обстановке кто-нибудь наверняка сфотографировал, верно? — Он поднял взгляд, и в глазах его переплелись озорство и серьёзность. — Ты не боишься, что завтра утром мы окажемся в заголовках новостей?

Линь Энь чуть крепче сжал пальцы Цю Бая, передавая тепло своей ладони сквозь переплетённые руки, будто безмолвно успокаивая его тревогу. Он рассеянно обвёл взглядом зал, и на губах его заиграла лёгкая улыбка.

— Попасть в новости — тоже неплохо, — произнёс он очень тихо, с лукавством. — Пусть все знают, как мне повезло.

Голос его был мягким, но каждое слово звучало твёрдо. Слава, положение, слухи и пересуды — всё это словно не имело для него никакого значения. Единственным смыслом был человек в его руке.

По залу продолжали двигаться люди, мягкий свет струился по белым стенам и картинам. Линь Энь, не привлекая внимания, повёл Цю Бая чуть в сторону, миновал несколько менее заметных работ и остановился у небольшой инсталляции в углу зала. Здесь было куда тише, чем в основной части — народу мало, вокруг полукруглые занавеси и тёплый свет, будто специально отделяющие это место от шума.

Линь Энь остановился, развернулся к Цю Баю, и взгляд его стал глубоким и мягким:

— Вообще-то я сегодня пришёл не только ради твоей картины.

Он наклонился, едва коснувшись лбом лба Цю Бая, их дыхание смешалось, и голос его прозвучал низко и медленно:

— Я ещё хочу тебя поцеловать.

Голос Цю Бая сделался тише, кончики ушей уже предательски покраснели, и он заговорил быстрее, выдавая растерянность:

— Ты совсем страх потерял! Это же публичное место… И здесь столько народу… Мы… давай потом, хорошо?

Линь Энь рассмеялся. В этом смехе не было насмешки — только баловство и непоколебимая уверенность.

В углу зала, там, где свет падал тусклее и под неприметным углом, было устроено временное хранилище для мелких вещей, скрытое полупрозрачной ширмой, — мало кто обращал на него внимание. Линь Энь легонько потянул Цю Бая внутрь, двигаясь так естественно, будто вёл его смотреть на тайный экспонат, не значившийся в каталоге выставки.

Он остановился за ширмой и повернулся к юноше. Цю Бай ещё не пришёл в себя, в глазах его всё ещё стояла недавняя растерянность, а в этих вечно ясных, не по годам чистых глазах блестела влага.

Линь Энь наклонил голову, легко коснувшись лбом его виска, и произнёс почти одним дыханием:

— Малыш, когда ты писал эту картину, ты уже выдал все краски своей души.

Цю Бай хотел что-то сказать, но Линь Энь, мягко надавив ладонью ему на затылок, поцеловал его.

Это был не мимолётный поцелуй, как раньше, — нежный, но не оставляющий возможности уклониться. На губах — привкус только что купленного молочного чая, смешанный со сладостью юного дыхания и жаром вспыхнувших щёк.

Большим пальцем Линь Энь медленно поглаживал затылок Цю Бая — движение тонкое и сдержанное, будто он касался величайшего произведения искусства. В поцелуе он медленно, но уверенно сокращал расстояние между ними, прижимая ладонь к боку Цю Бая и притягивая его к себе, отгораживая от внешнего мира — от всех взглядов и звуков.

Только когда дыхание Цю Бая сбилось, Линь Энь позволил себе отстраниться, и лбы их соприкоснулись.

— Ты нарисовал мой рояль. Ты нарисовал моего кота. А про меня самого — вечно забываешь. — Голос Линь Эня звучал низко и хрипло. — Позволь мне напомнить тебе лично: я твой. Запомнил?

Голос Цю Бая был тих, как ветер, скользящий по кончикам пальцев. Он моргнул, ресницы дрогнули, и в голосе его послышались и робость, и не скрытое лукавство:

— Значит… то, чем мы сейчас занимаемся… это тайная интрижка?

Линь Энь приподнял бровь, с полуулыбкой глядя на него сверху вниз, пальцами всё ещё перебирая волосы за ухом юноши. Он чуть понизил голос — в нём боролись нарочитая лёгкость и едва сдерживаемое чувство:

— Тайная интрижка? Не совсем. — Он склонился к самому уху Цю Бая, и его дыхание коснулось кожи, словно пёрышко. — Это называется… возвращаю себе того, кто принадлежит мне.

Он снова легонько поцеловал юношу в уголок губ, и слова медленно сорвались с его уст:

— И потом, дорогой мой Цю Бай, если это и правда интрижка, мне придётся украсть тебя ещё не раз, иначе я не отобью свою цену.

Вокруг по-прежнему слышались приглушённые голоса и шаги посетителей выставки, но Линь Энь, казалось, видел только того, кто стоял перед ним.

— Пройдёмся ещё немного по выставке?

— М-м, давай.

В зале свет и тени ложились на белые стены, у стендов стало людно. Когда Цю Бай снова вышел к свету, однокурсники сразу заметили его возвращение.

— Цю Бай, ты куда пропадал? — подскочила одна девушка, с улыбкой шёпотом спрашивая. — Как это тебя так внезапно «одолжил» профессор Линь?

Другой парень, понизив голос, поддразнил:

— Да ладно, тебя правда забрали на индивидуальный разбор картины? Вот везунчик…

Цю Бай открыл было рот, но в этот момент громкий возглас перебил всех:

— Это же господин Линь Энь! Боже, он правда здесь!

Девушка в форме художественного факультета почти бегом устремилась в центр группы, сжимая в руках книжечку для автографов. Несколько студентов за ней тоже явно горели желанием подойти.

Линь Энь в это время стоял у боковой стены зала, возле панорамного окна, засунув руки в карманы плаща, — весь как тихая и безупречная картина маслом. Услышав своё имя, он лишь слегка поднял взгляд, и его спокойные глаза неторопливо скользнули по подошедшим.

Студенты затаили дыхание, приближаясь осторожно, будто к хрупкому экспонату.

— Профессор Линь, здравствуйте… Я студент композиторского факультета. Я слушаю ваши произведения ещё со старшей школы…

— Не могли бы вы… подписать мне этот экземпляр «Оды ночи»?

— Вы сегодня пришли на выставку? У нас на факультете тоже есть совместная выставка с Академией художеств…

Линь Энь ответил лёгкой улыбкой — приветливо, но сдержанно:

— Спасибо, что цените. Я сегодня пришёл с другом. Подписать, конечно, подпишу, но не смогу задержаться надолго.

Он взял книжечку, на форзаце оставил размашистую подпись и дописал: «Пусть вы своим звуком нарисуете мир, который принадлежит вам». Кто-то из студентов растроганно шмыгнул носом, на глазах выступили слёзы.

А Цю Бай, стоявший в нескольких метрах, оказался в центре подколов и «завистливого» внимания своих однокурсников.

— Скорее уводи его куда-нибудь и нарисуй с натуры.

— Он тебе друг… или парень?

— Твоя картина с роялем — ведь это не просто фантазия, да?

В зале началось лёгкое оживление, возле Линь Эня уже кто-то исподтишка фотографировал. Вернув книжечку студентке, он поднял взгляд на Цю Бая — на губах всё та же нежная, но острая улыбка.

— Он ждал, когда юноша вернётся к нему.

Цю Бай неестественным движением отвёл взгляд, небрежно махнул рукой, пытаясь разрядить неловкость. Он уже привык к шуткам и любопытству окружающих, но всякий раз, когда его вот так ставили на грань, он внутренне сжимался.

А Линь Энь — этот знаменитый композитор — закончив с автографами, беззаботно подошёл к Цю Бай. Каждый его шаг дышал невозмутимой грацией, и глубокий взгляд, скользнув по сторонам, чуть заметно будто бросал вызов любопытствующим. Остановившись перед Цю Баем, он тихо рассмеялся:

— Похоже, кто-то немного растерян. Нужна помощь, чтобы сбежать?

Голос его звучал низко и мягко, с той притягательностью, которой невозможно сопротивляться. Цю Бай поднял голову, увидел улыбку Линь Эня, и сердце его невольно забилось быстрее. Щёки снова вспыхнули, но он всё же постарался принять спокойный вид:

— Я… я в порядке. — Он как можно невозмутимее махнул рукой, но в голосе предательски дрожала паника.

Окружающие, разумеется, заметили их переглядки — шёпот и перешёптывания поднялись со всех сторон. В душе Цю Бая смешались самые разные чувства: и смущение, и какое-то странное, необъяснимое предвкушение. Ему не хотелось привлекать к себе столько внимания, особенно когда его так явно затягивало под обаяние Линь Эня, к которому он сам не был готов.

Линь Энь, глядя на растерянность юноши, чуть усмехнулся. Он протянул руку и легонько похлопал Цю Бая по плечу:

— Хочешь уйти отсюда? Если тебе некомфортно, я могу отвести тебя в более тихое место, подальше от всех этих взглядов.

В его словах звучали успокоение и баловство — словно он говорил: «Не переживай, я со всем разберусь».

Цю Бай слегка кивнул и тихо произнёс:

— Хорошо. Пойдём перекусим.

Голос его прозвучал легко, но с ноткой смущения. Он больше не искал способа сбежать, лишь незаметно перевёл дыхание, словно принял какое-то решение.

Услышав это, Линь Энь расплылся в улыбке ещё шире. Он не взял Цю Бая за руку, а просто медленно шёл рядом с ним, будто двое обычных друзей, которые после вернисажа пошли поужинать. Но между ними была незримая аура, притягивающая взгляды, словно магнит, — один высокий и статный, с благородной осанкой; другой утончённый и тихий, с глазами художника, в которых прятались и покой, и мягкость.

Они вдвоём под десятками любопытных взглядов уверенно вышли из зала. За спиной поднялся шум: кто-то удивлялся, кто-то недоумевал, а кто-то молча завидовал. Линь Энь держался с неизменным спокойствием, шаг его был нетороплив — словно он давно привык к таким взглядам. Он то и дело поворачивал голову к Цю Баю, не убирая с губ улыбку, и тихо произнёс:

— Мы и правда выделяемся. Ты не жалеешь, что пригласил меня?

Тон его был шутливый, но в глазах пряталась неподдельная серьёзность.

http://bllate.org/book/23592/2581561