Готовый перевод A Life of Serene Clouds / Одна жизнь, одна любовь — только Юнь Шу: Глава 5

Линь Цинъянь проснулся с каким-то странным, опустошённым чувством на душе.

За окном еще не рассвело — лишь тусклый синеватый свет пробивался сквозь оконную бумагу, очерчивая смутные силуэты изящной мебели в комнате.

Он машинально скосил взгляд в сторону внутренней части постели —

Прошлой ночью там спал тот тёмненький худенький мальчуган, и его дыхание было таким тихим, что его почти не было слышно.

Однако сейчас то место пустовало. Одеяла и подушки были аккуратно заправлены, не оставив ни единой складочки — казалось, на них никто и не ложился.

Сердце у Линь Цинъяня резко ухнуло вниз, он вмиг проснулся и тут же приподнялся на локтях. Неужели он ушёл?

Всё, что было прошлой ночью: тёплая вода для купания, чистая одежда и этот взгляд, в котором наконец-то исчезла прежняя враждебность… Неужели всё это было лишь сном?

От этой мысли в груди поднялось неизъяснимое чувство утраты и тревоги — куда более сильное, чем вчера во время спора с соучениками на поэтическом собрании.

Он торопливо откинул одеяло, даже не накинув верхнюю одежду, сунул ноги в туфли и хотел было броситься на поиски.

Однако, обогнув край кровати, он резко замер на месте.

Прямо там, у внешней стороны ложа, на холодном полу вплотную к деревянной подножке, сжавшись в комочек, сидел худенький хрупкий силуэт.

Маленький нищий по-прежнему был в той слишком просторной для него белой нижней сорочке, подол которой волочился по полу. Словно покинувший гнездо детёныш зверя, он тесно свернулся калачиком, прислонившись спиной к холодной резной ножке кровати, а голову положил на поджатые колени. Выходит, он так и проспал всю ночь на твердом деревянном возвышении.

Спал он, судя по всему, беспокойно: брови слегка хмурились, длинные ресцы отбрасывали бледные тени на исхудалое лицо, а тело то и дело легко вздрагивало в такт дыханию, будто во сне он всё ещё защищался от вчерашнего холода, побоев и пинков.

Линь Цинъянь стоял неподвижно, молча глядя на эту картину, и на сердце у него было скрещенье самых разных чувств —

Он не ушёл, а… перебрался спать сюда.

Почему? Кровать была недостаточно удобной? Или… он не посмел или не захотел принять такое равное к себе отношение?

Словно почувствовав на себе его взгляд, маленький нищий резко встрепенулся и проснулся.

Он вскинул голову, и в его чёрных, чистых глазах на мгновение мелькнуло со сна растерянное выражение, похожее на испуганного в лесу оленя, но тут же сменилось въевшейся в костный мозг бдительностью и лёгкой паникой человека, которого застали врасплох.

Он едва ли не на четвереньках вскочил с подножки, босыми ногами ступив на прохладный пол, и замер поодаль, опустив голову и руки по швам. Точь-в-точь нашкодивший ребёнок, который ждет наказания и от страха даже затаил дыхание.

— Ты… — глядя на эти быстрые и униженные движения, Линь Цинъянь почувствовал, как радость от того, что мальчик не пропал, захлестнула еще более сложная буря эмоций.

Тут были и беспомощность, и жалость, и доля непонимания.

Он смягчил голос, боясьспугнуть его:

— Почему ты спишь здесь? На кровати неудобно? Или я плохо сплю и стеснил тебя? — попытался он шутливым тоном разрядить неловкую обстановку.

Маленький нищий быстро поднял на него взгляд, полный испуга, и тут же снова потупился. Тихонько, но с упрямой настойчивостью, словно заученное правило выживания, он произнёс:

— Слугам… нельзя спать на постели. Мое место — здесь.

Эти слова прозвучали немного неуверенно, но необычайно отчётливо. Это были те самые правила, которые он за годы скитаний нахватался в трактирах, особняках богачей и даже из историй бродячих сказителей.

Доброту и тепло, предложенные другими, он принимал со страхом и трепетом, не зная, как за них отплатить и не смея принять как должное. Он мог лишь самым неуклюжим, самым униженным способом определить своё место и сохранить крупицу жалкой уверенности в собственной безопасности —

Он недостоин спать на одной кровати с господином, его удел — сторожить у ног, выполняя роль послушного, полезного слуги.

Линь Цинъянь остолбенел, а в груди словно кольнуло чем-то острым.

Он смотрел на опущенную голову мальчика, на эту его позу, казалось, саму природу вещей наделившую неизбывной покорностью, и доселе незнакомое чувство бессилия подступило к горлу.

Ему хотелось сказать: «Ты не слуга», хотелось сказать: «Здесь не нужно соблюдать такие правила», хотелось сказать: «Мы равны».

Но, глядя на это натянутое, готовое сломаться от малейшего прикосновения упрямство, он понимал, что сейчас любые слова исправления будут тщетны и лишь усилят его тревогу, заставив испугаться, что его прогонят даже за несоответствие званию слуги.

В конце концов он лишь глубоко вздохнул про себя, подошёл, не пытаясь взять за руку, а просто наклонился и поднял мягкие матерчатые туфли, оставленные у его кровати, аккуратно поставив их рядом с ногами маленького нищего.

— На полу холодно, обуйся.

Голос его по-прежнему звучал мягко:

— Больше не спи здесь. Ступай умоешься, скоро подадут завтрак.

Маленький нищий молча кивнул, по-прежнему не поднимая глаз.

Завтрак подали в небольшой цветочной беседе. Когда Линь Цинъянь вошел, а за ним по пятам следовал притихший маленький нищий, у стола уже сидели уездный судья Линь Вэньчжэн и госпожа Су Ваньжу.

Линь Вэньчжэн был худощав, с правильными чертами лица и короткой бородкой ученого мужа. Его брови излучали природную книжную благородную утонченность и праведность должностного лица, внушая невольное уважение без всякого гнева.

Увидев за спиной сына умытого, непривычно тощего ребёнка, чей испуганный взгляд напоминал испуганную птицу, судья попытался придать своему строгому лицу более мягкое выражение.

Однако стоило маленькому нищему встретиться взглядом с Линь Вэньчжэном, как его тело едва заметно судорожно сжалось, и он инстинктивно полностью спрятался за спину Линь Цинъяня, осмеливаясь лишь одним глазом боязливо коситься на этого самого уездного начальника.

Господин судья… Он — представитель власти, тот самый возвышающийся над миром человек, способный решать, жить или умереть такой букашке, как он. Тот, от кого в годы скитаний приходилось бежать за версту, опасаясь палок стражников или жестокой порки.

Заметив реакцию ребёнка, Су Ваньжу тут же с улыбкой поманила его к себе, а её голос зазвучал ласково, как апрельский ветерок, силясь прогнать детский страх:

— Хороший мой, иди сюда, садись рядом с тетушкой. Не бойся, это дядя Линь. Он с виду строгий, но сердцем мягок и никогда просто так не злится. — С этими словами она шутливо бросила укоризненный взгляд на мужа.

Линь Цинъянь тоже остановился, повернулся боком и легко приобнял хрупкие плечи мальчика, напоминая полутолкающим движением провожая его к указанному матерью стулу рядом с ней. Тихим голосом он произнес:

— Не бойся, мои папа и мама — прекрасные люди.

Тогда маленький нищий нерешительно сделал шаг за шагом к месту, на которое указала Су Ваньжу, и осторожно присел лишь на самый краешек стула. Спину он держал прямо, а руки чинно положил на колени.

На столе стояли жидкая рисовая каша, хрустальные паровые пирожки, кунжутные лепёшки и несколько тарелочек с изысканными соленьями. Пусть еда была простой, от неё веяло домашним теплом и заботой.

Аппетитный аромат блюд витал в воздухе, и желудок маленького нищего невольно издал тихое урчание.

Он украдкой сглотнул слюну, его тощий кадык качнулся вверх-вниз, но сдвинуться с места он не смел, лишь перевёл взгляд на Линь Цинъяня, словно ожидая чёткого приказа.

Видя, как зажат, напуган и исхудал этот ребёнок, Линь Вэньчжэн почувствовал, как смягчается его сердце. Он постарался сделать голос еще более ровным и спокойным, добавив в него даже то терпение, с каким обычно обращался к собственному сыну:

— Малыш, здесь тебе не нужно церемониться. Считай это место своим домом, ешь давай. Поешь — и согреешься.

Су Ваньжу же действовала еще решительнее: она взяла мягкую булочку, положила ее на тарелочку перед мальчиком, а затем насыпала ему пиалы с ароматной густой кашей:

— Верно, кушай. Посмотри на себя, какой худой, тебе нужно побольше есть.

Маленький нищий посмотрел на пухлую белую булочку в тарелке, потом на дымящуюся кашу и в конце концов вопросительно уставился на Линь Цинъяня.

Линь Цинъянь ободряюще кивнул ему.

Тогда мальчик дрожащими пальцами взял булочку и откусил маленький кусочек.

Мягкое тесто и нежная мясная начинка растаяли во рту — ничего подобного он в жизни не пробовал.

Он ел очень медленно и осторожно, словно вкушая какое-то редчайшее сокровище. Крошечные крошки, упавшие на стол, он машинально подбирал пальцами.

Глядя на его крайнюю осторожность, все трое за столом на мгновение умолкли, переполнившись сочувствием.

Су Ваньжу ласково спросила:

— Малыш, ты… помнишь, как тебя зовут? Или как тебя называли дома раньше?

Рука маленького нищего с булочкой замерла. Он растерянно поднял голову на Су Ваньжу и медленно покачал головой.

Имя? Кажется, оно у него было. Очень-очень давно, когда он ходил со старым нищим, его вроде бы изредка называли маленьким нищим или вонючим попрошайкой, но вряд ли это можно было назвать именем.

А когда старик умер, его больше никто и никак не звал.

Глядя на эти чистые, но полные пустоты глаза, Линь Цинъянь что-то живо почувствовал.

Он вспомнил их первую встречу прошлой ночью в дождливом переулке, когда мальчик сворачивался калачиком в грязи, худой, как лишённое корней листик ряски; а затем вспомнил, какими исключительно ясными, пронзительно-прекрасными, точно луна, раздвинувшая облака, оказались его глаза после умывания.

Немного подумав, он посмотрел на родителей и предложил:

— Отец, матушка, глядя на его… скитальческую судьбу, подобную одиноким облакам, и думая о том, что теперь буря позади, а тучи рассеялись, являя чистую луну, быть может… назовём его «Юнь Шу»? Как вам?

— Юнь Шу… — тихо повторила Су Ваньжу, и в ее глазах мелькнула одобрительная улыбка. — Облака плывут, а облака рассеиваются — легко и безмятежно. Прекрасное имя, Цинъянь проявил заботу.

Линь Вэньчжэн тоже погладил бороду и кивнул:

— Юнь Шу… Мм, чисто и просторно, прекрасный смысл.

Линь Цинъянь повернулся к мальчику рядом с ним, и его взгляд был мягким и торжественным:

— Отныне тебя будут звать «Юнь Шу», хорошо? Пришедший с облаками, впереди — лишь широкий и ясный путь.

Маленький нищий — нет, Юнь Шу — оцепенело поднял голову и посмотрел на Линь Цинъянь.

Солнечный свет сквозь решетчатое окно падал как раз на изящный, утонченный и мягкий профиль юноши.

«Юнь Шу»… Эти два слова слетели с его уст, словно обладая странными чарами, нежно опустившись ему на сердце.

У него появилось имя.

Чистое, красивое имя, полное добрых пожеланий — его подарил ему молодой господин.

Он смотрел на Линь Цинъянь, и в его угольно-чёрных глазах что-то легонько затрепетало, словно весенняя вода, текущая подо льдом, который только что начал таять.

Он едва заметно, практически неразличимо кивнул, а из горла вырвался едва слышный звук:

— …Мм.

С этого мгновения бродячий маленький нищий умер в дождливом переулке прошлой ночью.

А выжил — Юнь Шу, обретший имя и свой собственный дом.

http://bllate.org/book/23280/2501055