Готовый перевод Rebirth of the Nation / Возрождение империи: Глава 13

В тайной комнате воцарилась тишина, ни внутри, во тьме, ни снаружи никто не произносил ни слова.

Во мраке Жун Цзинсюань чувствовал, что его разум совершенно оцепенел. С самого детства именно Гу Чжэньли учил его поступать по совести, учил, как быть хорошим наследным принцем и как стать хорошим императором.

Это он держал его за руку, выводя кистью чернилами каждый иероглиф, и это он сурово, но с отцовской заботой наставлял, когда тот совершал ошибки.

Для Жун Цзинсюаня и Се Минцзэ Гу Чжэньли отдал, можно сказать, все свои душевные силы как наставник.

Однако для Жун Цзинсюаня он был не просто учителем.

Будучи старшим законнорожденным сыном Императора Юнъянь, до рождения шестого принца он оставался единственным выжившим наследником, но Император Юнъянь никогда не уделял ему должного внимания. Нет, не только ему — кроме Даоса Тяньчжи, груды его алхимических печей и пилюль, императора не волновало вообще ничего на свете.

Не говоря уже о том, каким он был правителем, по меньшей мере, отцом он оказался никудышным.

В подобных обстоятельствах Гу Чжэньли, проявивший к Жун Цзинсюаню наибольшее терпение, и Се Хуайсинь, обучавший его со всей тщательностью, заменили ему Императора Юнъянь, став двумя самыми уважаемыми старшими в сердце Жун Цзинсюаня.

Но теперь этот наставник, которого он почитал почти как отца, погиб во Дворце Чансинь.

Бескрайняя тьма и боль навалились на Жун Цзинсюаня, и его вдруг пронзила мысль: всё изначально должно было быть совсем иначе.

В тот раз, когда Се Минцзэ пожертвовал собой ради него, Чэнь Шэнчжи заявил, что он отрекся от престола добровольно, а потому по праву должен занять императорский трон.

Но теперь они с Се Минцзэ были живы и невредимы, а шестого брата он забрал с собой. Если Чэнь Шэнчжи пожелает взойти на трон, ему непременно потребуется повод.

И тогда его выбор пал на Гу Чжэньли — образец для всех ученых Поднебесной и императорского наставника. От него потребовали составить покаянный указ и отречение от престола от имени Жун Цзинсюаня.

Из короткого разговора тех двух воинов Жун Цзинсюань мгновенно всё понял.

В отличие от Се Хуайсиня, который десятилетиями барахтался в чиновничьем омуте и, получив напутствие Жун Цзинсюаня перед отъездом, наверняка не стал бы сводить счеты с жизнью, Гу Чжэньли был самым истовым книжником. Он обладал всеми благородными качествами, подобающими истинному ученому: был широко образован, мягок и доброжелателен, уважал таланты и прислушивался к чужим мнениям, являясь самым прославленным великим конфуцианцем со времен династий Чжаоцин и Юнъянь. Вместе с тем, ради книжной чести, ради своего любимого ученика и ради чистой славы во всем мире он меньше всего боялся смерти.

Хотя перед уходом Жун Цзинсюань оставил ему длинное письмо и высказал столько напутствий, когда пришел час расплаты, этот упрямый старик всё же поступил по-своему, защитив собственной кровью истину, в которую верил.

Снаружи внезапно раздался голос Нин Юань-двадцать:

— Ваше Величество, солдаты ушли, можно выходить.

Жун Цзинсюань не шелохнулся, не двинулся с места и Се Минцзэ, чью руку он сжимал. Они долго сидели в молчании, прежде чем Жун Цзинсюань тихо распорядился:

— Сяо-Лю, выведи Чжун Ци и остальных наружу, а я побуду здесь еще немного.

Здоровье Жун Цзинхэня с самого детства было не слишком крепким, поэтому учебу в кабинете императорских докладов он посещал урывками и не рос под наставничеством Гу Чжэньли так, как Жун Цзинсюань и Се Минцзэ. И тем не менее, услышав страшную весть о гибели учителя, он тоже давно залился слезами.

Хотя на душе у него было тяжело, он понимал, что старшему брату и брату Минцзэ наверняка больнее в сто раз, а потому сдерживался и не плакал в голос.

Получив приказ старшего брата, он без лишних слов повел Чжун Ци и остальных в выход из тайного хода.

Снаружи Нин Юань-двадцать, должно быть, уже понял, что творится на душе у него и Се Минцзэ, поэтому, чуть приоткрыв деревянную дверь тайника, тут же осторожно затворил ее обратно.

В тайной комнате снова воцарилась тьма.

Прижавшись друг к другу плечами, они сидели молча.

Прошло много времени, прежде чем Се Минцзэ вдруг заговорил:

— Цзинсюань, помнишь, когда тебе было восемь лет, супруга императора тяжело заболела, и ты пробыл у ее постели целые сутки и ночь? Тогда твое домашнее задание за тебя написал я.

Жун Цзинсюань не ответил. Он молча кивнул и лишь спустя долгое время сообразил, что Се Минцзэ не видит его движений.

— Помню, учитель с первого взгляда понял, что это твоя работа, и, подозвав нас обоих, велел каждому дать по пять ударов по ладоням. — Он на мгновение умолк и добавил: — Это был первый раз в жизни, когда меня ударили. Как же было больно.

Словно вспомнив, какими забавными были их детские лица, Се Минцзэ коротко усмехнулся, но звук этот вышел страшнее плача.

— Цзинсюань, слова, которые учитель сказал тогда, я не забыл по сей день.

Жун Цзинсюань почувствовал, как какая-то горячая влага подступила к глазам. Он изо всех сил замигал, но не смог сдержать терзавшую изнутри скорбь.

— Учитель говорил: «Людям свойственно умирать, и в этом нет ничего страшного. Если человек за свою жизнь смог исполнить свое заветное желание и добиться того, к чему стремился, значит, его жизнь прожита не зря. Добрая и милосердная императрица обладала чистым сердцем, и ее сокровенным желанием, пожалуй, было лишь то, чтобы вы выросли в безопасности и прожили долгую и счастливую жизнь. Ну а сверх того — возможно, она надеялась, что вы станете рассудительными, учтивыми и преуспеете в науках».

Голос Се Минцзэ был тихим и мягким, а образ учителя, произносившего те слова, словно стоял перед глазами, оставляя неизгладимый след на всю жизнь.

В следующей фразе в голосе Се Минцзэ явно послышались рыдания, слова звучали сбивчато, превращаясь в бессвязный бормот:

— Он сказал… что если однажды он тоже… тоже сможет исполнить свое желание, то и его жизнь… тоже будет… прожита не зря.

Слезы хлынули из глаз Жун Цзинсюаня неудержимым потоком. Он плакал молча, и вместе с этими слезами, казалось, выплескивалась наружу вся боль, скопившаяся на сердце.

Во тьме они вдвоем оплакивали старца, долго храня молчание.

— А-Зэ… — наконец произнес Жун Цзинсюань. Его голос звучал тихо, но твердо: — Завтра мы вместе пойдем к дому учителя и будем охранять его покой.

— Хорошо, что бы ни случилось, мы должны пойти.

Сказав это, они еще долго сидели, прижавшись друг к другу, прежде чем наконец выбрались из тайника.

Увидев их покрасневшие глаза, Нин Юань-двадцать не стал задавать лишних вопросов. Он молча кивнул Чжун Ци, приказав прислужить обоим императорам при умывании, после чего быстро удалился.

Переодевшись и улечься на каркасную кровать, они смогли лишь немного успокоиться.

Этой ночью они ворочались с боку на бок, и никто из них так и не сомкнул глаз.

Воспоминания прошлого казались неразрешимым кошмаром, погружаясь в который они отчетливо чувствовали, будто учитель всё еще жив.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, Жун Цзинсюань проснулся.

Стоило ему шевельнуться, как Се Минцзэ тоже приподнялся на локте:

— Поспи еще немного.

Жун Цзинсюань покачал головой. Увидев темные круги под его глазами, он протянул руку и мягко уложил его обратно:

— Не вставай, полежи еще с часок, а я пока пойду разомнусь с мечом.

Заметив, что лицо Жун Цзинсюаня выглядит вполне нормальным, Се Минцзэ не стал настаивать и послушно укрылся одеялом, закрыв глаза.

Жун Цзинсюань на цыпочках умылся и почистил зубы, набросил верхнюю одежду и вышел за дверь.

Солнце еще не взошло, в предрассветном тумане смутно белела призрачная луна. В двух соседних комнатах царила абсолютная тишина — очевидно, все еще спали.

Вытащив из ножен длинный меч, Жун Цзинсюань неподвижно замер под сливовым деревом.

Мгновение спустя мелькнул серебристый свет, и он, взмахнув клинком, плавно повел его ввысь.

Прошлой ночью он передумал о многом. Чэнь Шэнчжи заставлял учителя подписать покаянный указ от его лица. Но в глазах наставника он правил всего три дня, а за те долгие годы долгого наследничества, хотя он и не был идеален, он усердно занимался государственными делами и заботился о народе, и в мыслях не держал издавать покаянный указ.

Именно поэтому учитель отказался так решительно и бесповоротно, без малейшего сожаления.

Своей кровью он защитил истину и справедливость, в которые верил, защитил своего ученика и в то же время подложил Чэнь Шэнчжи свинью с самого старта.

Теперь того будут проклинать миллионы ученых мужей. Даже заполучив трон, даже если он и впрямь окажется хорошим императором, он навсегда останется мятежником и узурпатором. У него нет праведного повода для войны, он лишен моральной опоры, и еще до того, как основать государство, он довел до самоубийства великого конфуцианца — от одного этого кровь стынет в жилах. Клеймо бунтовщика Чэнь Шэнчжи не сможет смыть с себя до конца дней.

Добился ли учитель того, к чему стремился на самом деле? Жун Цзинсюань не знал, но отчаянно на это надеялся.

А сейчас все, что ему оставалось делать — это изо всех сил цепляться за жизнь, собирать войска и сторонников, а затем вместе с Се Минцзэ триумфально вернуться во Дворец Чансинь и снова сесть на тот сияющий золотом трон.

Только так можно было оправдать смерть учителя, отдавшего жизнь за свои убеждения.

Жун Цзинсюань чувствовал, что эта гибель наставника наконец стерла последние крупицы слабости и нерешительности в его характере, позволив ему обрести подлинную, несокрушимую силу.

Под бледным светом луны черный силуэт рассекал воздух подобно расщепляющему бамбук клинку; острый меч сверкал ледяными бликами, выписывая бесчисленные опасные траектории.

Нин Юань-восемнадцать сидел у окна, молча наблюдая за его тренировкой.

Дождавшись, пока тот полностью закончит комплекс упражнений, Нин Юань-восемнадцать тихонько отъехал от окна и позволил мужчине средних лет перенести себя обратно на кровать.

— А-Шань, Ваше Величество теперь совсем не такой, как раньше.

Нин Юаньшань молча поправил одеяло наставника и мягко кивнул:

— Да, учитель.

Нин Юань-восемнадцать вздохнул. Его глубокий взгляд скользнул сквозь полог кровати, словно возвращаясь в прошлые времена.

— Надеюсь, это станет новым началом, — пробормотал он едва слышно.

Весь этот день ничем не отличался от вчерашнего. Ближе к вечеру, перед ужином, Жун Цзинсюань внезапно сказал Нин Юань-восемнадцати:

— Учитель, мы с Минцзэ собираемся сходить на поминки к учителю Гу. Мы вернемся до третьего стража, можете не беспокоиться.

Хотя он понимал, что сейчас отпускать их из дома небезопасно, но раз уж они состояли в учениках, Жун Цзинсюалю и Се Минцзэ подобало почтить память наставника. Нин Юань-восемнадцать лишь произнес:

— Ваши боевые навыки вполне сносны, но ступайте осторожно, и чем меньше вас будет, тем лучше. Я прикажу Двадцатому дежурить ночью у входа, если что-то случится, подайте сигнал дымом.

Вздохнув напоследок, Нин Юань-восемнадцать добавил:

— Зажгите от моего имени палочку благовоний для него. Бывало, в прошлые годы мы пили с ним вино, сидя за одним столом, но я никак не ожидал, что он, будучи моложе меня, уйдет первым.

Услышав это, Жун Цзинсюань и Се Минцзэ снова почувствовали острую боль в груди. Тяжело кивнув, они ушли в свою комнату собираться в дорогу.

После ужина они переоделись в простые одежды простолюдинов серо-голубых оттенков и испачкали лица печной сажей — только после этого они были готовы выйти из дома.

Едва они добрались до порога, как их окликнул Жун Цзинхэн.

Жун Цзинсюань и Се Минцзэ остановились и обернулись.

Лицо Жун Цзинхэня было бледным, а глаза — красными. Держа в руках несколько листов бумаги, он подошел и протянул их Жун Цзинсюаню:

— Старший брат, это домашнее задание, которое учитель велел мне написать позавчера, я закончил его вчера. Сожги его для учителя, пожалуйста, и скажи ему, что отныне Хэн будет усердно учиться и не посрамит его имени.

С серьезным выражением лица Жун Цзинсюань погладил брата по голове, после чего бережно принял из его рук тонкие листки:

— Хорошо, старший брат непременно выполнит твое поручение.

Он тщательно сложил бумагу и спрятал за пазуху. Затем, проверив, надежно ли спрятаны кинжалы, они вместе с Се Минцзэ толкнули дверь и вышли наружу.

Шквал ледяного ветра со свистом пронесся по уличке. В этот час в трущобах не было ни души, в окнах домов даже не горели масляные лампы, погрузив всю округу в непроглядную тьму.

Не колеблясь ни секунды, Жун Цзинсюань и Се Минцзэ направились прямо в переулок Цзиньюй, где находилась усадьба Гу.

Переулок Цзиньюй располагался по другую сторону от Дворца Чансинь, и чтобы добраться туда из трущоб, приходилось пересечь добрую половину Юнъаня.

Опасаясь рыскавших по ночам поисковых отрядов, оба не решались выходить на главные дороги и петляли по темным переулкам, сверяясь с картой, которую нарисовал Нин Юань-двадцать.

За всю дорогу им почти не встретилось живых душ.

Впрочем, неудивительно — времена нынче стояли тяжелые, вокруг бушевала смута, и простой народ без нужды носа из дома не казал. Огромный Юнъань в мгновение ока погрузился в безмолвие, источая тлен и увядание, и от былого великолепия не осталось и следа.

Жун Цзинсюань и Се Минцзэ шагали без единой передышки и спустя полчаса наконец добрались до переулка Цзиньюй.

Они не стали подходить к парадному входу, через который ходили все подряд, а пробрались через задворки и, отыскав калитку усадьбы Гу, перемахнули через забор.

В юности они частенько прибегали сюда вот так же, желая подшутить над учителем.

В имении Гу всё оставалось по-прежнему: камни и холмики в заднем саду выглядели столь же изысканно. Но стоило им выйти из сада, как Жун Цзинсюаня и Се Минцзэ больно резанули по глазам слепящие полотнища белой ткани.

Главный зал резиденции Гу уже был украшен погребальными лентами в знак траура по ушедшему главе рода.

Шаг за шагом Жун Цзинсюань и Се Минцзэ подошли к дверям главного зала и, подняв глаза, увидели старшего сына учителя, Гу Гуанбо, который молча коленопреклоненный у гроба сжигал поминальную бумагу.

Пляшущие языки пламени в чаше для костров казались ярчайшими звездами во мраке ночи, указывая Жун Цзинсюаню путь вперед.

Наконец они оба подошли к погребальному алтарю и опустились на колени рядом.

— Учитель, мы пришли побыть с вами.

http://bllate.org/book/23114/2473817