Готовый перевод The Boxing King Is Fierce and Clingy / Король ринга: жестокий и навязчивый: Глава 3

Тавон обнаружил, что притащить домой «проблему» — это далеко не то же самое, что просто поделиться пополам скудной едой.

Бача напоминал хрупкое растение, отчаянно нуждающееся в солнечном свете, а он сам — единственный источник этого света, который тот мог найти. Малыш, казалось, полностью сделал его центром своего мира: его взгляды неотступно следовали за ним повсюду. Стоило Тавону хоть на мгновение скрыться из виду, как в этих прекрасных янтарных глазах мгновенно застилались слёзы, готовые в любой момент пролиться мелким дождиком.

Тавон злился, но поделать ничего не мог. Он пытался грозно предупреждать, чтобы тот и не думал плавать в слезах, но эффект длился ровно до тех пор, пока окрик срывался с губ. Стоило ему отвернуться и заняться делами, как жалобный взгляд в спину прожигал в нём две дыры.

— Тц, — в десятый раз раздражённо взъерошив свои растрёпанные, похожие на птичье гнездо волосы, Тавон посмотрел на Бачу, который маленькими кусочками усердно грыз чуть более мягкую горбушку хлеба, с таким трудом добытую для него. Малыш ел очень сосредоточенно, но при этом украдкой косился на Тавона, будто боясь, что тот в следующую секунду растворится в воздухе.

— Чего уставился? Ешь давай! — рявкнул Тавон.

Бача испуганно втянул голову в плечи, торопливо опустил взгляд и зажевал ещё быстрее, походя на испуганного хомячка.

На душе у Тавона стало ещё паршивее. Он не со зла срывался, просто… просто он понятия не имел, как реагировать на эту мягкую, абсолютную привязанность. Справиться с этим оказалось куда труднее, чем подраться с уличным псом с дальнего конца переулка, вечно норовившим отбить его территорию.

Еда была главной проблемой. Тавон воспринимал себя единственным добытчиком, а Бача был птенцом, которого нужно кормить. Каждый раз, раздобыв съестное, он неизменно совал Баче лучшие, самые мягкие куски, а сам с бесстрастным лицом жевал то, что было твёрдым, как камень, или обладало странным вкусом.

Однажды он нашёл полфрукта — ещё относительно свежего. Осторожно разломив его, он протянул Баче большую половину, сплошь состоящую из сочной мякоти. Бача принял угощение, но есть не спешил: поочерёдно переводя взгляд со своей доли на меньшую, покрытую вмятинами половинку в руке Тавона, он похлопал своими большими глазами и внезапно поднёс то, что держал, прямо к губам Тавона.

— Брат, поешь, — голос малыша звучал мягко и нежно, но в нём сквозила непреклонная настойчивость.

Тавон остолбенел. Смотря на испускавшую сладковатый аромат мякоть совсем близко и на кристально чистые глаза Бачи, в которых так и читалось: «Давай поедим вместе», он почувствовал, будто чей-то птичий пух легко коснулся потайного уголка его сердца — стало чуточку щекотно и отчего-то тоскливо до сжатия в груди.

— Не хочу, — отвернулся он с каменным лицом. — Сам ешь.

— Если брат не ест, Бача тоже не будет.

Малыш проявил редкое упрямство: протянутая рука не дрогнула, а взгляд продолжал упрямо и требовательно смотреть на него.

Тавон уставился на него в ответ, пытаясь заставить подчиниться силой взгляда. Но при всей своей боязни грозного нрава Тавона, в таких вопросах Бача проявлял неожиданную стойкость. После недолгого противостояния Тавон всё же сдался. С крайне неохотным видом он быстро откусил крошечный кусочек мякоти прямо с протянутой руки.

Сладковатый сок брызнул во рту — такую роскошь ему доводилось отведать нечасто.

Увидев, что тот всё же поел, Бача мгновенно расплылся в улыбке и с чистой душой принялся за собственную половину, не переставая сиять от восторга и смотреть на Тавона так, будто делёжка едой была величайшим счастьем на свете.

Пережёвывая сладковатую мякоть, Тавон чувствовал, что вкус у неё какой-то странный. Не фруктовый, а совершенно другой… заставляющий гордость отступать, а сердце — тревожно сжиматься. Грубо проглотив кусок, он фыркнул:

— …Тоже мне, заботливый наш.

Но с тех пор Бача неизменно настаивал на том, чтобы делиться. Тавон по-прежнему отдавал ему всё самое лучшее, однако больше не отвергал категорически его попытки «подкормить» в ответ. Эта неловкая дележка превратилась в их негласный ритуал.

Помимо еды, Тавон начал осознавать проблему «собственности» на Бачу.

Малыш слишком сильно бросался в глаза. Даже в той поношенной, но относительно чистой одежде, которую он для него раздобыл, это белоснежное, точёное личико и чистые, наивные глаза выделяли его среди грязи, словно жемчужину, затерявшуюся в кучке золы, делая чужаком в этих местах. Стоило кому-то из соседей излишне любопытно покоситься на Бачу или какому-нибудь беспризорнику поблизости проявить нездоровый интерес, как Тавон мгновенно ощетинивался, превращаясь в зверя, чью территорию посмели нарушить, и свирепо глядел в ответ до тех пор, пока нарушитель не отводил смущённый взгляд.

Так продолжаться не может, решил он. Нужно установить правила.

Однажды вечером, закончив делить скромный ужин на двоих, Тавон сел напротив Бачи, приняв беспрецедентно суровый вид.

— Эй, слушай сюда, — начал он голосом десятилетнего мальчишки, силящегося казаться взрослее.

Бача тут же выпрямился, сложив руки на коленях, и уставился на него со всей серьёзностью прилежного ученика.

— Во-первых, — Тавон поднял палец, — не смей разговаривать с незнакомцами. Кто бы к тебе ни обратился — молчи как рыба, понял?

Бача усердно кивнул:

— Угу!

— Во-вторых, никаких побегов в одиночку, не смей уходить от этого шалаша дальше… дальше чем на расстояние моего голоса.

— Угу!— Третье, — онВэнь пристально смотрел в глаза Пача, его голос стал тяжелее, в нём сквозило сильное, не осознаваемое им самим чувство собственника. — Ты — мой. Я подобрал тебя. Поэтому ты должен слушаться меня и ходить только со мной. Понял?

— Мой? — Пача склонил голову набок, похоже, до конца не понимая значения этого слова.

— Да! Мой! — с некоторым раздражением подчеркнул онВэнь. — Словно... словно мой горшок, мой мешок! Это моя вещь! Другим нельзя трогать, нельзя отбирать!

Это сравнение было грубым и прямым, но для шестилетнего Пача оно оказалось удивительно простым для понимания. Он уяснил главное: он принадлежит старшему брату. Это принесло ему странное чувство безопасности, словно он нашёл якорь в этом незнакомом мире.

Он снова тяжело и уверенно кивнул, и на его лице даже появилась успокоенная улыбка:

— Понял! Пача — брата!

Глядя на его искренне доверчивую, даже чуть радостную улыбку, онВэнь почувствовал, как неловкость, вызванная столь неподходящим сравнением, рассеялась. Он с довольным видом хмыкнул, решив, что этот маленький источник хлопот наконец-то всё сообразил. Он совершенно не осознавал, что это почти инстинктивное, сильное чувство собственника давно вышло за рамки отношения к простой «вещи». В свои десять лет он просто искренне хотел держать это неожиданно обретённое, мягкое тепло крепко прижатым к себе.

Установив правила, онВэнь перевёл взгляд на мягкие чёрные волосы Пача. Поскольку за ними несколько дней как следует не ухаживали, они забавно и растрёпанно топорщились. Он нахмурился.

— Подойди, — приказал он.

Пача послушно подполз к нему.

ОнВэнь взял тот треснутый горшок, вылил на ладонь немного чистой дождевой воды, а затем неуклюже принялся расчёсывать волосы Пача пальцами. В его движениях не было ни малейшего навыка, они даже выглядели грубоватыми, и порой он делал Пача больно, дёргая за волосы. Но Пача лишь слегка втягивал в плечи голову и вовсе не отстранялся, напротив, блаженно прищурившись. Брат ведь помогает ему причёсываться.

Закончив с волосами, онВэнь смочил остатками воды относительно чистую тряпицу и принялся вытирать Пача лицо. Он никогда прежде не занимался ничем подобным, его движения были скованными, словно он протирал хрупкое фарфоровое изделие. Он тщательно утёр лоб, щеки, нос Пача, а напоследок — область вокруг тех самых вечно влажных глаз.

Когда грязь с лица исчезла, обнажив первозданную белизну, нежность кожи и тонкие черты лица Пача, онВэнь замер.

Утренний свет (или закатный? В этой полумрачной лачуге чувство времени совсем размылось) сквозь щели падал как раз на лицо Пача. Умытое лилыцо словно светилось, на длинных решницах ещё дрожали крошечные капельки воды, а янтарные глаза походили на промытое водой стекло — непостижимо чистые. Он тихонько сидел там, позволяя онВэню делать с собой всё что угодно, до невероятного послушный.

Глядя на такого Пача, онВэнь неожиданно вспомнил слово, с которым никогда прежде не сталкивался, — кукла. На рваных картинках, что он подбирал на свалке, ему доводилось видеть фарфоровых кукол из витрин магазинов — таких красивых, что они казались нереальными.

Нынешний Пача был точь-в-точь такой куклой. Подобранной им, живой, дышащей куклой, которая принадлежала только ему одному.

Чувство, в котором смешались гордость, удовлетворение и ещё более бурное стремление защитить, безумно зародилось в его детском, но уже познавшем тяготы сердце. Он протянул руку и грубоватыми подушечками пальцев потёр гладкую щеку Пача, произнеся жестковатым тоном не терпящее возражений заявление:

— Впредь каждый день должен быть таким чистым. Измажешься — я сам тебя утру.

Ощущая тепло и нажим его кончиков пальцев, Пача не только не чувствовал боли, но напротив, обретал покой. Задрав маленькое личико, он одарил онВэня чистой от любых теней, сладкой улыбкой:

— Хорошо!

Эта улыбка, словно камень, брошенный в глубокий омут, взметнула ещё более сильную рябь в душе онВэня. Он с некоторым смущением отдёрнул руку, отвернулся, и его уши снова неконтролирующе покраснели.

— Спать! — он вновь прибегнул к приказу, чтобы заглушить трепет, и первым лёг на лист плотного картона.

Пача тут же, словно маленький хвостик, привычно подобрался ближе, нырнул к нему в объятия, отыскал самое удобное местечко и крепко прижался к нему.

Тело онВэня по привычке на мгновение оцепенело, но отталкивать мальчишку он больше не стал. Ощущая теплое, мягкое маленькое тельце в своих объятиях, всё ещё сохранившее свежесть после умывания, прислушиваясь к его постепенно выравнивающемуся дыханию, он чувствовал, как доселе пустую грудь заполняет доселе неведомое чувство полноты, и имя ему — обладание.

За пределами хижины ночные трущобы по-прежнему кишели опасностями и хаосом. Но в этом крошечном, убогом пространстве десятилетний онВэнь своим неуклюжим, жёстким и чистым способом взрастил для себя единственного в своём роде, прекрасного маленького супруга. Дорога впереди была усыпана колючками, но по крайней мере в этот миг они владели друг другом, и это было для них всем.

http://bllate.org/book/23035/2461240