Готовый перевод One Man's Sino-Japanese War / Один в год Цзяу: Глава 7

В просторном тронном зале тихо и гулко разносился лишь полный сдержанного гнева голос Гуансюя. Спустя долгое время Вэн Тунхэ медленно вышел в центр зала, опустился на колени и глухим, исполненным молчаливой покорности голосом произнес:

— Ваш слуга бездарно управляет Министерством финансов и налогов и не в силах разделить заботы императора и двора, посему молит государя о наказании. Однако государственные расходы день ото дня истощают казну, и у нас поистине больше нет возможности выделять средства Бэйянскому флоту. Стремление Вашего Величества к мудрому правлению вызывает у нас, слуг ваших, благоговейный трепет, но скудость имперской казны длится не один день. Как говорится, накопление бед происходило постепенно, и упущения глубоки — невозможно исправить это за короткое время. Уповаю, что Ваше Величество обдумает это трижды.

Гуансюй бросил взгляд на стоявшего на коленях Вэн Тунхэ и в душе понимал: сегодняшние его слова и впрямь изрядно задели самолюбие этого наставника Вэна. Вообще-то он и сам не собирался так сильно горячиться в этот день. Он отлично осознавал, что у него, императора, нет прочной опоры при дворе, а потому изначально планировал побольше смотреть да слушать, попутно сказав несколько согревающих душу слов, чтобы хоть немного снискать расположение людей. Разве можно с самого начала приниматься за дела, наживая врагов?

Однако, едва увидев царившую в зале сонную атмосферу и наслушавшись бесчисленных пустых и праздных речей, он уже не смог унять вспыхнувший в груди гнев.

Эх, он все-таки еще слишком молод. Неизвестно, сколько еще времени ему придется совершенствоваться, чтобы достичь той невозмутимости и гармонии со всем миром, что свойственна этим старым лисам. Подумав об этом, он подавил царившее в душе раздражение, тихо выдохнул и произнес:

— Наставник Вэн, встаньте и говорите. Я прекрасно понимаю: все эти годы наставник Вэн заведовал Министерством финансов и налогов, и удерживать доходы и расходы в надлежащих рамках как внутри двора, так и за его пределами — поистине дело неизмеримо трудное! Я еще острее осознаю трудности министерства, и сегодняшнее утреннее заседание созвано лишь затем, чтобы услышать от вас, уважаемые сановники, добрые советы о том, как помочь двору приумножить доходы. Надеюсь, каждый выскажется откровенно: пока это не подрывает основы государства и не нарушает заветов предков, я приму любые предложения.

Сказав это, Гуансюй вдруг кое о чем вспомнил и добавил:

— Если же это действительно пойдет на пользу стране, я, разумеется, испрошу императорского уложения вдовствующей императрицы для исполнения.

Никто не ведал, сколько среди присутствующих людей Цыси. Нарушь он запретную черту в таких мелочах, и если эти старики за спиной донесут на него — быть беде. Гуансюй мысленно снова предостерег себя: впредь он должен крепко-накрепко запомнить, что всякий раз обязан ставить впереди ее высочество вдовствующую императрицу.

— Доходы двора сводятся лишь к четырем статьям: земельному налогу дидин, таможенным пошлинам, лицзиню и соляному сбору. Если мы желаем увеличить поступления в казну, то, боюсь, придется черпать их именно из земельного налога, только вот это неизбежно усилит бремя простого народа…

Вэн Тунхэ ведал Министерством финансов и налогов и, разумеется, яснее ясного понимал все эти тонкости, а потому первым дал разъяснения.

Однако, не успел он договорить, как Гуансюй прервал его взмахом руки:

— Нельзя! Забыли ли уважаемые сановники, из-за чего пала династия Мин? Увеличение сельскохозяйственных податей лишь сделает ношу народа непосильной и вызовет смуты. К тому же неужели я, находясь здесь, в тронном зале, воистину не ведаю об этих уловках? Бесконечные поборы чиновников всех рангов, утаивание средств местными цзудунями и цзиньфу, да плюс к тому всяческие издержки — если двор собирает десять частей, доходит в итоге едва ли не треть. Именно поэтому еще в былые времена святой предок, император Канси, изрек четыре слова: «никогда не увеличивать подати». Этот путь решительно неприемлем!

Его слова еще не затихли, как кто-то внезапно выступил из толпы и, низко поклонившись, громко произнес:

— У вашего слуги есть предложение. Я дерзаю умолять Ваше Величество приостановить строительство Ихэюаня, дабы избавиться от угрозы нехватки средств в государственной казне.

Все услышавшие это изменились в лице от ужаса, и даже у Гуансюя сердце екнуло. Вглядевшись повнимательнее, он с тяжелым чувством опустил взгляд: перед ним на коленях стоял не кто иной, как отборный чтец Вэнь Тинши. Этот книжник поистине донельзя коснýл! После таких слов, пожалуй, не только большинство присутствующих в зале, но даже и Цыси заподозрит, что сегодняшние его действия преследуют некие скрытые цели. У этого Вэнь Тинши что, вода в голове?

При этой мысли лицо его помрачнело, и он в ярости воскликнул:

— Безумие! Я уже говорил только что: строительство Ихэюаня нельзя прерывать ни на мгновение. Разве ты не слышал?

— Расходы на строительство Ихэюаня огромны и уже сделали ношу двора непосильной. Лишь приостановив работы или урезав расходы, двор обретет силы уделять внимание и остальному, иначе…

Гуансюй и впрямь не смел позволить этому книжному червю продолжать. Нынешнее положение двора лишь с виду кажется привычным, а на деле чревато смертельной опасностью. Хотя он сейчас изо всех сил восстанавливает отношения с вдовствующей императрицей, малейшая неосторожность не только перечеркнет все прежние усилия, но ивергнет его самого в бездну погибели. У этого Вэнь Тинши хватило же смелости! Находясь в самом эпицентре придворной борьбы, он умудряется изрекать подобные вещи, не обладая и капелькой политического чутья. Как такие люди вообще смеют делать карьеру?

— Наша династия правит Поднебесной на основе сыновней почтительности, и этот Ихэюань — выражение преданности и сыновней любви всех подданных империи к вдовствующей императрице. Но это лишь одна сторона дела! Неужели вы думаете, будто вдовствующая императрица возводит этот сад лишь ради места для безмятежного отдыха в старости? Если я только что говорил, что нужно уделять равное внимание и строительству Ихэюаня, и Бэйянскому флоту, то лишь потому, что обе эти вещи — лицо нашей династии Великая Цин. Ихэюань демонстрирует мощь и финансовое богатство нашей великой Цин, а Бэйянский флот охраняет наши вражды и преграды, заставляя те страны, что питают завистливые виды на нашу великую Цин, трепетать и не сметь действовать самовольно… Вэнь Тинши, тебя тоже считают человеком, изрядно начитанным в стихах и книгах, но куда же ты задевал свою преданность и сыновнюю почтительность?!

С этими словами Гуансюй резким взмахом руки отдал приказ:

— Стража! Лишить Вэнь Тинши всех должностей, отправить домой — пусть сидит взаперти и читает книги. Когда в книгах разберется, тогда и явится ко мне.

Стражники выступили вперед, намереваясь под руки выволочь Вэнь Тинши. Тот проявил твердость характера: стряхнув руки стражи, он без всяких оправданий отвесил поклон Гуансюю и с высоко поднятой головой зашагал прочь.

Только что высказанные объяснения самому Гуансюю казались донельзя притянутыми за уши, но в тот момент он был обязан твердо обозначить свою позицию — так, чтобы каждый в этом тронном зале увидел ее. Полноте, политика — вовсе не та игра, в которую играет Вэнь Тинши, а ему самому вовсе не улыбалось угодить на остров Интай еще до наступления года Цзяу.

В глубине души он все же отчасти восхищался смелостью Вэнь Тинши. Лишение Вэнь Тинши чина на самом деле скрывало в себе стремление защитить его, дабы этот книжный червь не болтал лишнего при дворе и не накликал на себя смертную казнь.

Эта вне вспышка гнева Гуансюя заставила всех присутствующих в тронном зале затаить дыхание и умолкнуть. Про себя же некоторые размышляли так: император ведь недавно принял бразды правления в свои руки, немудрено, что он чужд государственных дел; к тому же утреннее заседание — это просто формальность, и без кивка старой Будды-императрицы разве можно решить хоть что-нибудь? Стоило ли из-за этого поднимать такой шум.

Те же из сановников, кто глубоко постиг придворную кухню, мысленно проявили куда большую осмотрительность. Император обычно вел себя иначе, а сегодня с самого начала так разъярился, и при этом обрушил гнев на собственных людей — тайный смысл происходящего был куда глубже. И они еще сильнее утвердились в правильности чиновничьей мудрости: тысячи слов — как одно, лучше промолчать. Стоя в почтительном молчании, они опустили головы, изображая абсолютную немоту.

Даже великий секретарь Военного совета, князь Ли Шэдо, в этот момент держался так, будто все происходящее его не касалось: он почтительно, но непринужденно стоял впереди других сановников. Кое-кто из них, вроде академика Сюй Туна, и вовсе сложил руки на животе и погрузился в цигун, словно старый монах, входящий в состояние транса. Какое великолепное спокойствие взрастил в себе этот знаменитый приверженец учености лисюэ!

Великая Цин, о, Великая Цин! Она поистине превратилась в балаган, где одни смотрят представление, другие играют роли, а остальные просто слоняются без дела ради оживления.

Подобное зрелище вызывало у восседающего на золотом троне Гуансюя лишь горечь и досаду. Он никак не мог взять в толк: эти сановники высшего ранга, занимающие важнейшие посты при дворе и получающие государственное жалование, — пусть они погрязли в косности и, прячась в ветхих хижинах, в упор не видят мировой расстановки сил, но нельзя же так бессовестно проедать казенное жалованье! В нынешней обстановке у двора не нашлось денег даже на покупку снарядов для собственного флота, так неужели эти господа, получая серебро, не должны делать хоть какую-то работу?

Коснувшись императорского стола, он медленно поднялся и со вздохом боли в сердце произнес:

— Я знаю, что недавно вступил на престол и еще не имею достаточного опыта в государственных делах, а потому сегодняшнее заседание было созвано лишь для того, чтобы услышать от вас, уважаемые сановники, добрые советы о том, как помочь двору преодолеть нынешний кризис. Однако с утра я слышу лишь бесконечные проблемы, взаимные перекладывания вины и нападки, но нет ни единого дельного и осуществимого плана. Сидя там наверху, я невольно подумал: если настанет день, когда доходов двора перестанет хватать даже на поддержание нынешнего положения дел, что тогда станут делать уважаемые сановники?

Гуансюй снова бросил взгляд на молча стоявшего в толпе Ли Хунчжана, круто изменил речь и произнес:

— Только что, заговорив о Бэйянском флоте, многие сановники воспылали праведным гневом, указав на бесчисленные ошибки Бэйяна. Наверняка те из сановников, кто хранит молчание, в душе думают точно так же. Я не хочу судить, правы они или нет, я лишь желаю открыть перед вами сердце и высказать то, что на душе. Какое бы дело ни происходило в подлунном мире, в него необходимо погрузиться с головой, чтобы постичь всю его важность. Стоять на берегу, изливать недовольство, смеяться, отпускать насмешки и выискивать изъяны — это сумеет каждый. Но создать нечто великое из ничего, шаг за шагом справляясь с мельчайшими делами, — скольким это под силу? Кто из вас истинно понимает все сопряженные с этим опасности и лишения?

— Нынешняя наша Великая Цин пребывает в окружении хищных держав. Спросите себя по совести: если однажды вспыхнет война, сколько у нашей Великой Цин останется боеспособных армий, кроме Бэйяна? Именно Бэйян поддерживает лицо нашей Великой Цин. А потому, сколько бы критики и упреков ни сыпалось на Бэйян, я сегодня скажу вам лишь одно: какой ценой Бэйян поднялся из небытия до нынешнего состояния — многие ли из вас способны осознать это в полной мере? Во всем должно быть поменьше пустых речей и побольше практических дел. «Управление внешними делами, управление внешними делами» — в мемориалах вы трещите о нем так красиво, будто всё можно сделать одним взмахом руки. Но где же хоть какие-то плоды, которые вы явили моим очам к сегодняшнему дню? Если уж зашла речь об управлении внешними делами, то Ли Хунчжан — первый человек в нашей Великой Цин, ведающий ими!

— Ваше Величество… — доселе хранивший молчание Ли Хунчжан, услышав сегодняшние слова Гуансюя, почувствовал, как в груди забурлили волны. Более не в силах сдерживаться, он вышел в центр зала, опустился на колени и спустя долгое время произнес:

— Ваш слуга не смог должным образом устроить дела Бэйяна, и я недостоин столь высокой чести, чувствую себя перед вами в неоплатном долгу.

— Я говорю, что достоин, — значит, достоин. И еще кое-что хочу тебе сказать: раз уж сегодня никто так и не представил плана сбора средств, этот способ я придумаю для тебя сам. Дай мне срок в полгода: какими бы ни были трудности, я не урежу Бэйянскому флоту ни единой ляэна серебра. Я хочу видеть, как Бэйянский флот, доверху заполнив порохом и снарядами трюмы, непоколебимо стоит на страже врат нашей Великой Цин!

Ли Хунчжан с изумлением смотрел на Гуансюя, какое-то мгновение даже не зная, что ответить.

— На сегодня утреннее заседание окончено. И еще одно слово я скажу заранее: раз уж ни у кого не нашлось идей насчет сбора денег, то впредь, если я отыщу способ, а кто-нибудь вновь станет лишь выискивать изъяны да вести пустые разговоры, я поручу это дело ему самому, и пусть Бэйянский флот требует с него серебро… Все свободны, можете идти. Ли Хунчжан пусть останется, у меня к нему еще есть разговор.

С этими словами Гуансюй, не глядя на собравшихся, повернулся и удалился.

Сегодня беседовал с редактором насчет подписания контракта, вышло как-то неожиданно.

Однако еще более неожиданным оказалось то, что и рекомендации, и добавления в избранное оставляют желать лучшего, а потому остается лишь решительно призывать к голосам.

На сайте уже открыта функция WAP-просмотра, заходите в любое время и из любого места.

http://bllate.org/book/23112/2473463