Готовый перевод The Emperor's Substitute Husband Wants to Run Away / Двойник императора жаждет свободы: Глава 17

Я не стану сводить счёты за всё то, что ты творил со мной в эти дни. Я больше не люблю тебя. С этой минуты между нами нет ничего общего.

Когда Гу Цзюэ произносил это, он смотрел прямо на Сяо Юя. Все слова, которые он прежде не мог выговорить, были наконец произнесены. Он и он — они всё-таки дошли до этой черты.

Оказывается, даже самая глубокая привязанность юности в конечном итоге может привести к тому, что при одном взгляде друг на друга начинает тошнить.

Любое сильное чувство, когда оно исчерпывается до дна, всегда выглядит одинаково.

Говорят, любовь возникает неведомо откуда. И когда она угасает — так же, как и само чувство, возникшее неизвестно когда, — осознание того, что её больше нет, приходит в одно мгновение.

Не должен тебе, не люблю тебя, больше нет ничего общего?

Каждое слово, словно тонкая игла, вонзалось в сердце Сяо Юя. Сначала он не почувствовал боли, но чем дольше проходило время, тем невыносимее она становилась.

Лицо Сяо Юя помрачнело, в глазах вспыхнула ярость:

— Ты мой наложник! Раз вошёл во дворец, дороги назад нет!

Он даже не позволит ему покинуть дворец?

— На каком основании?! — Глаза Гу Цзюэ налились кровью. Он смотрел на него как волк, отведавший человечины в дикой степи. Сейчас шея Сяо Юя была прямо перед ним, и в этом взгляде читалось, что ещё мгновение — и он перегрызёт ему горло.

Омерзение, затаившееся в этих глазах, было слишком явным. Сяо Юй никогда раньше не видел, чтобы Гу Цзюэ смотрел на него с таким отвращением.

Сяо Юй мучил его — он не испытывал отвращения. Унижал его — он тоже не испытывал отвращения. Даже когда тот признался, что приказал ему войти во дворец лишь для того, чтобы отомстить за Гу Ляньюэ, унизив его, — он не испытывал отвращения. Даже после, когда Сяо Юй угрожал его семье, — всё ещё не испытывал. Но в этот самый миг в сердце Гу Цзюэ впервые поднялось отвращение к Сяо Юю.

Не ненависть, а именно отвращение. Глубокое, тошнотворное отвращение.

Человек перед ним, его выражение лица, его слова — всё вызывало у Гу Цзюэ лишь брезгливость и тошноту.

Эта яростная волна отвращения, переплетаясь с горем от потери старшего брата, нахлынула с небывалой силой.

Сяо Юй, поймав на себе этот полный злобы взгляд, почувствовал, как в горле встал ком. Следом безграничное раздражение и некуда выплеснуть досада сделали его взгляд холодным и давящим. Его голос даже слегка охрип:

— На том основании, что я твой мужчина!

Гу Цзюэ никогда не понять, что творится в душе Сяо Юя. Слушая его уверенное заявление, он лишь холоднее прищурился:

— Даже после свадьбы люди могут развестись. Какая связь между тобой и мной? Эти три с лишним года... Ваше Величество, вы делили со мной постель, но что с того? Я мужчина, у меня нет понятия целомудрия. Ваши слова о том, что вы — мой мужчина, просто смехотворны. Мы не соблюдали ни трёх писем, ни шести обрядов, это не более чем постыдная связь без свадебных уз. Разве вы можете называться моим мужчиной?

— Ты! — Натянутая струна в душе Сяо Юя едва не лопнула. Сейчас ему хотелось задушить Гу Цзюэ, но при виде бесстрашного взгляда собеседника он мгновенно остыл: — Гу Цзюэ, ты ищешь смерти!

Гу Цзюэ молчал, плотно сжав губы.

Сяо Юй уже всё решил для себя:

— Ты хочешь, чтобы я в гневе приказал казнить тебя!

Гу Цзюэ посмотрел на него с невозмутимым видом:

— А если и так?

Он признался. Он действительно хотел умереть.

Он и раньше пытался свести счёты с жизнью. В первый раз, когда Сяо Юй принудил его к близости, он хотел умереть. Позже он решил, что это лишь бегство от реальности, и отказался от такой мысли. Примирившись с судьбой и влача жалкое существование, он позволил своему сердцу под ударами Сяо Юя превратиться в нечто бесформенное. С того момента, как он пообещал Сяо Юю остаться рядом ради безопасности семьи, он перестал жить по-настоящему. Лишь после разрыва с Гу Мином во дворце и внезапного появления Гу Ляньюэ в саду...

Осознав, насколько нелепо его существование, он утратил всякую надежду на жизнь.

Он слишком, слишком устал. Он больше не мог держаться. Даже дожидаться смерти от болезни сил не было. Но Сяо Юй всё держал его на крючке, шантажируя Гу Мином. А теперь Гу Мина не стало.

И то, из-за чего он дошёл до такого состояния, окончательно сломило Гу Цзюэ.

Если бы не та прежняя глубокая любовь, он бы не приехал в Тяньци, не стал бы наложником Сяо Юя, и Гу Мин не попросился бы в Тяньци из-за беспокойства о нём. Ведь он был военным! Если бы не его личная просьба о назначении, разве выпало бы ему быть главным послом? Не приедь он в Тяньци, не случился бы пожар. Не случись пожара, он не погиб бы в этой чужой стране.

Гу Мин погиб из-за него! Из-за него он погиб!

Это осознание давило на сердце Гу Цзюэ, превращая каждый вдох в пытку.

Он слишком многим задолжал. Он — проклятие. Из-за него клан Гу потерял лицо, родители и брат с сестрой изводились от тревоги, Хуашэн был забит до смерти, и даже Гоу Шэн пострадал из-за него. Страшно представить, сколько ещё людей погубит он, если продолжит жить.

Он не достоин жизни. Он — сущее бедствие!

Сяо Юй, глядя в мёртвый, ледяной взгляд Гу Цзюэ, почувствовал, как сердце ушло в пятки. Это выражение человека, который от всего отказался, пугало его. Гу Цзюэ был у него в руках, но казалось, что он может исчезнуть в любой миг.

Он прорычал сквозь зубы:

— Даже не думай об этом! Ты — мой наложник. Всё твоё тело, от кончиков волос до пят, принадлежит мне! Я не позволяю тебе умирать — значит, не смей! Ты не имеешь права на смерть, даже если сам этого хочешь!

Всё дошло до этого... Он всё ещё такой.

Неизвестно почему, Гу Цзюэ вдруг улыбнулся. Он улыбнулся в такой момент, и эта улыбка заставила кровь стыть в жилах.

Сяо Юю стало холодно.

Он слушал, как Гу Цзюэ тихо произнёс:

— Жаль, но если я захочу умереть, ты меня не остановишь.

Сердце Сяо Юя бешено колотилось. Гу Цзюэ уже перестал улыбаться, слова звучали совершенно равнодушно, но он знал — Гу Цзюэ не лжёт. Лекари говорили: если человек твёрдо решил умереть, даже бессмертный небожитель его не спасёт. Сейчас в Гу Цзюэ не было прежнего отчаяния или истерики, но Сяо Юй ясно чувствовал — его решимость крепка как камень.

Он теряет его.

Не удержать? Невозможно!

В глазах Сяо Юя промелькнула ярость, уголки рта дёрнулись в безумной усмешке:

— Ты хочешь умереть? Гу Мин мёртв, и ты тоже хочешь умереть? Хорошо, умирай! Как только ты умрёшь, я прикажу развеять прах Гу Мина по ветру. Ах да, и прах того слуги тоже! Иди, умирай! Ты умрёшь, и я сделаю так, чтобы вы не встретились даже в загробном мире! Я прикажу, чтобы ваши души развеялись навеки!

***

Гу Цзюэ не ожидал, что сможет очнуться. В тот миг, когда он открыл глаза, в его сознании промелькнуло всё — от оцепенения до полного отчаяния. А потом он увидел человека.

Он думал, что сердце его превратилось в пепел и ничто не способно вызвать в нём новые чувства, но при виде человека перед собой он застыл в изумлении.

— Господин, вы очнулись.

Человеком перед ним был Гоу Шэн!

Разве он не умер?

Или же он сам уже мёртв, и это подземное царство, поэтому он снова встретил погибшего Гоу Шэна?

Гу Цзюэ открыл рот, чтобы спросить, но горло пронзила боль, и он смог издать лишь хриплый выдох.

Он замер, попробовал снова, и в этот раз убедился — голоса нет.

Гоу Шэн, видя, как Гу Цзюэ открывает рот, но не издаёт ни звука, проницательно заметил:

— Господин, вы не можете говорить?

Гу Цзюэ не ожидал, что осознание невозможности говорить не вызовет у него паники. Он слегка кивнул Гоу Шэну, хотя общение стало проблемой.

Гоу Шэн не дал ему времени на раздумья. Увидев кивок, он всполошился:

— Сейчас же позову лекаря!

Гу Цзюэ протянул руку, чтобы остановить его, но не успел. Вскоре Гоу Шэн привёл знакомого лекаря.

При виде лекаря Гу Цзюэ запоздало понял, что жив. Он всё ещё в боковом крыле Зала Цяньюань. Лекарь осмотрел рану и спросил:

— Господин, вы совсем не можете издать ни звука?

Гу Цзюэ покачал головой.

Лекарь объяснил:

— Вероятно, при ранении были задеты голосовые связки. Не беспокойтесь, рана ещё не затянулась, такое бывает. Когда всё заживёт, всё должно прийти в норму.

Гу Цзюэ молча слушал. В комнате воцарилась тишина. Лекарь проверил пульс и откланялся. Гоу Шэн проводил его и снова вернулся, с надеждой глядя на Гу Цзюэ:

— Господин, вы очнулись! Я так перепугался.

Гу Цзюэ смотрел на Гоу Шэна, не понимая, как тот остался жив. Сяо Юй лично сказал, что он мёртв. Как это возможно?

В этот момент снаружи послышались шаги. Гу Цзюэ обернулся и увидел медленно входящего Сяо Юя.

Они словно оказались по разные стороны вечности. Гу Цзюэ лишь мельком взглянул на него, лицо оставалось бесстрастным. Он полулежал на кровати. Гоу Шэн, которого Сяо Юй в прошлый раз до смерти напугал, теперь дрожал при его виде, словно мышь перед котом. Поклонившись, он поспешно ретировался.

Сяо Юй подошёл к Гу Цзюэ, глядя на его невозмутимое лицо:

— Лекарь сказал, ты не можешь говорить.

Гу Цзюэ не хотел его видеть, не хотел слышать его голос. Он должен был умереть раньше. Он не желал возвращаться к жизни.

— Я уже отправил людей за божественным лекарем, он уже в пути. С его помощью твои раны исцелятся, как и чахотка.

Глаза Гу Цзюэ слегка расширились. Он не мог говорить.

Чахотку можно вылечить?

Если бы это случилось раньше, когда он мечтал выбраться из дворца к семье и ещё не прошёл через всё остальное, известие об исцелении его бы обрадовало.

Он ведь тоже человек. Как не желать жить? Если есть возможность, он бы хотел остаться в живых. Но сейчас эти слова Сяо Юя лишь добавили тяжести на сердце.

Чтобы удержать его и продолжать пытки, он даже лишил его права на смерть?

Раньше он говорил, что Гу Цзюэ принадлежит ему, что без разрешения нельзя даже пораниться. Теперь он собирается вырвать его у самого Янь-вана? Ему даже умереть не позволено?

Сердце Гу Цзюэ было полно отчаяния, но глаз оставался сухим. Перед почерневшим телом Гу Мина он выплакал все слёзы. Больше плакать было нечем.

Видя, что на лице Гу Цзюэ нет ни капли радости, Сяо Юй поджал губы:

— Ты видел того слугу, он жив. Я просто обманул тебя в сердцах. Я не приказывал его казнить, просто велел запереть. Он жив, тебе от этого легче?

Его тон сильно отличался от прежнего, и Гу Цзюэ почувствовал лишь ужас. То, что он не убил Гоу Шэна, было неожиданно, но это, безусловно, хорошо. Однако Сяо Юй не знал, что такая бурная реакция Гу Цзюэ была вызвана не только одним Гоу Шэном.

Это было накопленное отчаяние, въевшееся в кости.

Поскольку Гу Цзюэ молчал, Сяо Юй продолжил:

— Я велел ему прислуживать тебе. С этого дня я не буду тебя ограничивать. Когда поправишься, сможешь гулять, как раньше. — Он помолчал. — Только не ходи в опасные места.

Сяо Юй никогда раньше не тратил слов впустую, но сегодня перед Гу Цзюэ он произнёс целую речь. А тот, к кому он обращался, лишь опустил взгляд и не удостоил его даже единым взглядом, лишь когда зашла речь об исцелении, едва заметно отреагировал.

Гу Цзюэ не то что не хотел возвращаться к временам до дворца, он вообще не хотел на него смотреть. Его состояние было даже хуже, чем когда он находился под угрозой. Тогда он хотя бы смотрел на него, реагировал на слова. Теперь же — полное игнорирование.

Сердце Сяо Юя налилось свинцом. Его душила досада, но ещё сильнее было чувство, будто кто-то сжимает его сердце в кулаке. В отличие от прежнего раздражения, сейчас, глядя на такого Гу Цзюэ, он видел хрупкий фарфор. Этот фарфор уже разбивался, он велел склеить его, но трещины остались. И даже если просто стоять рядом, казалось, что он может рассыпаться в любую секунду.

В комнате царила тишина. Наконец Гу Цзюэ зашевелился. Он посмотрел на Сяо Юя и открыл рот, но, разумеется, ничего не вышло.

Сяо Юй внезапно обрадовался. Он сказал:

— Сейчас принесу бумагу и кисть, не торопись.

Если бы кто-то увидел, как император Тяньци радуется лишь одному немому жесту Гу Цзюэ, он бы решил, что перед ним самозванец.

Сяо Юй не стал звать Ван Хая, сам принёс принадлежности и передал их Гу Цзюэ.

Гу Цзюэ взял кисть и начал писать.

Сяо Юй смотрел на его руку. Немного плоти, которую удалось нарастить, снова исчезло после последних событий, не говоря уже о том, что рука стала ещё бледнее, а синие жилы на тыльной стороне пугали. Гу Цзюэ писал долго, после чего протянул листок.

У Сяо Юя было предчувствие, что ничего хорошего там нет, но при виде написанного его лицо всё равно окаменело.

Там было написано:

Гу Ляньюэ жива, а значит, твоя причина для мести не существует. Я ничего тебе не должен! Я не стану сводить счёты за всё то, что ты творил со мной в эти дни. Я больше не люблю тебя. С этой минуты между нами нет ничего общего.

Гу Цзюэ смотрел на Сяо Юя. Все слова, которые он прежде не мог выговорить, были наконец написаны. Он и он — они всё-таки дошли до этой черты.

Ему было всё равно, что думает Сяо Юй. После пережитого ужаса единственным его желанием было сказать ему всё это. Между ними должен быть финал. Он никогда не мог помешать действиям Сяо Юя, но хотя бы сейчас он должен высказать всё, что у него на душе.

Оказывается, даже самая глубокая привязанность юности в конечном итоге может привести к тому, что при одном взгляде друг на друга начинает тошнить.

Любое сильное чувство, когда оно исчерпывается до дна, всегда выглядит одинаково.

Любовь возникает неведомо откуда. И когда она угасает — осознание того, что её больше нет, приходит в одно мгновение.

Золотая заколка, вонзившаяся в горло, не убила его, но в предсмертный миг помогла понять одно: он больше не хочет быть связанным с Сяо Юем. То чувство, которое годами терзало сердце, то сладкое и горькое одновременно, в тот самый миг наконец отпустило.

Он, Сяо Юй, наконец-то собственными усилиями стёр эту глубокую привязанность до последней капли.

***

Сяо Юй смотрел на эти иероглифы, и окаменевшее лицо медленно теряло ту радость, что он испытывал при пробуждении Гу Цзюэ.

В душе бушевали чувства. Лицо его исказилось. Он знал, что Гу Цзюэ больше не любит его. Если раньше оставались сомнения, то теперь он кожей чувствовал — любовь ушла.

Когда они были в Центорате, Сяо Юй уже ощущал это. Смерть Гу Мина нанесла ему такой удар. Но даже если любви больше нет — что с того?

— Ты — мой человек. С того самого момента, как впервые оказался в моей постели, это не изменится. Твоё тело, ты сам — всё принадлежит мне.

Нет любви? Только потому, что он касался его тела, он стал его вещью?

Это императорское чувство собственности? Он не позволяет никому бросать вызов своему авторитету. Гу Цзюэ только сейчас осознал, насколько был глуп, связавшись с тем, с кем меньше всего следовало иметь дело.

Ему плевать на его сердце, плевать на его чувства, он упрямо хочет удержать его тело.

А как же Гу Ляньюэ?

Гу Цзюэ хотел задать этот вопрос, но, глядя на лицо Сяо Юя, вдруг кое-что понял.

Весь мир знал, что Сяо Юй любит Гу Ляньюэ, и сам он считал так же. Сяо Юй постоянно твердил о своей любви к ней. Но знает ли он сам, что такое любовь?

Раньше Гу Цзюэ думал, что Сяо Юй искренне скорбит по ней, часами простаивая у её кенотафа, — вот она, глубокая привязанность. Но теперь Гу Ляньюэ вернулась, и он, Гу Цзюэ, должен был стать для него лишним, он должен был проводить дни рядом с любимой.

Однако всё оказалось иначе. Он одаривает Гу Ляньюэ милостями, строит для неё новые дворцы, шлёт бесконечные дары, но ради собственного чувства собственности держит при себе ненавистного наложника.

Его любовь к Гу Ляньюэ... возможно, она отличается от других. Со стороны кажется, что он её обожает, но у Гу Цзюэ появились сомнения.

Если он действительно её любит, то почему сейчас, после долгожданной встречи, он всё ещё находит время, чтобы изводить его?

Когда Гу Цзюэ был поглощён любовью, в его сердце и мыслях был только Сяо Юй. Как в него мог поместиться кто-то другой?

Он жаждал получить от Сяо Юя такую же глубокую любовь, какую тот дарил Гу Ляньюэ, и долго старался ради этого. Но теперь он задумался: а любит ли Сяо Юй её вообще?

Если бы любил, как он мог через пару месяцев после её «смерти» вступить в близость с ним? Как он мог набрать столько наложниц и допустить, чтобы наложница Ли забеременела?

И всё же весь мир знает, что он пустует место императрицы ради Гу Ляньюэ.

Так что же это?

Гу Цзюэ не служил при дворе, но не был дураком. Все знают, что Сяо Юй глубоко любит Гу Ляньюэ, поэтому никто не смеет требовать назначения императрицы, опасаясь гнева императора.

Он использует эту пустоту, чтобы балансировать двор, подавлять влияние родственников императрицы по женской линии. Это «пустующее место» помогло ему быстрее и прочнее укрепиться на троне.

Так была ли эта прославленная императорская любовь искренней, или же это был лишь очередной инструмент власти, сыгранный напоказ перед всеми?

Освободившись от чувств, Гу Цзюэ впервые обрёл такую ясность ума.

Скрытая, словно в тумане, политическая игра стала кристально чёткой. Он знал, что Сяо Юй — император, но никогда прежде не понимал так отчётливо: есть ли в его сердце хоть капля любви?

Он стоит над тысячами людей. Разве такие люди вообще принадлежат к миру обычных смертных?

Он смотрит на людей как на муравьёв, и едва ли кто-то достоин стоять с ним рядом. Гу Ляньюэ, скорее всего, не исключение.

Гу Цзюэ вспомнил, как когда-то ревновал к той любви, что досталась Гу Ляньюэ, и невольно горько усмехнулся.

Сяо Юй, заметив эту иронию в его глазах, почувствовал раздражение. Без Гу Мина Гу Цзюэ нечего было больше терять, он не боялся даже смерти, поэтому перед Сяо Юем у него больше не было прежнего смирения.

Ни смирения, ни любви. Гу Цзюэ стал холодным, как камень, и Сяо Юй не знал, что с этим делать.

Он мог бы продолжить угрозы, но истерика Гу Цзюэ перед телом брата заставила его колебаться.

Тот сломленный вид глубоко врезался в память. Он больше ничего не сказал, да и говорить было не о чем.

В это время Гу Цзюэ снова что-то написал.

Он поднял листок, чтобы Сяо Юй увидел. Выражение лица Сяо Юя, хоть и не было таким каменным, как после слов о разрыве, всё же оставалось тяжёлым.

Гу Цзюэ написал:

Мне не нужны слуги. Позволь Гоу Шэну прислуживать кому-нибудь другому.

http://bllate.org/book/21167/2144658