Готовый перевод Revolutionary Army / Революционная армия: Глава 31

— Командир Лэй, это небольшое выражение чувств от наших коллег из Шанхайской торговой палаты к сражающимся с врагом воинам. Просим вас принять это от лица командования в качестве награды для солдат, которые не сдаются и истекают кровью за выживание и судьбу нашей страны.

Всего за несколько дней пребывания в Кайпине Янь Синьхоу совершенно по-новому взглянул на эту новую армию, чьим предшественником было прославленное соединение цинских войск, а теперь она представляла собой совершенно иное зрелище. Армия, прошедшая через горнило крови и огня, была истинным хребтом страны. По сравнению с ней Самоусиливающаяся армия под началом цзянсуского и аньхойского генерала-губернатора Лю Куньи, при всей громкости своего имени, в лучшем случае была лишь сборищем не прошедших закалку неотесанных вояк.

— Командир Лэй, наш великий губернатор велел передать: если вы пожелаете отправиться в Учан и взять на себя обязанности инструктора Хубэйской новой армии, условия будут самыми благоприятными. Кроме того, если среди ваших подданных найдутся те, кто захочет последовать за вами, мы также выражаем им горячий привет!

Среди тех, кто разделял взгляды Янь Синьхоу, недостатка не было. Личный посланник Чжан Чжидуна из Хубэя Лян Синхай тоже обратился к Лэй Чжэню с приглашением.

Разумеется, в силу ограничений маньчжурского цинского двора во главе с Цыси, подобное приглашение ни в коем случае не могло быть официальным и не оставляло после себя ни единого исписанного иероглифами клочка бумаги. Лэй Чжэнь прекрасно понимал, что такие влиятельные фигуры, как Чжан Чжидун и Шэн Сюаньхуай, направившие на встречу своих доверенных советников Яня и Ляна, сами по себе выражали достаточную искренность.

Помимо южных сановников Шэна и Чжана, цзянсуский и аньхойский генерал-губернатор Лю Куньи, гуандунский и гуансийский генерал-губернатор Тао Мо и даже шандунский губернатор Юань Шикай один за другим присылали в Кайпин специальных посланников с выражением соболезнований и поддержки.

Две кайпинские битвы громогласно прославили авторитет китайского народа. Принеся славу армейскому соединению Лэй Чжэня, они одновременно сделали его всеобщим объектом нападок. Другие еще ладно, но проявленный Юань Шикаем интерес к новой армии в Кайпине заставил Лэй Чжэня тревожиться куда сильнее. Коварство и дальновидность Толстяка Юаня были вовсе не тем, чему мог противостоять он, простой скромный командир.

Оглядываясь на историю первых десяти лет двадцатого века, по сути, видишь лишь рассказы о триумфальном шествии этого самого Юаня.

Что же касается судьбы вверенного ему войска, то ранее Лэй Чжэнь уже спорил с Чжоу Сюэси о трех путях: высшем, среднем и низшем. В то время окружающая обстановка еще не казалась столь зловещей, а в его руках находилась неисчерпаемая сокровищница — Кайланьские угольные копи, так что с определением будущего пристанища Лэй Чжэнь мог немного повременить и отложить это дело на потом. Теперь же время не ждало.

Большое дерево привлекает ветер: хотя эта показная слава была достаточно велика, после нее все могло обернуться вовсе не так просто.

Японцы определенно не успокоятся.

Вставать под крыло старой будды при Цинском дворе Лэй Чжэнь не желал, и при взвешивании всех за и против казалось, будто осталась лишь одна дорога.

Не держат здесь — найдем другое место.

Куда идти?

Пережив жестокую схватку не на жизнь, а на смерть с японскими захватчиками, Лэй Чжэнь подходил к решению вопросов куда более взвешенно, чем прежде, ибо понимал: на его плечах лежит не только его собственная жизнь, но и судьбы нескольких тысяч доверившихся ему солдат.

17 ноября 1900 года.

В здании Кайпинского горнодобывающего управления началась долгожданная встреча, словно предрешенная заранее.

Лэй Чжэнь, Чжоу Сюэси, Дун Фухэ, Сун Чжаньбяо, Ван У, а также Фэн Ихэ, Ху Дяньцзя и другие военачальники, некогда сражавшиеся бок о-бок под началом Не Шичэна, собрались в полном составе. Сегодня им предстояло решить один вопрос: каким окажется их дальнейший жизненный путь? И право принятия решения находилось одновременно и в их собственных руках, и вне их власти. Поистине, судьбы этих людей определяли, быть может, высшие силы, а направлявший их человек был посланником, ниспосланным свыше.

Когда все расселись по местам, Лэй Чжэнь откашлялся и негромко, размеренным голосом произнес:

— Генерал-майор Фэн, командир Ху и все присутствующие! Сегодня я созвал вас лишь ради одного дела: куда теперь должна направиться наша армия? Если у кого-то есть соображения, высказывайтесь прямо на собрании. Я знаю, что в эти дни с вами связывалось немало людей, так давайте послушаем!

В эти дни Лэй Чжэнь был по уши в заботах. Стоило Фэн Ихэ и Ху Дяньцзя временно разрешить проблему с продовольствием для своих подчиненных, как их тут же окружили ходатаи и эмиссары со всех провинций — началась бурная кампания по расколу и разложению. Когда наступал кризис, китайцы, каждый со своими тайными помыслами, поневоле сплочались воедино, но стоило опасности миновать, как тут же наружу вылезали все темные стороны национального характера.

С этим ничего нельзя было поделать: в великой державе с ее пятитысячелетней историей укоренилось сознание собственного превосходства, от которого невозможно избавиться за короткое время. Если бы соотечественники обладали хотя бы половиной сплоченности этих маленьких японцев, наша великая империя не скатилась бы до такого жалкого состояния.

— Кхе! Скажу от себя: по мнению Ху, шандунский губернатор Юань Вэйтин человек справедливый, а такие командиры новой армии под его началом, как Фэнь Гочжан и Ван Шичжэнь, вышли из нашей Армии Уи. Если мы перейдем к нему, нас непременно ждет высокое назначение. Если все согласны, хлопоты по установлению связи могу взять на себя я, старина Ху.

Едва Лэй Чжэнь умолк, как Ху Дяньцзя первым поднялся с места и заговорил с густым шандунским акцентом. Ху Дяньцзя был родом из Цзилиньской провинции, но его предки когда-то бежали на Северо-Восток из Шаньдуна, поэтому его выговор сильно напоминал шандунский.

— Если Юань Шикай — человек справедливый, то разве не вся земля в этом мире полна справедливости?

Стоило Ху Дяньцзя умолкнуть, как тут же последовало возражение.

Опровергнуть его взялся Дун Фухэ. Этот старший инженер Бэйянского арсенала, студент, вернувшийся после учебы с тихоокеанского побережья, обладал пылким патриотизмом и мышлением, в корне отличавшимся от восточного. К нынешнему прогнившему и увядающему двору, которым заправляли маньчжуры, он не питал ни малейшей капли симпатии.

Впрочем, не только Дун Фухэ — любой, кто соприкоснулся с передовой западной культурой и просвещением и обладал хотя бы зачатками демократического сознания, понимал, что дни абсолютной монархии Великой Цин сочтены.

Возвращение Дун Фухэ произошло как нельзя вовремя. Его поездка в Америку принесла немалые плоды: с помощью Гувера, торговца древностями и притворявшегося инженером-строителем, он подыскивал деньги и налаживал деловые связи, так что закупка старого оборудования продвигалась весьма успешно. В этом отношении американская коммерческая хватка оказалась куда живее, чем у старшего поколения по ту сторону океана: пока можно было заработать, им было совершенно все равно, кем являлся покупатель — хоть грабителем, сжигающим и убивающим все на своем пути, дружелюбные американские купцы все равно продавали товар.

Помимо процветания антикварного бизнеса, через руки американцев Дун Фухэ воспользовался случаем и переправил большую часть награбленного чистого золота и серебра, обменяв их на вклады в Сити-банк. Благодаря этому ему не приходилось беспокоиться о сохранности сокровищ во время побега, да и учитывая деловую репутацию американцев, вклады Лэй Чжэня были в относительном порядке.

Завершив дела с первой партией необходимых товаров, Дун Фухэ тут же сел на пароход, шедший из Сан-Франциско в Шанхай, и вернулся на родину. Непонятно почему, но едва прошло менее двух месяцев с тех пор, как он расстался с Лэй Чжэнем и остальными, как душу Дун Фухэ охватило неописуемое чувство тревоги. Как там сейчас Лэй Чжэнь и остальные? Слышно было, что войска иностранцев наступают на Кайпин, чем же все закончилось?

С чередой терзавших его вопросов Дун Фухэ вновь ступил на землю родины — в Шанхай.

Здесь ему еще предстояло найти подходящее место для хранения первой партии прибывающего промышленного оборудования. Пусть даже это был лишь списанный хлам, в тогдашнем Китае подобные вещи нельзя было приобрести за одни лишь деньги.

Кайпин все еще охватывала война, и привезти туда эти тяжелые вещи было немыслимо. К тому же в плане, оговоренном им с Лэй Чжэнем ранее, не было пункта о том, что всё непременно нужно везти обратно в Кайпин.

После того как Дун Фухэ подал такой пример, среди участников собрания нашлось немало последователей. Чего стоил Юань Шикай как человек — в душе у каждого из присутствующих командиров, если они не были совсем глупцами, имелась собственная оценка. Те, кто был верен двору и западной вдове-императрице, могли открыто заявлять, что господин Юань предан трону и является великим верным министром, тогда как обладавшие гибким умом и сочувствовавшие реформаторам за глаза крыли Юань Шикая последними подлецами.

Дорогу Юань Шикая прокладывал он сам, а путь Лэй Чжэня пролегал под его собственными ногами.

Верный ли он слуга или подлец — история сама вынесет свой вердикт.

Глава семьдесят восьмая. Междоусобная борьба людей с непомерными амбициями

Хрясь!

Ху Дяньцзя тяжело опустил ладонь на стол и, с покрасневшим лицом и гневом во вгляде, уставился на Дун Фухэ. Для воина его закалки, вышедшего из армейской среды, труднее всего было выносить таких «второсортных полукровок» вроде Дун Фухэ, от которых за версту разило чужеземщиной.

С древности на судебных разбирательствах между военными и штатскими верх в красноречии брали единицы. Ху Дяньцзя, разумеется, улавливал все насмешки в словах Дун Фухэ, но заставить себя ответить ему столь же изощренным словом было выше его сил.

Добрую половину дня Ху Дяньцзя подавлял бушевавшую внутри бурю гнева, пока наконец не выдавил из себя:

— Помощник начальника Дун, тогда скажи нам: если не идти к шандунскому губернатору Юаню, неужели у нас, военных, останется еще какое-то место, куда можно податься?

Этот вопрос мгновенно вызвал всеобщий отклик среди присутствующих. Как ни крути, а дальнейшее будущее — это то, о чем больше всего беспокоились и офицеры, и те несколько тысяч солдат.

— Куда идти? Стоит ли вообще об этом говорить? Нашим следующим пристанищем станет Юг — будь то Шанхай, Учан или Гуанчжоу. Все прекрасно знают, что южные провинции экономически развиты. Доберись мы туда, сможем открывать заводы, разрабатывать рудники, восстанавливать новые арсеналы. Разве придется нам тогда бояться остаться голодными или остаться без жалования и довольствия? — с улыбкой, словно уверенный в своей правоте, парировал Дун Фухэ.

— На Юг! Легко сказать! Японский флот уже заблокировал Лункоу, неужели мы все отрастим крылья и перелетим на юг? — холодно усмехнулся Ху Дяньцзя.

Если отправляться на Юг, главной трудностью оставался вопрос пути. Морской маршрут теперь явно был закрыт: японцы затаили лютую злобу на китайское войско, покрывшее позором их имперскую армию, и теперь их эскадры патрулировали Бохайский залив. Не говоря уже о судах с солдатами, даже обычные торговые суда под цинскими флагами японские корабли немедленно брали на прицел судовой артиллерии.

В столь смутные времена исключением оставались лишь союзные корабли под флагами Великобритании, Франции, Америки, России и других держав. Издеваться над слабыми и пасовать перед сильными — извечный нрав нашего восточного соседа.

Удовольствие оказаться на дне морском было сомнительным, да и Лэй Чжэнь не отличался безрассудной смелостью, чтобы вести тысячи солдат на случайные суда. Но если двигаться сушей, прорываясь через провинции Чжили, Хэнань, Цзянсу и Хубэй, трудности можно было легко вообразить. К тому же по пути подстерегал шандунский ставленник Юань Шикай: если мимо него пройдет столь непокорная чужая армия, его величество старый Юань непременно постарается ее проглотить.

— Хм! Известная поговорка гласит: лучше быть головой курицы, чем хвостом быка. Наша Армия Уи все-таки была мощным соединением армий Увей, а если мы побежим продавать душу Юань Вэйтину, разве мы не опозорим доброе имя командующего Не? — с возмущением произнес Дун Фухэ. До встречи с Лэй Чжэнем у городских ворот Тяньцзиня Дун Фухэ был лишь техником в Бэйянском арсенале, но теперь он полностью причислял себя к этой армии.

У каждого человека свой угол зрения, а потому и способы оценки проблем различаются.

Ху Дяньцзя мыслил категориями военного дела, в то время как Дун Фухэ больше опирался на экономический расчет. Оба некоторое время обменивались колкостями и острыми фразами, защищая интересы каждой из сторон, и ни один не мог переубедить другого.

По мере того как все больше людей втягивалось в спор о будущем направлении, атмосфера на собрании становилась все более напряженной и зловещей. Шумные голоса доносились даже до коридора за дверью, до ушей репортеров, ожидавших свежих вестей.

Точно как и предвидел Лэй Чжэнь, пропасть между двумя старыми формированиями Не Шичэна — в Кайпине и Лутае — была глубока, как овраг. Одна сторона, представленная в основном командирами старого лагеря Лутай, настаивала на том, чтобы увести войска и сдаться Юань Шикаю; другая же, представленная кайпинскими горняками, ратовала за независимое развитие и образование собственного очага на Юге.

Стоило рухнуть опоре в лице Не Шичэна, как некогда грозная Армия Уи пошатнулась в самых своих основах. Пройдя через столько испытаний, Лэй Чжэнь уже не питаил наивных иллюзий о том, будто все считают его спасителем и стоит ему только кликнуть, как за ним тут же пойдут тысячи преданных до гроба последователей.

Почти переросшая в ссору перепалка затянулась за полдень. Среди сидевших за столом генералов, кроме самого Лэй Чжэня, до сих пор хранил молчание лишь один Фэн Ихэ.

По воинскому званию Фэн Ихэ, без сомнения, был самым большим чином среди присутствующих. После первой кайпинской битвы Цыси пожаловала ему титул цзунбина. Хотя после второй победы над японцами ему достался лишь пустой титул храброго и стойкого графа, маньчжуров с военными титулами насчитывалось пруд пруди, тогда как ханьцев среди них можно было пересчитать по пальцам.

По выслуге лет Фэн Ихэ также бесспорно занимал первое место. В свое время из шести главных командиров под началом Не Шичэна Чжоу Диньчэнь и Яо Ланцай пали в Тяньцзиньском сражении; Син Чжанчунь увел кавалерию за Ма Юнькунем, фактически отколовшись от соединения; Ян Муши был смещен из-за конфликта с ихэтуанями и отправлен на родину; из оставшихся командиров артиллерии Ху Дяньцзя по стажу службы шел далеко позади Фэн Ихэ.

Что же касается командиров батальонного уровня вроде Сун Чжаньбяо и Ван Сицая, то при всей их боевой доблести они оставались лишь командирами среднего звена, коих при беглом осмотре набралось бы с добрый десяток — перед лицом Фэн Ихэ им и слова-то молвить не полагалось.

Конечно, все это были лишь песни прошлых лет, и поднимать их сейчас означало лишь хвастаться былой удалью. Как говорится: авторитет добывают в бою, а не языком треплют.

Зрячим людям было прекрасно известно, что реальная власть в армии принадлежала Лэй Чжэню, а вовсе не Фэн Ихэ.

Фэн Ихэ молчал, молчал и Лэй Чжэнь. Эти два истинных хозяина войска хранили молчание, лица их были сосредоточенными и невозмутимыми, в то время как Ху Дяньцзя, Дун Фухэ, Сун Чжаньбяо и другие до хрипоты спорили на переднем плане, однако сколь громкими ни были их голоса, коренной проблемы это не решало.

Наблюдая за прикидывающимся глупцом Фэн Ихэ и остальными командирами, до красноты в лицах спорившими друг с другом, Лэй Чжэнь нахмурился, и в его сердце постепенно созрело окончательное решение.

Гнев или милость — всё исходит от императорской милости. Похоже, настало время рубить сплеча.

Поначалу Лэй Чжэнь действительно подумывал о том, чтобы прибрать к рукам и подчинить себе таких старых соратников Не Шичэна, как Ху Дяньцзя и Фэн Ихэ, но вскоре понял, что всё обстоит не так просто.

В отличие от Сун Чжаньбяо, Ван Сицая и других офицеров низового звена, Фэн и Ху занимали высокое положение в армии. Они тратили куда больше времени на завязывание нужных знакомств в чиновничьих кругах и постепенно превращались в группу пресыщенных властью «милитаристов». Пусть Фэн и Ху неплохо проявили себя при отражении иноземных захватчиков, именно поэтому они слишком высоко ценили собственные персоны, были недовольны императорскими наградами и то и дело роптали.

Заставить их делить тяготы с Лэй Чжэнем было почти немыслимо. При их выслуге лет оставаться в этом войске значило в один прекрасный день превратиться в тяжелые камни на ногах. К тому же даже если сейчас они подчинятся вопреки воле, что будет дальше? Устоят ли они перед искушением подкупа или снова переметнутся на его сторону?

Лэй Чжэнь не питал столь самоуверенных иллюзий.

А раз так, то вместо того, чтобы впоследствии сходиться в схватке с обнаженными мечами, лучше уж заблаговременно «проводить» их сейчас.

К тому же рассуждения о том, что слава и богатство — лишь прах, звучат легко, но много ли найдется тех, кто способен устоять перед ними на деле? Даже после двух громких побед Фэн Ихэ и Ху Дяньцзя в последние дни купались в лучах славы, поддерживая тесные связи с посланцами из Шаньдуна, Сианя и других мест. И если они до сих пор медлили с открытыми действиями, то, судя по всему, рассчитывали поступить точно так же, как он — увести всю армию целиком.

Расчеты, надо признать, весьма неплохие.

Только вот ты, старина Фэн, хоть и в годах, но по части съеденной пищи и пройденных дорог все же уступаешь мне, Лэй Чжэню. Уж простите, но ваш покорный слуга — из породы «провидцев».

Глава семьдесят девятая. Дорога на Янгуань и одинокая мост-дощечка

— Ваше превосходительство Фэн, каково ваше мнение? — Лэй Чжэнь, приняв решение, медленно поднялся на ноги. Его взгляд, острый словно клинок, устремился на сидевшего в сторонке с видом старого монаха Фэн Ихэ, и прозвучал неожиданный вопрос.

Этой словесной пикировке впору было подходить к концу.

Процесс напоминал партию в го будущих времен: сперва на поле выходят пешки, и лишь в самом конце появляется главный босс.

— Командир Лэй сейчас испрашивает моего мнения или оглашает принятое решение? — Фэн Ихэ медленно открыл глаза и произнес низким голосом. Внезапно Лэй Чжэнь заметил, что в этих поблекших старых глазах блеснул острый холодный огонек.

Старый имбирь — ядренее.

Фэн Ихэ прожил в армейской среде добрую половину жизни и повидал немало. Те же самые слова, слетевшие с его губ, звучали совсем иначе, нежели из уст Ху Дяньцзя.

Одно слово «я», одно слово «мы» и одна встречная фраза.

Незримым образом он сблизился с сидевшими в зале людьми и одновременно вытолкнул Лэй Чжэня на передний край противостояния.

— Ха! Лэй сегодня хотел бы услышать, каковы планы господина Фэна на будущее, и надеется получить прямой ответ! — невозмутимо парировал Лэй Чжэнь.

Услышав это, Фэн Ихэ с грозным видом поднялся. Обведя взглядом сидевших в зале военачальников, он внезапно рявкнул:

— Успокойтесь все! Чего раскричались? Когда командующий Не был жив, я что-то не припоминаю, чтобы кто-то из щенков позволял себе такие вольности! В государстве есть законы, в армии — устав. По моему разумению, решать, куда нам направляться дальше, — вовсе не забота для нас, солдат, чья служба кормится из государевой казны. Это дело императрицы и государя, а потому, по мнению этого Фэна, нам не нужно делать ничего лишнего, всё решится по одному лишь повелению старого Будды!

Фэн Ихэ, доселе хранивший молчание, внезапно обозначил свою позицию, и этот глухой удар дубиной мгновенно оглушил и сбил с толку офицеров, которые еще мгновение назад предавались бурному воодушевлению.

Разве не для того всех собрали на совет, чтобы обсудить дальнейший путь?

Разве не так?

Каждый в душе задавался этим вопросом, но ни у кого не хватало духу вступить в пререкания с авторитетным и опытным Фэн Ихэ. Те же, у кого ума было побольше, исподтишка перевели взгляды на Лэй Чжэня, надеясь получить от него хоть какую-то определенность.

На лице Лэй Чжэня по-прежнему не дрогнул ни один мускул, однако в глубине души бушевали волны. Старый лис Фэн Ихэ наконец раскрыл свои карты. Резко сменив прежнюю мягкость на агрессивность, он явно действовал по чьей-то указке. Теперь же этот господин Фэн то и дело поминал двор, императрицу и государя, очевидно пытаясь с помощью императорской власти вернуть утраченное главенство. Похоже, в эти дни через черный ход к старому Фэну захаживало немало людей, и среди них наверняка были доверенные лица Цыси.

— Старина Фэн, что ты мелешь! Слушаться эту старую каргу Цыси? Ты совсем рехнулся, забыл, от чьей руки погиб командующий? — во весь голос крикнул Сун Чжаньбяо.

— Сун Чжаньбяо, Сун-артиллерист! Командующий пал в бою за страну, это наш долг как военных, нужно ли тебе об этом напоминать?! — холодно усмехнувшись, без малейших церемоний оборвал его Фэн Ихэ.

Сбросивший маски Фэн Ихэ больше не заботился о прежней фронтовой дружбе. В этот момент ради будущих почестей и богатств он был готов порвать отношения и стоять на своем до конца, ибо понимал: стоит ему проявить хоть малейшую слабость, как большинство присутствующих командиров тут же переметнется на сторону Лэй Чжэня. По сравнению с всеобщим признанием, которое Лэй Чжэнь завоевал в двух сражениях, у него, Фэн Ихэ, кроме старого авторитета, не осталось никаких козырей для хвастовства.

— Господин Фэн прав. Раз уж мы надели эту военную форму и едим жалованье императорского двора, то должны беспрекословно следовать повелениям императрицы и государя. Что бы они нам ни приказали — мы это исполним, и если нам велят умереть, мы не посмеем издать ни единой жалобы. Что ж, раз все мы сегодня устали от споров и обсуждений, на этом и закончим!

В наступившей тишине, дождавшись, пока выступление Фэн Ихэ подойдет к концу, Лэй Чжэнь наконец произнес свое слово.

Разойтись.

Не дожидаясь никакой реакции со стороны собравшихся, Лэй Чжэнь стряхнул полу халата и легкой поступью вышел за дверь.

http://bllate.org/book/21116/2142744