Готовый перевод The Iron Triangle Guards a Loyal Minister / Хань Сун: Железный треугольник спасает Юэ Фэя: Глава 12

— А ну-ка назовите, какой именно управляющий или префект осмелился в нарушение императорского запрета самовольно повысить налоги? Назовите его имя, и я немедленно отправлю людей с проверкой. Если всё подтвердится, казнить без пощады!

Хунли тут же поддакнул:

— Разумные слова. Самовольное повышение налогов непременно следует расследовать.

Цзи Сяолань тут же принялся льстить Цинь Хуэю:

— Докладываю императору! Господин первый министр ратует за народ — поистине праведный поступок! Я безмерно восхищен! Прошу императора понять благие намерения господина первого министра и устроить тщательную проверку по всем областям и префектурам, дабы сурово покарать тех продажных чиновников и мздоимцев, которые самовольно задирают налоги и грабят простой народ.

Ароматные палочки во Дворце Чуйгун внезапно застыли, и даже звон медных колокольчиков на карнизах снаружи дворца стал отчетливее.

Цинь Хуэй замер на месте, его седеющая борода затряслась еще сильнее. Он-то рассчитывал, что Цзи Сяолань пойдет вслед за его словами и станет громить вред от расширения армии, но никак не ожидал, что этот мерзавец ловко перевернет всё и нацепит на него столь высокую шапку защитника народа. Он приоткрыл рот, но в ту же секунду не смог подобрать возражений — перед ним снова возник безвыходный тупик.

По правде говоря, в областях и префектурах Цзяннаня полным-полно тех, кто самовольно поднимал налоги, и народных жалоб тоже хватало с избыком. Однако местная чиновничья братия либо прислуживала самому Цинь Хуэю, либо выступала ставленниками цзяннаньских сильных мира сего, так что трогать их было нельзя. В обычные дни на это закрывали глаза, но если начать настоящую проверку, это обернется чудовищной волной, бурей и ураганом.

Что за ситуация сложилась сейчас? Этот пройдоха Цзи Сяолань переложил всё на его голову, заговорив о его благих намерениях защитить народ. Он-то и вправду замолвил словечко за народ, но лишь с тем расчетом, чтобы придумать повод расправиться с Юэ Фэем и прочими, а вовсе не предполагал, что эта троица сведет дело к поиску коррупционеров. И если из-за его собственных слов о защите народа начнется расследование против взяточников, и эта буря разыграется не на шутку, то первым же под ливнем окажется он сам. Если доберутся до его учеников, его авторитету конец; если же расследование падет на ставленников цзяннаньских богатеев, они возненавидят его лютой ненавистью. Что же делать?

Ван ЦыWэн и Моци Се тоже растерялись. Оба опустились на колени позади Цинь Хуэя и украдкой обменялись тревожными, полными сомнения взглядами: их прежняя скорбная, полная отчаяния и гнева скорбь вмиг превратилась в застывшие на лицах фальшивые улыбки. Чиновники партии мира во всем дворце и вовсе притихли так, будто набрали в рот воды: каждый видел, что Цзи Сяолань прикидывается дурачком лишь для вида, и хотя внешне он рассыпается в похвалах Цинь Хуэю, на деле подвешивает его над костром.

Юэ Фэй, Хань Шичжун и Лю Ци стояли сбоку у царской лестницы, с трудом сдерживая улыбки в уголках ртов. Хань Шичжун исподтишка толкнул Юэ Фэя локтевым суставом, в глубине его глаз мелькнуло озорство, но Юэ Фэй лишь чуть склонил голову, и в его взгляде читалось полное понимание — император совершенно очевидно намеренно потакает спектаклю, разыгрываемому Цзи Сяоланем и Хэ Шэнем, и делает это как раз для того, чтобы прижать партию мира.

Хэ Шэнь стоял подле Цзи Сяоланя, неторопливо поигрывая в руке нефритовой подвеской, и смотрел на Цинь Хуэя с насмешливой искоркой во взгляде, словно говоря: «Господин первый министр, продолжайте же». Он прекрасно понимал, что все эти жалобы простого народа на самом деле выдуманы учениками и приближенными Цинь Хуэя, хотя в Цзяннани налоги и впрямь были высоки, и недовольство людей существовало на самом деле. Если удастся заставить Цинь Хуэя собственными устами потребовать расследования против коррупционеров, пусть всю бурю на себя и принимает Цинь Хуэй!

Хунли восседал на драконьем троне, кончиками пальцев легко постукивая по подлокотнику, а на его губах играла легкая улыбка. Он окинул взглядом почерневшее лицо Цинь Хуэя, затем перевел взор на дневной свет под карнизом за пределами залы и произнес негромким, но полным весомости голосом, напоминающим удар судейского молотка:

— Дорогой подданный Цзи молвил сущую правду. Раз уж господин Цинь душой болеет за народ, я безмерно тронут. Впрочем, я хотел бы дать этим людям еще один шанс: немедленно составить указ — всех, кто самовольно задирал налоги и набивал собственные карманы, если они явятся с повинной в столицу в течение месяца, помиловать и вынести самое мягкое наказание. Спустя месяц я отправлю имперских посланцев с инспекцией по всем областям и префектурам, и как только подобное обнаружится — покарать по всей строгости закона. Отныне же, без высочайшего повеления двора, всякого, кто посмеет самовольно повышать налоги и притеснять народ, невзирая на чин и звание, немедленно отрешать от должности, отдавать под суд и конвоировать в столицу для допроса!

Стоило прозвучать этим словам, как во Дворце Чуйгун воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает игла.

Цинь Хуэй почувствовал, как ледяная волна поднялась от подошв ног прямо к макушке, колени у него подогнулись, и он едва не рухнул на пол. Он судорожно вцепился в полу парадного хаония, суставы пальцев побелели, а краски на лице не осталось вовсе. Вот ведь хитрец! Чужими устами потребовал расследовать коррупцию, натравил его же учеников и богатые кланы на самого себя, а император при этом остался благодетелем, дарующим им шанс на исправление. Поразмыслив, он понял, что теперь выглядит полным дураком со всех сторон.

Ван ЦыWэн и Моци Се переглянулись, холодный пот струился по их вискам, пропитывая воротники парадных одеяний. Оба украдкой подняли глаза на Цинь Хуэя и, увидев, что тот окаменел, а лицо его сделалось белым как бумага, вмиг лишились всякой опоры. Прежняя скорбная истерика испарилась без следа, оставив лишь липкий страх — да у каждого из них среди учеников и приближенных найдется парочка тех, кто самовольно поднимал налоги и набивал карманы! Стоит этому указу вступить в силу, как над их головами повиснет обнаженный меч, который неизвестно когда обрушится и изрешетит их тела.

У царской лестницы Юэ Фэй, Хань Шичжун и Лю Ци переглянулись, и скрывать одобрение и торжество в глазах уже не было никаких сил. Хань Шичжун и вовсе не удержался от тихого фырканья — звук был негромким, но как раз достаточным, чтобы его услышали чиновники партии мира, стоившие позади. Несколько старых сановников затряслись от гнева, однако смели лишь молчать. Юэ Фэй же чуть склонил голову, и его взгляд, устремленный на Хунли, сиял глубоким уважением — этот ход императора одновременно затыкал рты партии мира, наводил порядок в государственном аппарате и успокаивал народные чаяния, поистине мудрейшее решение.

Цзи Сяолань постучал чубуком трубки о подошву сапога и неторопливо вернулся в строй, тщательно скрывая торжествующую улыбку. Бросив косой взгляд на распростертого на полу Цинь Хуэя, про себя он подумал: Старая лиса, теперь тебе придется несладко. Хэ Шэнь тем временем качнул нефритовый кулон, сделал шаг вперед и почтительно произнес:

— Мудрейшее решение Вашего Величества! Стоит издать этот указ, как он не только восстановит справедливость для простого народа и очистит государственные устои, но и подарит шанс искупить вину тем чиновникам, которые увязли не слишком глубоко. Поистине прекрасное… то есть нет! Тройственно прекрасное деяние!

— Император поистине государь на все времена! — подхалимство Цзи Сяоланя стало еще изощреннее.

Хунли поднял взгляд, окинул присутствующих в зале и, остановив его на Цинь Хуэе со смесью холодной насмешки, медленно заговорил. Голоса его звучал негромко, но в нем слышалась непреклонная властность:

— Раз уж господин первый министр сам завел речь об этом деле, то и расследование силами областей и префектур поручается возглавить ему. Господин первый министр столь горячо ратует за народ, стало быть, он не уронит моих надежд и проведет всё в лучшем виде!

Цинь Хуэй задрожал всем телом, резко рухнул на колени и гулко ударился лбом о пол, а голос его звучал хрипло, как разбитый гонг:

— Подданный… повинуется.

Этот ответ высочайшей воли вытянул из него все силы. Ветер снаружи завывал, раскачивая медные колокольчики на карнизах, и ударял в сердца присутствующих, заставляя каждого вздрагивать.

Буря на этом утихла. Но всякий знал, что это лишь начало. Пожар на берегах реки Хуайхэ вот-вот должен был разгореться в полную силу.

На третий день после того, как указ из Дворца Чуйгун разошелся на местах, в цзяннаньских областях и префектурах началась полная сумятица.

Те управляющие и префекты, что в мирное время под предлогом военных нужд беззастенчиво грабили народ, сперва получили секретный приказ Цинь Хуэя замять дело, но тут же увидели расклешенные по распоряжению двора объявления о «явке с повинной и освобождении от наказания» и на какое-то время потеряли голову, не зная, к какому берегу примкнуть. Кое-кто, в ком теплилась надежда на авось, среди ночи потащил наворованное серебро к особняку Цинь Хуэя, однако привратник завернул их прямо у порога, передав лишь одну фразу: «Первый министр закрыл ворота и никого не принимает, решайте все дела сами».

Цинь Хуэй все эти дни носа не казал из дома, перебив в кабинете три тушечницы и разодрав в клочья висящую на стене картину «Сосны и журавли». Глядя на горы писем с просьбами о помощи от учеников и приближенных, что громоздились на его столе, он чувствовал, как к горлу подкатывает комок крови — ни проглотить, ни выплюнуть. Ван ЦыWэн и Моци Се заглядывали к нему дважды, и оба раза лишь вздыхали да сокрушались, говоря не иначе как о «хитрости Цзи Юня», «коварстве Хэ Шэня» и о том, что «император благоволит военачальникам». Но от этих разговоров у Цинь Хуэя уже набилась оскомина, а поделать он ничего не мог.

— Сам себя высек… — бормотал он себе под нос, сжимая иссушенными пальцами свиток императорского указу так, что побелели костяшки. — Проверять? Как проверять? Если начать копать, труды всей моей полувековой жизни пойдут прахом!

В то же самое время в военном лагере Лучжоу царила совсем иная картина.

Юэ Фэй стоял на помоге для смотра войск, озирая сто тысяч закованных в латы воинов, чьи доспехи отражали холодным блеском его загорелое лицо. В руке он сжимал лично пожалованный Хунли меч Шанфан, клинок которого был обнажен на три дюйма, а исходивший от него леденящий мороз заставлял отводить глаза.

— Братья мои! — голос Юэ Фэя звучал не громко, но легко пробивался сквозь ветер на плацу, четко достигая ушей каждого. — Цзиньские псы снова идут на юг: тридцать тысяч конников Ваньянь Юна угрожают нашему Шоучунь, Елюй Мау сосредоточил войска у Бочжоу и зловеще зыркает по сторонам, а тридцатитысячная армия Учжу и вовсе точит ножи! Ныне я, Юэ Фэй, даю клятву — пока не разобью цзиньское войско, назад в столицу не вернусь!

— Пока не разобьем цзиньское войско, назад в столицу не вернемся!

Сто тысяч воинов взревели в унисон, и эта волна звуков подняла в воздух тучи пыли над плацем, так что даже башни далекого Лучжоу слегка задрожали. Ван Гуй с развернутыми святцами наперевес громко зачитывал гарнизонные задачи по отрядам; Нью Гао же, взвалив на плечо парные палицы, расхаживал взад и вперед по рядам, и если замечал, что у какого-нибудь новобранца плохо затянуты доспехи, отвешивал тому пинка со словами и грубым рыком: «А ну приведите себя в порядок! Конские копыта цзиньских псов глазами не выбирают!»

Лю Ци в Шоучунь давно расставил войска, однако приказал убрать собственные знамена.

Пехотные построения занимали центр: впереди сидели тяжелые пехотинцы со щитами в руках и длинными ножами на поясах, позади них — тяжелые пехотинцы с мечами для рубки коней, также сидящие на земле, еще дальше стояли лучники и арбалетчики, а конница располагалась по флангам. Новобранцев отвели в тыл, чтобы выпустить их преследовать врага в момент его бегства и дать им потренироваться на разбитом противнике.

У берегов реки Фэйшуй за городом он велел прокопать дамбы, и неглубокие речные воды разлились по прибрежным отмелям, превратив всё в сплошную грязь — сущую гибель для любой конницы.

Лю Ци стоял на городской стене, глядя на клубы пыли вдали, и на его губах играла холодная усмешка. Стоявший рядом с ним военачальник Хань Шоу тихо произнес:

— Генерал, железная конница Ваньянь Юна уже в тридцати ли отсюда, отчего мы прячем знамена? Не пора ли поднять флаги?

— Ни к чему, — покачал головой Лю Ци, а взгляд его стал острым, как у ястреба. — Во время битвы при Шуньчане Ваньянь Юн уже терпел от меня поражение, и кошмар тот, должно быть, не выветрился из его головы до сих пор. Если он узнает, что здесь я, то ни за что не осмелится сунуться.

Хань Шичжун в Чучжоу и вовсе измаялся от нетерпения.

Возглавляя восьмитысячное войско, он разбил лагерь под горой Ланъяшань за городом и ежедневно выезжал с личной охраной покружить у предгорья, выругиваясь на ходу:

— Старый плут Елюй Мау, вечно он возится! Уж не испугался ли моего деда?

Лян Хунъюй подошла с пиалой горячего чая, протянула ему и укоризненно произнесла:

— Муж мой, не спеши. Император говорил, что Елюй Мау — человек старый и тертый, он наверняка станет выжидать вестей от Ваньянь Юна. Нам же достаточно крепко держать Чучжоу и не дать ему продвинуться ни на шаг.

Хань Шичжун принял пиалу, осушил ее единым духом, швырнул посудину оземь и хохотнул:

— Держать? А вот черта с два, сам пойду в атаку! Как только сунется, заставлю его отведать мощи Армии Хань!

А далеко в Линьаньском Зале Радостного Сердца Хунли читал секретную депешу от Лу Линьлан, и улыбка на его лице становилась все шире.

В донесении говорилось, что Цинь Хуэй тайком распорядился через чиновников на местах выделить половину наворованного серебра на военные нужды; сверх того, цзяннаньские богатеи, услышав о грядущих проверках незаконных налогов, сами пожертвовали уйму серебра в казну, лишь бы двор проявил снисхождение.

— Этот ход Хэ Шэня вышел на славу, — Хунли отложил депешу и взглянул на стоявшего рядом Цзи Сяоланя. — Чужими устами расправился с коррупцией, добыл военные средства да еще и оставил Цинь Хуэя без единого слова оправдания!

Цзи Сяолань постучал о трубку, хмыкнул и усмехнулся:

— Да это ж сущие пустяки, до ваших шахматных ходов Вашего Величества нам далеко.

Хунли убрал улыбку, его взор упал на карту реки Хуайхэ:

— Авангард Ваньянь Юна уже прибыл к Шоучунь, Елюй Мау тоже мутит воду в Бочжоу. Дядя Шунь тверд и надежен, Лянчэнь отважен, а Пэнцзюй держит центр — в этой партии я непременно погляжу, как Ваньянь Учжу станет выкручиваться.

Ветер над стенами Шоучуня нес с собой сырой холод вод Фэйшуй, заставляя флаги и стяги с трепетом метаться на ветру. Лю Ци стоял на стрелковой башне, заложив руки за спину, и взгляд его скользил поверх грязных отмелей, устремляясь вдали к надвигающейся черной туче — тридцать тысяч конников Ваньянь Юна наконец прибыли.

Пальцы Хань Шоу на рукояти меча покрылись холодным потом, и он прошептал:

— Генерал, натиск цзиньской конницы неукротим. Хотя отмели и задержат их, стоит им прорваться…

— Не прорвутся, — равнодушно перебил Лю Ци. — Этот Ваньянь Юн излишне спесив и недостаточно рассудителен. Видя, что наши знамена спрятаны, он сочтет Шоучунь пустым городом и наверняка отдаст приказ на полный скачок, чтобы урвать первую славу.

Не успело затихнуть эхо его слов, как в цзиньском стане грянул мощный рог. Ваньянь Юн, облаченный в сверкающие серебряные доспехи, восседал на рослом коне и указывал хлыстом на стены Шоучуня:

— Парни! Город у нас в кармане! После взятия — три дня грабежа и резни!

— Вперед! — взревели вразнобой тридцать тысяч всадников, копыта растоптали весеннюю грязь, взметнув брызги жижи до небес. Словно черный поток, они помчались на Шоучунь, а стук копыт заставлял содрогаться саму землю.

Но стоило им влететь на залитые водой отмели Фэйшуй, как их бегство резко застопорилось. Увязающие в иле конские копыта погружались всё глубже, и прежде аккуратный строй в мгновение ока превратился в хаос. Всадники яростно бранились и хлестали скакунов плетьми, но могли лишь наблюдать, как их кони отчаянно барахтаются в трясине, двигаясь со скоростью черепах.

— Стреляй! — отдал приказ Лю Ци, и алый стяг на стене резко взмахнул вниз.

В тот же миг тучи стрел заслонили солнце.

Задние ряды пехотного строя по очереди выпускали стрелы, которые с свистом рассекали воздух, плотной стеной обрушиваясь на рассыпавшиеся цзиньские ряды. Острые наконечники пробивали броню и вонзались в плоть, истошные вопли не смолкали ни на секунду. Тяжелые пехотинцы передних рядов резко вскочили на ноги, высоко поднимая щиты, чтобы прикрыть стрелков сзади, а их длинные мечи сверкали холодным блеском, неотступно следя за теми цзиньскими воинами, которые отчаянно пытались выбраться из трясины.

Лицо Ваньянь Юна почернело, он резко выхватил из ножен меч:

— Чего испугались?! Вперед! Прорвите эти отмели, сравняйте Шоучунь с землей!

Несколько сотенных командиров с криками бросились вперед, погоняя коней к городским стенам. Но не успели они проскакать и пары шагов, как конские ноги намертво запутались в подводных кольях. Скакуны рухнули наземь, сбрасывая седоков в грязь.

В этот момент по приказу Лю Ци пехотный строй стремительно подался вперед. Когда они приблизились к цзиньским всадникам, из рядов внезапно вырвалось множество тяжело вооруженных пехотинцев с полутораметровыми мечами для рубки коней; лезвия их оружия синеватым блеском рассекали воздух, целясь исключительно по ногам цзиньских скакунов.

Увязшие в грязи кони и без того едва двигались — где им было снести такой удар? В мгновение ока крики коней и хруст ломающихся костей слились в сплошной гул; цзиньские всадники валились с седла один за другим и не успевали коснуться земли, как погибали от мечей сунской пехоты.

— Генерал, отступать больше нельзя! — окровавленный помощник командующего судорожно схватил Ваньянь Юна за поводья. — Если отступим еще, все тридцать тысяч коников здесь и останутся!

Ваньянь Юн глядел на усеянные трупами отмели и глаза его налились кровью. Он резко оттолкнул помощника, взмахнул мечом, срубая подскочившего сунского воина, и с хриплым ревом бросился вперед:

— За мной! Прорвем их строй!

Лю Ци вновь отдал знак большим флагом, и сунская пехота с мечами для рубки коней тут же отступила вглубь строя.

Ваньянь Юн с личной стражей понесся на сунские позиции. Однако сунский строй стоял подобно медной стене: падали воины первого ряда — их места тут же занимали бойцы сзади. К тому же эти сунские пехотинцы со щитами и длинными ножами действовали на редкость хитро: одной рукой прикрываясь щитом, другой они разили коней по ногам. По мере того как все больше цзиньских всадников вырывалось из отмели прямо в сунские порядки, сунское войско мгновенно перестраивалось в небольшие отряды. Щитовики стояли снаружи, а в тылу обнаруживались целые шеренги воинов с крючьями на длинных древках, которые так и норовили подсечь ноги цзиньским коням. На какое-то время прорыв цзиньской конницы в сунские порядки превратился в избиение младенцев.

Ход битвы переломился окончательно.

Преимущество цзиньской железной конницы исчезло без следа; застряв в грязи, они превратились в куски мяса на сунской разделочной доске.

— Генерал! Нельзя так! — помощник тянул за поводья коня Ваньянь Юна, отчаянно вопя: — Если так пойдет и дальше, братья все головы здесь сложат!

Ваньянь Юн смотрел на усеянное телами цзиньцев поле, глаза его горели кровавым огнем. Он ясно видел, как на стенах Шоучуня неизвестно когда взметнулось огромное знамя, на котором красовался вышитый крупным иероглифом знак: «Лю».

Это был Лю Ци!

Тот самый Лю Ци, от одного имени которого цзиньцев бросало в дрожь при Шуньчане!

— Лю Ци! — скрежетал зубами Ваньянь Юн, готовый стереть зубы в порошок. — Снова ты! Как ты посмел провести меня!

Он резко развернул коня и взревел:

— Отступление! Немедленно отступаем!

Однако приказ об отступлении разнесся куда быстрее призыва к атаке. Цзиньские солдаты, чей боевой дух давно был источен грязью и градом стрел, услышав слово «отступление», словно обрели амнистию — они принялись разворачивать коней и с позором бежать назад.

— Думаете уйти? Поздно! — усмехнулся Лю Ци и снова взмахнул красным флагом.

Городские ворота с грохотом распахнулись.

Конница с обеих сторон ринулась вперед стрелой из лука; их кони были тщательно отобранной коротконогой породы, не боявшиеся грязи и развивавшие бешеную скорость. А новобранцы в арьергарде, сжимая в руках мечи и оглашая окрестности воплями, неслись следом, преследуя бегущих цзиньцев.

Эта битва длилась с самого утра до сумерек.

Ваньянь Юн со своими остатками в панике бежал на север; из тридцати тысяч конников обратно вернулось едва ли три тысячи. В грязи у реки валялись груды цзиньских трупов и останки коней, багровая кровь окрасила Фэйшуй, и даже речная вода приобрела густой, тошнотворный запах.

Лю Ци стоял на городской стене, глядя вслед отступающим цзиньцам, и медленно опустил копье. Стоявший рядом помощник низко поклонился:

— Генерал! Полная победа! Ваньянь Юн бежал в ужасе, в этом сражении мы уничтожили более двадцати семи тысяч врагов!

Лю Ци слегка кивнул, его взгляд упал на лежащий у ног Шоучунь, а голос звучал размеренно:

— Передайте приказ: очистить поле боя, оказать помощь раненым. Кроме того, быстрой почтой отправьте донесение в Линьань, известить императора о великой победе при Шоучунь!

Вечерний ветерок колыхал знамя с иероглифом «Лю» на стене, лучи закатного солнца падали на фигуру Лю Ци, вытягивая его силуэт в долгую-долгую тень.

Сумерки над горой Ланъяшань еще не рассеялись, а в военном лагере за стенами Чучжоу уже прозвучали три удара барабанов и звуки рогов. Хань Шичжун, облаченный в тяжелые железные доспехи, с парными палицами на поясе, отливавшими холодным блеском в лучах угасающего солнца, стоял на высоком помоге у лагерных ворот и вглядывался вдаль в сторону Бочжоу, а губы его кривились в насмешливой улыбке:

— Эта старая лиса наконец-то соизволила сдвинуться с места!

Стоявшая рядом Лян Хунъюй развернула секретную депешу от разведчиков и тихо промолвила:

— Елюй Мау разделил войско на три колонны: центральная из трех тысяч пехотинцев бьет по южным воротам Чучжоу, а две боковые по тысяче конников в каждой намереваются обойти город с севера и ударить клещами. Еще тысячу стариков и слабых он оставил охранять лагерь, осторожности ему не занимать.

— Осторожность? Да это трусость! — громко рассмеялся Хань Шичжун, хлопнув по стоявшему рядом валуну. — В Хуантяньдане десять тысяч воинов Ваньянь Учжу мои восемь тысяч парней держали взаперти сорок восемь дней, а у этого Елюй Мау всего-то пятьдесят тысяч душ, и он смеет еще играть в разделение сил перед моим лицом? — Он резко выдернул парные палицы, острием указывая на открытую равнину к югу от города. — Передайте приказ: действовать по прежнему плану! Пусть этот старый придурок отведает вкуса выражения «запереть собаку в доме и побить»!

Сунские воины давно чесали руки. По приказу Хань Шичжуна солдаты заготовили сотни тяжелых железных крючьев на длинных канатах, расставили на южной низине несколько рядов пут для коней, а по обеим сторонам в лесах укрыли двадцатитысячный отряд лучников и арбалетчиков, дожидаясь, пока цзиньцы полезут в ловушку.

На рассвете следующего дня центральная колонна пехоты Елюй Мау первой достигла южной окраины города. Старый военачальник остановил коня перед строем и, заметив, что ворота Чучжоу плотно заперты, а на стенах нет ни единого солдата и лишь несколько пустых знамен полощется на ветру, невольно нахмурился. Стоявший подле помощник посоветовал:

— Генерал, у сунцев наверняка засада, не лучше ли сперва провести разведку боем?

— Хех, Хань Шичжун всего лишь грубый вояка! — холодно усмехнулся Елюй Мау, указывая хлыстом на городские ворота. — Он побоялся мощи нашей великой конницы Цзинь и забился в город, не смея принять бой! Приказываю: пехоте карабкаться по штурмовым лестницам, коннице — обойти город с севера, взять его во что бы то ни стало до полудня!

Тридцать тысяч цзиньских пехотинцев с криками бросились к городским стенам. Едва ступив на южную низину, они услышали из-под ног хруст, и бесчисленные путы для коней взлетели вверх, валяя передние ряды солдат целыми пачками. В тот самый момент, когда в цзиньском строю воцарился переполох, со стен грянули барабаны, а из лесов по обе стороны пошел дождь из стрел: плотный рой наконечников пронесся по воздуху, и цзиньские солдаты один за другим стали падать, сраженные стрелами.

— Плохо дело, засада!

http://bllate.org/book/22739/2409406