Готовый перевод Black Sun / Чёрное солнце: Глава 22

Угнавшись за собаками, уставшие дети перевели дух и вдруг сообразили, что слепой Ба Шань разбирается в порах года лучше них: сейчас как раз наступила пора поспевания шелковицы. Ба Шань в одиночку лакомился сочными ягодами. Охваченные жаждой ребятишки мгновенно нырнули в тутовник, каждый выбрал по дереву, вскарабкался наверх и, устроившись верхом или задрав головы, принялся уплетать сладкое за обе щеки.

Ягоды шелковицы, иначе тутовник, по форме напоминали конус или крошечную клубничку, только много меньше. Незрелая шелковица ярко-зелёная, под цвет листьев, и есть её ещё нельзя. С широкого конца ягоды постепенно краснеют — в таком виде их со скрипом можно есть, но они ужасно кислые. Стоит положить одну такую ягодку в рот, как руки невольно тянутся подпереть щеки — этот рефлексивный жест возникает от страха, что кислый сок сведет зубы. Теперь же ягоды выросли чернильно-фиолетовыми: они не только не кислые, но ещё и безумно сладкие.

Дети, словно Царь Обезьян в саду небесных персиков, лежали на ветках и ели, а наевшись, засыпали.

Вдоволь натешившись и отдохнув, безумные дети один за другим поспрыгивали с деревьев. Выбравшись из рощи и собравшись на солнцепеке, они посмотрели друг на друга и покатились со смеху: у всех до единого рот обрамляли черные круги от шелковицы. Насмеявшись вдоволь, они с улюлюканьем помчались с горы, с грохотом скатились по дамбе и принялись плескаться в воде. Это было невероятно приятно, ведь они купались нынче в первый раз за весь год.

Ба Шань наощупь выбрался из тутовника, далеко отставая от остальных. Забравшись на вершину холма и услышав плеск в реке, он вспомнил забавную дразнилку, которую только вчера выучил от взрослых, — она как нельзя лучше подходила к случаю. Почему бы не блеснуть остроумием? И он завопил во всю мочь:

— Я шелковицу ел — губы черны, ты шелковицу ел — черны штаны. Я на горе кричу во весь голос, а ты в реке моешь голый зад!

Услышав, как он обзывается, ребята сговорились и решили единогласно: если он не сунется — ладно уж, но стоит ему приблизиться — они ему зададут перца.

На беду, Ба Шань словно заговорённый приковылял к самой дамбе. Мэн Цзю высунул голову из воды и крикнул:

— Эй, слепыш, тоже шелковицы налопался? Задница небось тоже почернела, а ну спускайся, отмоем!

Ба Шань боялся попасться им в лапы и бросил:

— Я рукавом вытер, не надо...

Слово «мыть» еще не сорвалось с его губ, как Я Ху, который уже давным-давно тайком зашел ему за спину, поддразнил его комичным движением: боднул задом в зад. Ба Шань кубарем полетел в воду.

Ба Шань бултыхнулся в воду, как ночной горшок, и сразу наглотался воды: буль-буль-буль. Едва он совладал с паникой, выровнял положение и замахал руками, выныривая на поверхность, как Мэн Цзю и А Ху подплыли к нему и принялись топить голову под воду, продержав там изрядно долго. Хэй Тайян испугался, что тот отбросит концы, подплыл и остановил их.

Когда Ба Шань пришел в себя, Мэн Цзю заявил:

— Слепыш, сегодня мы тебя так просто не простим. Плыви отсюда вон к той Могиле Сянгуна на противоположном берегу. Если собьешься с курса — топить больше не станем, но придется отдать голову на расправу: каждый присутствующий стукнет тебя по лбу два раза.

Ба Шань понимал, что раз уж попался им в руки, идти наперекор бесполезно, и поплыл, примерно прикинув направление. Кое-как, задев краешек Могилы Сянгуна, он выбрался на берег, но всё же сбился с курса. Мэн Цзю с остальными подплыли следом, чтобы привести приговор в исполнение. Видя, что спорить бесполезно, он утешил себя мыслях: да что там стукнуть по лбу? Ни жарко от этого, ни больно, пустяки какие-то, сотрясения мозга точно не будет — раз надо, пусть стучат. Он присел у могилы, опустил голову, обхватил колени руками и замер в позе «бесстрашной свиньи, которой кипяток нипочем», поджидая экзекуции.

Только товарищ подступил, чтобы ударить, Мэн Цзю фальшиво кашлянул, привлекая внимание к своим действиям. Товарищ заметил, как Мэн Цзю поиграл мужским достоинством, изображая удар. Сообразив, в чем дело, он сказал:

— Сяньва, я первый!

Подошел и отоварил Ба Шаня по жирной круглой физиономии своим хозяйством два раза, после чего уступил место другим. Ба Шань подумал про себя с изумлением: а у них в семье деревенского старосты жизнь всё-таки хороша, что же они там едят целыми днями, раз у них даже на пальцах ног ногти не растут!

Пока он предавался раздумьям, ребята почти закончили круг. Дошла очередь до Я Ху, и только когда он последним протянул руку для удара, до него дошло странное: он шарил-шарил, цапнул за какой-то палец, провел по нему и с изумлением обнаружил, что пальцев-то почему-то всего три! При этом крайние два были толстоваты — толщиной с бедро, а средний на их фоне казался жалким огрызком, да к тому же без ногтя. В его голове мгновенно пронеслось осознание: их надули, да еще как! Разъяренный Я Ху яростно стиснул пальцы, сжав «двойной желток» прямо внутри штанов. От дикой боли Я Ху взвизгнул «мама дорогая», подпрыгнул до небес, вырвался и дал деру.

Ба Шань в ярости покинул компанию и в одиночку отправился в деревню. А дети тем временем то плавали по-собачьи, то барахтались на спине, то устраивали водные бои; вдоволь наигравшись в воде, они улеглась на Могиле Сянгуна греться на солнышке. Тун Тефо затянул для всех:

— Живёт в воде красотка...

Ребята проследили за его взглядом и страшно разочаровались: так называемой «красоткой» оказалась дурацкая корова. Та стояла в зарослях водной растительности и тупо пялилась по сторонам, а на шерсти у нее на задних ногах висели сосульки белой слизи, переливаясь на солнце всеми цветами радуги.

Мэн Цзю произнес:

— Она так и просит, чтобы ее того... Кто осмелится?

Никто не отозвался. Мэн Цзю пообещал награду:

— Кто оседлает, дам два водяных ореха!

Все затрясли головами, точно тутовые шелкопряды.

— Пять штук!

Все замахали головами, как погремушки.

— Десять!

Только затихли слова, как мелькнула тень — кто-то сорвался с Могилы Сянгуна, шлепая по воде, и стремглав бросился к корове. Взметнувшиеся брызги скрыли спину смельчака, и было не разобрать, кто это. Остальным оставалось только вычислять методом исключения: окинули взглядом ватагу и не досчитались лишь Мэн Цзю. Товарищи невольно захихикали.

Мэн Цзю взрабкался корове на спину, потихоньку сполз к самому крупу и вонзил туда свою игрушку. Ощутив, как внутри бурлит жар и пульсируют податливые плотяные складки, он нашел это до того приятным, что ему даже расхотелось слезать.

На следующий год корова отелилась бычком, и каждый раз на закате тот носился по всей деревне, безумно радуясь жизни. Когда он проносился мимо ребят, Тун Тефо со смехом тыкал пальцем и говорил Мэн Цзю:

— Мэн, глянь-ка, твой сынок!

Хэ Мэн Цзю ничуть не стыдился, напротив — гордился этим и души не чаял в теленке. Он действительно взял на себя обязанности отца по воспитанию сыночка: чтобы вырастить из теленка настоящего мужчину, способного и готового к бою, он то и дело стучал коленкой по лбу теленка, провоцируя того бодаться и развивая в нем бойцовский дух. Он даже частенько крал дедушкино вино, чтобы поливать им нежные рожки теленка, надеясь, что те пойдут в рост, как грибы после дождя. По мере того как теленок рос и крепл, в один прекрасный день Мэн Цзю в тот самый момент, когда он выставил вперед коленку, вдруг почувствовал неладное. Голова теленка оказалась выше его колен, теленок уперся в его живот и попятился, прижав к стогу сена так, что бежать было некуда. Острые рога теленка подцепили его за пояс, подбросили в воздух, и тот швырял его из стороны в сторону до тех пор, пока Мэн Цзю голышом не выскользнул из штанов. Теленок, напялив на голову рваные штаны, понесся дальше дурачиться. Если бы Мэн Цзю после этого умер, зрелище было бы крайне бесславным.

Описав в воздухе изящную дугу, Мэн Цзю врезался в каменный каток и потерял сознание. Лишь спустя долгое-долгое время карканье ворон вернуло его к жизни. Пережив всю боль от того, что его ненадолго сочли за покойника, он трезво осознал: фальшивое никогда не станет настоящим, а бараньему мясу не бывать на собачьих ногах.

Впрочем, об этом позже. Стоит лишь упомянуть, что черная собака из семьи Жэнь Шоуяна издохла всего два дня спустя. Причиной тому было следующее: дети безжалостно гоняли ее, из-за чего вывалившийся наружу орган бедняжки не успевал втянуться внутрь, а от бега создавался встречный ветер. Слой слизи на органе обветрился, покрылся корочкой, и орган уже никак не мог сократиться обратно — в народе это называют «заветриванием», в результате чего несчастное животное опухло от боли и околело. Дети, разумеется, ничего в этом не понимали, но Гоу Пи прекрасно во всем разбирался и ловко использовал их в своих целях.

После смерти пса семейство Шоуян побрезговало есть мясо и отнесло тушу в поле закопать. Гоу Пи, следивший за каждым шагом семейства Шоуян, приметил местечко, ночью выкопал мертвую собаку и уволок к себе домой варить — впрочем, об этом излишне и говорить.

http://bllate.org/book/22008/2287972