Готовый перевод The Boxing King Is Fierce and Clingy / Король ринга: жестокий и навязчивый: Глава 4

Рассвет еще не до конца разодрал ночную завесу, а Тхэвон уже проснулся. Маленькая печурка в его объятиях спала крепким сном, мягкое ровное дыхание щекотало его ключицу. Стараясь действовать предельно осторожно и чуть ли не затаив дыхание, он отнял обвившие его шею руки Пхача. Его движения были до того нежными, что казались совершенно не свойственными его обычной грубости.

Сегодня предстояло сделать одно великое дело — в том храме на западе города, что славился своей щедростью, в первый день каждого месяца устраивали крупную раздачу милостыни. Для Тхэвона и Пхача это было сродни настоящему пиру. Он подсчитал: если удастся затесаться в толпу, они получат не только бесплатный клейкий рис с нехитрыми овощами, но, если повезет, им даже перепадет немного фруктов или сладостей. Пхачу они наверняка придутся по душе.

Стоило только представить, как Пхач, лакомясь сладостями, прищуривает глаза и становится похож на довольного котенка, как в груди Тхэвона поднималась нестерпимая волна спешки. Он был обязан пойти туда, причем раздобыть самую лучшую порцию.

Он только приподнялся, собираясь взять особый, относительно чистый матерчатый мешок, как маленькая теплая ладошка ухватила его за полу одежды.

— Братец... — раздался сонный, мягкий и тягучий голос Пхача с ноткой тревоги. — Куда ты собираешься?

Тхэвон от неожиданности напрягся всем телом, обернулся и встретился взглядом с затуманенными, но полными глубокой привязанности янтарными глазами. Малыш явно проснулся от того, что он встал, и теперь наполовину приподнялся, сжимая в кулачке край его одежды так, словно это была соломинка, спасающая жизнь.

— Выйду ненадолго, — коротко бросил Тхэвон, стараясь придать голосу привычную жесткость. — Сиди здесь и никуда не смей уходить.

— Куда? — не отставал Пхач. Немного протрезвев, его большие глаза наполнились любопытством и едва заметным страхом. — Разве нельзя взять Пхача с собой?

— Нельзя, — наотрез отказался Тхэвон. Толпы на раздаче милостыни кишели людьми и были охвачены хаосом, ему самому пробиваться там было непросто, а тащить с собой такого приметного и хрупкого малыша, как Пхач, — чистой воды наживать себе проблемы. К тому же, согласно его только-только формировавшимся, грубым и упрямым правилам выживания, добыча пропитания лежала на нем как на кормильце, а позволять тому, о ком заботятся, разделять возможную опасность и давку в толпе было сродни провалу.

В нем играло свойственное десятилетним мальчишкам упрямое самоуправство: он считал, что раз уж взялся опекать любимого человека, то должен сам пробиваться сквозь бури и дожди, принося в гнездо все самое лучшее.

— Почему? — губы Пхача задрожали, а глаза начали краснеть с видимой скоростью. — Пхач будет очень хорошим, не станет шуметь, не побежит куда попало... Братец, возьми Пхача с собой...

Тхэвон боялся этого приема больше всего на свете, его брови сошлись на переносице намертво:

— Сказано же, нельзя! Там полно народу, давка, потеряешься!— Не потеряюсь! — поспешно заверил Бача, теребя его за край одежды и пуская в ход уговоры: — Бача будет крепко держать брата за руку! Крепко-крепко! Ни за что не потеряюсь! Братец, возьми меня с собой... Я хочу быть с тобой...

Голосок малыша был мягким и нежным, с капризным срывающимся хвостиком, словно кошачья лапка, царапавшая сердце Тхэвона. Тхэвон ожесточил сердце и попытался разжать пальцы Бача: — Отпусти. Я скоро вернусь.

— Не отпущу! — Бача проявил редкое упрямство. Мало того что он не отпустил руку, так еще и прижался всем телом, повиснув на руке Тхэвона, словно коала, и принялся тереться лицом о его локтевой сгиб: — Братец... возьми меня с собой... умоляю тебя... Бача боится оставаться здесь один...

Теплое тело, мягкое прикосновение, а еще эти звучащие со слезами в голосе бесконечные «братец» и «умоляю тебя» обрушились шквалом сладких снарядов на и без того не слишком прочную оборону Тхэвона. Он чувствовал, как его решимость тает капля за каплей.

— Ты... — Тхэвон хотел прикрикнуть на него, хотел оттащить, но при виде этих полных слез глаз, в которых так и читалось: «Не возьмешь — разревемся», — жестокие слова никак не шли на язык. Он раздраженно отвернулся, и его грудь тяжело вздымалась.

Заметив, что Тхэвон не сразу отказал, Бача решил, что надежда есть, и пустил в ход все свое мастерство назойливости. Раскачивая его руку, он заговорил так сладко, что казалось, с губ капает мед: — Братец лучше всех... Возьми Бача с собой... Бача хочет попробовать то вкусное, что братец принесет, хочет пойти вместе с братцем... Братец...

Уши Тхэвона покраснели до самых кончиков, и на этот раз вовсе не от злости, а от растерянности перед тем, что в нем нуждаются, на него полагаются и его о чем-то так мягко просят, а еще... от тайного удовлетворения. Он понял, что просто не способен по-настоящему проявить жестокость к этому маленькому вредине.

— ...Там будет тесно, — борясь с собой, произнес он последнее возражение, но голос уже не звучал так жестко, как прежде.

— Я не боюсь! — Бача тут же поднял голову, его глаза ярко засияли. — Бача не боится тесноты! Если буду держать братца за руку, ничего не боюсь!

Тхэвон замолчал. Он опустил взгляд на полное ожидания личико Бача, в котором читалось абсолютное доверие и жажда близости. Он представил, как Бача останется один в лачуге и будет со страхом выплакивать глаза, а затем представил те хлопоты, которые могут возникнуть, если взять его с собой...

В конце концов, жалость ко второму перевесила возможные риски от первого.

— ...Как же ты надоел, — совсем тихо пробормотал Тхэвон и, словно смирившись с неизбежным, резко выдернул руку, но в голосе уже слышалось смягчение: — Пойти со мной можешь, но должен слушаться! Ни за что не отпускать руку, по сторонам не глазеть и ни с кем не разговаривать! Слышал меня?Па-Ча мгновенно перестал плакать. На его лице ещё блестели слёзы, но вдруг расцвела ослепительная улыбка, и он изо всех сил закивал:

— Слышу! Па-Ча самый послушный!

Та-Вен смотрел на его сияющее личико, и то раздражение, что возникло в душе из-за нарушенных планов, странным образом испарилось. Он грубо стёр тыльной стороной ладони слёзы с лица мальчика, и это движение всё ещё трудно было назвать нежным:

— Весь испачкался. Живее, пора идти.

Он нашёл свою самую целую куртку, в несколько раз подвернул слишком длинные рукава, натянул её на Па-Ча, а потом тщательно пригладил его растрёпанные после сна волосы, пытаясь сделать так, чтобы брат не так сильно выделялся — хотя это было практически бесполезно.

Закончив с приготовлениями, Та-Вен глубоко вдохнул, словно собирался на поле битвы, и первым выбрался из лачуги. Па-Ча тут же, словно маленький хвостик, пристроился следом, его крошечная ручка сама по себе крепко ухватилась за несколько пальцев Та-Вена.

Та-Вен на мгновение оцепенел, но тут же перевернул ладонь, полностью обхватив маленькую мягкую ручку своей грубой ладонью, и крепко сжал её.

— Пошли, — негромко сказал он и, ведя Па-Ча за собой, растворился в бледном свете наступающего утра в трущобах.

Дорога к храму оказалась оживлённее, чем обычно. Самые разные люди, по большей части такие же оборванные бедняки, как и они, сплошным потоком двигались в одном направлении. Та-Вен крепко сжимал руку Па-Ча, подобно настороженной матери-зверице, собственным телом отделяя брата от тесной толпы. Его взгляд был острым, он то и дело отталкивал плечом и локтем тех, кто подходил слишком близко, и издавал нетерпеливое ворчание, напоминая детёныша, защищающего свою добычу.

Па-Ча, надёжно укрытый за его спиной, чувствовал, как сильно сжаты его пальцы, отчего было даже немного больно, но он не проронил ни звука. Он лишь изо всех сил старался перебирать короткими ножками, поспевая за шагом Та-Вена, и широко раскрытыми глазами с любопытством разглядывал незнакомую шумную обстановку. Раз рядом был старший брат, ему было совсем не страшно — напротив, он чувствовал предвкушение приключения.

Очередь была длинной и медленно ползла вперёд. Воздух пропитался запахами пота, пыли и едва уловимым ароматом еды. Та-Вен тревожно привставал на цыпочки, пытаясь заглянуть вперёд: он боялся, что, когда подойдёт их очередь, еда закончится.

Па-Ча же, казалось, не обращал внимания на ожидание. Он поднял личико, посмотрел на напряжённое лицо Та-Вена и вдруг протянул свободную руку, легонько дёрнув брата за край одежды.

Та-Вен опустил голову и нахмурился, глядя на него.

Па-Ча из кармана той самой старой куртки — того самого, который Та-Вен специально пришил для него, — осторожно достал половинку фруктового леденца, завёрнутую в грязноватую вощёную бумагу. Это была та самая конфета, которую он сберёг со вчерашнего дня. Он встал на цыпочки, стараясь поднести сладость к губам Та-Вена.

— Братик, поешь конфетку, — прошептал он, и его глаза блестели. — Если съешь конфетку, то перестанешь сердиться.

Та-Вен смотрел на половинку почти растаявшей, покрытой частичками пыли конфеты, а затем на чистый, полный искренней заботы взгляд Па-Ча, и в горле словно встал ком. Он помолчал, затем склонился и, прямо с рук брата, взял эту половинку в рот.

Приторный вкус вновь разлился во рту вместе с едва уловимым теплом ладони Па-Ча. Та странная раздражительность и тревога, на удивление, действительно отступили под натиском этой чрезмерной сладости.

Он поднял руку и как-то неуклюже взлохматил волосы на макушке Па-Ча, его голос всё ещё звучал сухо, но в нём промелькнула едва уловимая мягкость:

— ...М-м. Скоро наша очередь.

Когда подошло время, монах, раздававший милостыню, увидел Па-Ча, которого Та-Вен крепко прижимал к себе. Мальчик был таким красивым, что совсем не походил на ребёнка из трущоб, и в глазах монаха мелькнуло изумление. Он добавил им небольшую порцию дополнительного угощения — золотистый рисовый пирожок, посыпанный кунжутом.

Та-Вен опешил, но тут же быстро забрал еду, тихо пробормотал слова благодарности и почти сразу же увёл Па-Ча из очереди в менее людный угол.

Он сунул этот добавочный пирожок в руки Па-Ча, а сам взял свою порцию: стандартную порцию клейкого риса с небольшим количеством солёных овощей.

— Ешь, — коротко бросил он.

Па-Ча посмотрел на золотистый, аппетитно пахнущий пирожок в руках, сглотнул слюну, но не стал есть сразу. Он перевёл взгляд на простую и даже скудную еду в руках Та-Вена, снова посмотрел на пирожок, а затем, не колеблясь, разломил его пополам и протянул большую часть Та-Вену.

— Братик, давай есть вместе, — его улыбка была слаще любого пирожка.

Та-Вен посмотрел на манящий кусочек лакомства перед собой, потом — в упрямые глаза брата, и на этот раз не стал отказываться. Он взял половинку пирожка и откусил большой кусок. Мягкий, сладкий вкус был чем-то чудесным, чего он никогда прежде не пробовал.

Только тогда Па-Ча радостно принялся за свою половину, довольно прищурившись от счастья.

Солнце припекало всё сильнее, освещая их обоих. Та-Вен смотрел на довольное лицо Па-Ча, сияющее от вкусной еды, на его почти прозрачную на солнце светлую кожу и длинные ресницы, и чувство «обладания» вновь захлестнуло его.

Возможно, он не мог дать ему богатой жизни, но, по крайней мере, в этот момент он сумел защитить эту сладость и тепло своим собственным способом. И это тепло, само того не ведая, проникало в его ледяной и суровый мир, незаметно меняя всё вокруг. Держа ту крошечную мягкую ладошку в своей, он внезапно подумал, что возиться с этим маленьким сорванцом, пожалуй... совсем неплохо.

http://bllate.org/book/23035/2461241