Готовый перевод The Emperor's Tutor Carries the Regent's Child / Наставник императора носит ребёнка своего заклятого врага: Глава 19

Когда Шэнь Цзин со своими солдатами разыскал Дуань Цичи, его взору предстала невероятная, уму непостижимая картина.

Тонкий, изящный силуэт Цзи Сюэмяня со спины казался хрупким, укутанным в просторное белое одеяние, расшитое орхидеями.

Из-за воротника виднелась его тонкая бледная шея, на которой поверх едва заметных венных нитей алели еще не остывшие следы зубов и багровые отметины от крепко сжимавших пальцев.

Очевидно, все они были оставлены регентом, которого он сейчас прижимал к земле.

В глазах Шэнь Цзина это выглядело так, будто Цзи Сюэмянь силой прижал Дуань Цичи к стволу дерева и намеренно ранил его в плечо.

Шэнь Цзин не знал, что рана была от стрелы, и, приняв ее за след от холодного оружия, принялся оглядываться по сторонам, но не заметил ни одного ножа.

Шэнь Цзин прекрасно знал обо всех безумствах, творившихся между этими двоими. Он понимал, что Дуань Цичи, хоть и любил одаривать всех улыбкой, в глубине души оставался жестоким и свирепым зверем. Стоило отпустить поводок, как он превращался в бешеного коня, сорвавшегося с привязи...

Нет, скорее в бешеного пса. Конь хотя бы ведает преданность и долг, а бешеный пес скалится на каждого встречного.

Шэнь Цзин, переборов страх, сделал несколько шагов вперед и опустился на колени в семи чи от них:

— Ничтожный генерал проявил бессилие и опоздал с подмогой. Прошу вашей кары, ваше высочество.

Широкая ладонь Дуань Цичи мягко поглаживала и сжимала багровый след на шее Цзи Сюэмяня. Он лишь небрежно хмыкнул в ответ.

Опустивший ресницы Главный секретарь казался холодным как лед, словно никто в мире не способен его отогреть. На его лице читалась глубокая обида, а выражение было мрачнее тучи.

Единственное, что хоть немного радовало — едва услышав, что прибыл Шэнь Цзин, а не Пан Ин, он заметно расслабился.

Дуань Цичи обнял его за спину, скрыв это движение под широкими складками белого халата. Цзи Сюэмянь попытался уклониться от его руки, в его глазах вспыхнуло глухое раздражение:

— Вы обманули меня.

Лицо Цзи Сюэмяня находилось совсем близко, но его взгляд казался бесконечно далеким, изящным и жестоким. Хотя Дуань Цичи улыбался, ему почудилось, будто в его собственных суставах со скрежетом заныли кости.

Их недавний поцелуй походил на зыбкий, мимолетный сон. Стоило моргнуть, как мужчина, который только что с покрасневшими глазами упрекал его в несправедливости, переменился в лице и вновь надежно запер свое сердце в недосягаемых глубинах ледяной горы.

Он прекрасно понимал: все, что связывало его с Цзи Сюэмянем — это незначительная дружба со времен совместной учебы, да и той тот намеренно избегал, поскольку теперь они стояли по разные стороны у власти.

Дуань Цичи не хотел давать ему повода для беспокойства. Этот человек, при всей своей физической слабости, обладал несгибаемой гордостью. Его нельзя было принуждать, иначе от гнева он разболеется так, что света белого не взвидит, и снова станет харкать кровью — а этого допускать нельзя.

Дуань Цичи крепче сжал объятия:

— Вовсе я тебя не обманывал. Ты решил, что идет Пан Ин, а у меня нет третьего глаза, откуда мне было знать, что это Шэнь Цзин?

Цзи Сюэмянь медленно поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Ветер всколыхнул его волосы, запутав пряди в ресницах. В груди Дуань Цичи вдруг защекотало, будто эти ресницы коснулись самого его сердца.

Зажмурившись от попавших в глаза волос, Цзи Сюэмянь опустил голову и тихо произнес:

— Тогда, ваше высочество, не пора ли вам меня отпустить?

Вглядываясь в его профиль, Дуань Цичи почувствовал, как его захлестывает непреодолимая тоска, готовая поглотить его с головой.

— Я не отпущу.

Эта одержимость зародилась еще в юности. Если не приложить в сто крат больше сил и хитрости, к этому человеку невозможно даже приблизиться — обычному смертному не позволено коснуться и волоска на его голове.

Высокое дерево в лесу первым клонится под порывами ветра. Но чем больше невзгод выпадало на долю Цзи Сюэмяня, тем тверже и непреклоннее он становился, подобно распускающемуся вопреки бурям цветку.

Они с Цзи Сюэмянем принадлежали к двум совершенно разным мирам — черному и белому. Цзи Сюэмянь мог быть приветлив и мягок со всеми вокруг, но лишь от него одного держался на почтительном расстоянии.

Если отбросить титул регента, то ведь именно он первым сблизился с Цзи Сюэмянем.

Неужели в глазах этого человека он, Дуань Цичи, не стоит и волоска малолетнего императора?

Ни один из них не был безгрешным святым, да и сам Дуань Цичи никогда не мнил себя благородным мужем.

Дуань Цичи никогда не заботился о средствах поимки добычи. Будь его целью дикий, необъезженный леопард или кроткий белый олень — раз уж он однажды совершил безумство, то не побоится повторять его снова и снова.

Человек перед ним с легкостью лишал его покоя, заставляя грезить наяву и искусно играя на его натянутых струнах самообладания, балансирующего на грани безумия.

Цзи Сюэмянь вздохнул:

— Раз уж это недоразумение, я не стану настаивать. Однако если ваше высочество сейчас же не отпустит меня, ваша рана может открыться.

Услышав редкое проявление заботы, Дуань Цичи просиял:

— Сюэмянь, ты беспокоишься обо мне?

Цзи Сюэмянь бросил на него мимолетный взгляд:

— В конце концов, это моя рука нанесла вам рану, так что мне следовало выразить сожаление.

На губах Дуань Цичи заиграла легкая улыбка, его настроение мгновенно улучшилось, а боль в плече будто утихла.

Но тут Цзи Сюэмянь внезапно зашелся кашлем, словно его снова продуло ветром. От этого сухого кашля его миндалевидные глаза увлажнились от слез.

Прикрыв глаза, Цзи Сюэмянь с трудом выдавил:

— Назад...

— Назад, мы возвращаемся, — мягко отозвался Дуань Цичи.

Дуань Цичи положил ладонь на его макушку, мягко прижав его прохладный затылок к себе, пряча эти полные слез глаза под своим подбородком. Он не хотел, чтобы кто-либо видел Цзи Сюэмяня в таком состоянии.

С заметным недовольством он зыркнул на Шэнь Цзина:

— Кто велел вам прийти?

Шэнь Цзин, который толком не слышал их тихого разговора, прижался лбом к траве и честно доложил:

— Господин Янь Мин. Он сказал... Главный секретарь должен принять лекарство. Трижды в день, нельзя пропускать ни одной чаши.

При упоминании лекарства Цзи Сюэмянь слегка вздрогнул. Дуань Цичи хотел было спросить, в чем дело, но тут же вспомнил: тот терпеть не мог пить целебные отвары из-за их горечи. Это заставило регента тихо усмехнуться.

Он принялся медленно перебирать его шелковистые пряди. Ему отчаянно хотелось шепнуть ему пару ласковых слов, но, поразмыслив, он решил не делать этого при солдатах — иначе Цзи Сюэмянь точно снова рассердится.

— Этот Янь Мин... Вместо того чтобы исполнять обязанности инспектора, сует нос куда не следует. Впрочем, здесь он прав. Седлайте коней, мы немедленно возвращаемся в лагерь.

У подножия холма показался запыхавшийся Пан Ин в сопровождении нескольких всадников. Спешившись, он застыл при виде открывшейся картины. На его лице отразилось такое потрясение, что глаза едва не вылезли из орбит.

— Ваше высочество! Прошу вас... не мучайте нашего господина! Это моя вина, накажите меня одного, этого будет достаточно! У нашего господина слабое здоровье, он не вынесет таких потрясений!

Пан Ин рухнул на колени, его глаза были полны тревоги, и он принялся искренне молить о пощаде.

Перед ними на коленях стояли воины в серебряных доспехах. Цзи Сюэмянь боялся ненужных толков и меньше всего желал, чтобы кто-то увидел его лицо.

Он замер в прежнем положении, не шевелясь. Его теплое, прерывистое дыхание согревало кожу регента, а ресницы трепетали у самого кадыка Дуань Цичи, оставляя влажные следы от слез.

Все затаили дыхание, ожидая решения регента. Вдруг Дуань Цичи крепко обхватил Цзи Сюэмяня и с такой силой рванул вверх, что тот не успел даже опомниться, как они оба оказались в седле.

Цзи Сюэмянь нахмурился:

— Ваше высочество, к чему разыгрывать этот спектакль столь убедительно?

Дуань Цичи незаметно прижал его за талию, перехватив поводья правой рукой:

— Твои подчиненные хитрее обезьян. Если не разыграть все как следует, они сразу поймут, что ты пощадил меня.

Конь сорвался с места, унося их прочь, а громовой голос Дуань Цичи разнесся над холмами:

— Кто виноват, тот и ответит! Если кто-то посмеет просить за него — будет судим по законам военного времени!

Цзи Сюэмянь расслышал, как позади разразилась яростная брань между Шэнь Цзином и Пан Ином. Будучи молодыми, горячими воинами, они не желали уступать друг другу, и вскоре донесся отчетливый лязг обнажаемого оружия.

Проделав весь путь обратно, Дуань Цичи направил коня прямо к шатру Главного секретаря.

Тело Цзи Сюэмяня затекло от тряски, и стоило ему перекинуть ногу, чтобы спешиться, как Дуань Цичи подхватил его под поясницу и перекинул через плечо.

Он нес его в объятиях с непозволительной, вызывающей нежностью.

Цзи Сюэмянь порывался вырваться и спрыгнуть на землю, но в его голове вихрем проносились тревожные мысли.

Пан Ин... Янь Мин... Лин Инь... Лань Шэнь.

Никто из его окружения, кроме него самого, не смел перечить грозному регенту Дуань Цичи.

С виду регент действительно мог направить весь свой гнев против него, запретить кому-либо вступаться за него и в порыве ярости казнить провинившихся — и никто не посмел бы призвать его к ответу.

Насколько высокомерен был этот регент, Цзи Сюэмянь знал слишком хорошо. Тот оставил столицу и безграничную власть, чтобы отправиться на войну в эти бесплодные земли Наньцзяна. Чего же он жаждал? Великих ратных подвигов или абсолютного величия единого владыки Поднебесной?

Но какое бы сокровище ни шло к нему в руки, ничто не доставляло ему столько хлопот, сколько упрямство Цзи Сюэмяня.

И пусть Цзи Сюэмянь не щадил себя, он должен был позаботиться о своих людях. Если Дуань Цичи действительно решит покарать виновных, не пощадят никого.

Сделав несколько быстрых шагов, Дуань Цичи откинул полог шатра и устроил Цзи Сюэмяня на низком ложе за занавесью.

— Мое плечо все еще сильно ноет, Сюэмянь. Не должен ли ты как-то загладить свою вину предо мной?

Цзи Сюэмянь слегка приподнял веки:

— И чем же я могу ее загладить?

Дуань Цичи усмехнулся, развернулся и, немного покопавшись в вещах, извлек стопку потрепанных докладов. Он разложил их перед Цзи Сюэмянем один за другим.

Изящный и твердый почерк на свитках принадлежал самому Цзи Сюэмяню. Его каллиграфия походила на него самого — лишенная вычурности, безукоризненно строгая, но несущая в себе решимость, способную сокрушать железо. В ней не было ни капли нерешительности.

Другой почерк, несомненно, принадлежал императору Сюань Во. В нем уже не было детской неловкости, напротив, в деталях сквозило усердие и смелость штрихов.

Цзи Сюэмянь узнал эти бумаги — это была их повседневная переписка с императором. В них не содержалось государственных тайн, в основном лишь слова заботы.

— Ваше высочество приказали обыскать мой шатер? — голос Цзи Сюэмяня звучал ровно, это был не вопрос, а констатация факта.

Дуань Цичи и не думал отпираться:

— Обычная проверка, не более того. Господин Главный секретарь — наставник императора, так что хранить письма вполне естественно. Мне лишь любопытно: фраза «занемог от тоски по тебе» — это плод твоего воображения или личное послание юного императора?

Лучи заходящего солнца проникали сквозь щели в пологе шатра, освещая лицо Цзи Сюэмяня. Его бледные губы казались совсем бескровными, за исключением тонкой алой струйки, сочившейся из уголка рта.

Цзи Сюэмянь даже не заметил, что у него на губах выступила кровь. Его прекрасные, но холодные глаза светились гордым и непокорным блеском.

Он ответил безучастно:

— В отношениях между правителем и подданным превыше всего стоит этикет. Сюань Во еще слишком юн, и его неведение в тонкостях приличий вполне простительно.

— ...Сюэмянь, — Дуань Цичи наклонился ближе и тихо вздохнул, — ты никогда не говорил мне столь ласковых слов.

Цзи Сюэмянь покакачал головой:

— Между нами также лежит пропасть сословного долга. Сюань Во — мой ученик, и потакать ему для меня вполне естественно. Разве великодушие вашего высочества можно сравнивать с капризами ребенка, не достигшего совершеннолетия? Если ваше высочество так желает это услышать, я могу сказать это и вам.

— Слушать не хочу, я хочу, чтобы ты написал это для меня, — Дуань Цичи положил перед ним чистый лист бумаги и пододвинул чернильницу. — Напиши мое имя. Но не те слова.

Цзи Сюэмянь покорно опустил взор:

— Имя вашего высочества? Ваш слуга не смеет осквернять его своим пером.

Дуань Цичи вкрадчиво прошептал, искушая его:

— Почему не смеешь? Я ведь не съем тебя. Неужели ты не можешь хотя бы раз просто порадовать меня?

— Ваш слуга не наделен подобными привилегиями, — вежливо отказался Цзи Сюэмянь.

Видя, как тот вновь упрямо отстраняется, Дуань Цичи не выказал нетерпения. Он просто уселся напротив Цзи Сюэмяня и стал ждать.

Прошло совсем немного времени — едва успела бы догореть палочка благовоний, — как снаружи послышались голоса Шэнь Цзина и Пан Ина.

Оба они опустились на колени перед шатром и, громко взывая к регенту, молили о решении их участи.

Только тогда Дуань Цичи подал голос:

— Как раз вовремя.

Цзи Сюэмянь услышал шорох растираемой туши. Дуань Цичи обмакнул кончик кисти в чернила и вложил ее ему в руку.

Дуань Цичи с улыбкой произнес:

— За каждый написанный тобой иероглиф я скощу Пан Ину один удар палкой. Напишешь сто иероглифов — избавлю его от сотни ударов. Сможет ли Пан Ин завтра твердо стоять на ногах, зависит лишь от того, насколько тебе его жаль.

http://bllate.org/book/21919/2277360