Готовый перевод My Deskmate Is an Esper / Мой сосед по парте — эспер: Глава 2

Едва слова слетели с губ Цзян Цзяна, как парень зарыдал ещё пуще. Рыдал беззвучно, не морщась, без единого всхлипа — слёзы просто катились и катились по щекам. Двое одноклассников, крадучись шедших за ним по пятам, даже не сразу сообразили, что происходит. И лишь когда Цзян Цзян с искренним недоумением выдохнул: «Ты чего ревёшь?», парочка бывших друзей выскочила из тени, словно из табакерки.

Староста со времён десятого класса нисколько не изменился. Разве что над его прежде гладким юношеским лицом жестоко надругались адские нагрузки выпускного года и бессонные ночи — отчего на коже случился небольшой синтаксический сбой в виде высыпаний.

Расправив руки, точно наседка, закрывающая цыплёнка, он загородил Е Жуна и с яростью уставился на Цзян Цзяна. Уполномоченная по учёбе, спрятавшись за широкой спиной старосты, боязливо, но упорно пискнула:

— Ты... ты не обижай Е Жуна!

Они не узнали его — и неудивительно. После воскрешения тело Цзян Цзяна продолжило расти так, будто двух лет небытия и не было: он вымахал на добрых десять сантиметров, детская пухлость сошла с лица, черты заострились и огрубели. А тот Цзян Цзян, которого они помнили, остался навсегда погребён в мёрзлой земле двухлетней давности.

Разум твердил, что всё логично, однако от чужих, не узнающих взглядов на душе всё равно сделалось муторно.

Тем временем яркая кавалькада постоянных клиентов наконец очухалась от шока — мол, «нифига себе, живой бодхисаттва с небес спустился». Услышав наезд старосты, эти колоритные, разряженные в пух и прах посетители тут же встали на дыбы.

Спонтанный красавчик — это, конечно, приятно, но свой, доморощенный неприступный хмуряк куда дороже! Любители приходить ровно к смене, получать от ворот поворот и уходить счастливыми — разве обычные люди?

— Кто его обижает? А? Кто тут кого обижает?! — Мужик, расфуфыренный, словно павлин в брачный период, манерно оттопырил мизинец и пустился в ядовитое тявканье: — Ваш парень сам припёрся клеиться к нашему Брату Вану! Ему дали отворот-поворот, вот он и распустил нюни! Вымахал с оглоблю, а душонка хрупче хрустальной вафли. С таким жидким характером дома надо сидеть, а не по барам за парнями ухлёстывать!

Этот выпад мгновенно сбил смущение с Уполномоченной по учёбе. Девица закипела, как чайник:

— Клеиться?! Что за бред вы несёте? Нашему Сяо Е нужно к кому-то клеиться?! Да с его фигурой и рожей вы за один только бесплатный взгляд на него должны в ножки кланяться! И вы ещё смеете возводить на него напраслину?!

Увы, сам Е Жун с треском слил эту пламенную речь. Одновременно с её криком раздался его собственный голос — глухой, дрожащий от обиды и слёз:

— Цзянцзян... Ты... ты что, не узнаёшь меня?

Цзян Цзян так сжал блокнот, что ногти побелели, но лицо оставил непроницаемым:

— Я вас не знаю.

Разноцветная компания моментально подхватила хором:

— Вот именно! Не знает он тебя! А знаешь почему? Потому что перед тобой наш старший брат — Ван Дуоюй!

Сюэвэй, хоть и казалась скромницей, в душе была девицей взрывной и за словом в карман не лезла — из тех, кто не мучается полночными сожалениями о том, как надо было ответить в споре. В иной ситуации она стёрла бы эту ораву в порошок, но сейчас замерла в оцепенении, уставившись на Е Жуна. Из его уст вырвалось имя, которого здесь быть не должно.

Цзян Цзян был общей незаживающей раной первого класса. Именно он заставил пятнадцатилетних подростков впервые узнать, что такое смерть. Страшная авария навеки развела их по разные стороны Стикса. Они помнили его, берегли память и несли его нерастраченные мечты на своих плечах. Даже во время предэкзаменационной линейки их девизом стало: «Цзян Цзян смотрит на нас с небес, не подведём его!»

Но тоска тоской, а суровая реальность оставалась неизменной: Цзян Цзян мёртв. Ушёл и не вернётся. Смерть — дорога с односторонним движением.

Все в классе знали, как близки были Е Жун и Цзян Цзян. Но когда случилось несчастье, Е Жун не проронил ни слезинки и вёл себя абсолютно как обычно. Из-за этого многие считали его чёрствым и сухим.

Однако Сюэвэй знала правду. Несколько лет назад у неё умерла любимая бабушка. На панихиде девочка не проронила ни слезы, даже улыбалась гостям, за что родственники с потрохами загрызли её: мол, издобудь хоть капли усердия, разыграй скорбь! И только подушка знала, как навзрыд она заходилась по ночам. Настоящее горе не организуют для публики.

Сюэвэй поджала губы и перевела взгляд на старосту. У того глаза вылезли на лоб, а рот вытянулся в круглую «О» — вылитый ошарашенный петух.

Ей даже стало немного жаль старосту. Выпускной класс, на носу Гаокао, решили отпраздновать его день рождения и сбросить напряжение, а тут такой пассаж. У Е Жуна, похоже, совсем крыша поехала, что добавило всем стресса.

Впрочем, староста всегда славился вывернутой наизнанку логикой. Переварив реплику Е Жуна, он вгляделся в лицо официанта. И чем дольше всматривался, тем больше ловил дежавю.

— Э-э... Цзян Цзян?! — выпалил он во всё горло.

Сюэвэй тоже уставилась на парня. Будучи более рассудительной, она поразилась девяностопроцентному сходству, но тут же одёрнула себя: у их Цзян Цзяна лицо было круглое, оттого и взгляд казался мягче, а главное — он никогда не был таким высоким!

— Вы уж простите, — неловко пробормотала Сюэвэй. — Вы просто до безумия похожи на нашего погибшего одноклассника... вот они и взбудоражились.

Она с силой дёрнула обоих парней за рукава, заставляя извиниться.

Староста, будучи экстравертом высшей пробы — настоящим кошмаром для любого интроверта, — тут же согнулся в поясничном глубоком уклоне и заорал на весь бар:

— Прости дурака, Ван Дуоюй! Обознался! Но раз у меня сегодня день рождения, а судьба нас так сводит — может, примкнёшь к нашей компании?!

Его зычный голос легко перекрыл грохот музыки. Посетители вокруг начали оборачиваться в поисках бесплатного цирка.

Цзян Цзян готов был сквозь землю провалиться. В направлении поклонного реверанса старосты стоял он один — зрелище то ещё. Зажмурившись, он судорожно повторял про себя: «Я фоновый персонаж, я просто мебель, я бесплотный дух...» И это сработало — пульс выровнялся. В конце концов, он обычный официант, а официант в баре — та же табуретка или шест на сцене: предмет интерьера, не имеющий личного пространства.

Сохраняя бесстрастный тон и игнорируя десятки любопытных глаз (а также один-единственный взгляд, от которого коже становилось жарко), он отчеканил, выдерживая роль:

— Я на работе. Сбор за столами клиентов не положен.

Пёстрая свита его фанатов заголосила:

— Эй, школота, если вам нужны красавчики — заводите своих! Нашего Брата Вана не трогать!

Староста лишь почесал затылок и добродушно ухмыльнулся:

— Да ладно вам, праздник же! Чем больше народу, тем веселее. Хотите — тоже присаживайтесь!

***

Цзян Цзян и сам не понял, как оказался зажатым в школьном диванчике точно между старостой и Е Жуном, под пристальными, мокрыми от слёз взглядами бывших одноклассников.

Впрочем, юности свойственна отходчивость. Стоило разноцветной банде развязных клиентов вклиниться в их компанию, как напряжение улетучилось, сменившись смехом, шутками и общими тостами.

Цзян Цзян сидел с невозмутимой, суровой миной. Парню не подносили алкоголь — никто не дерзал настаивать. Он откинулся на спинку дивана, искренне пытаясь абстрагироваться, но не ощутить чужой взгляд было невозможно. Если бы взгляды обладали температурой, он давно испепелился бы дотла.

Цзян Цзян повернул голову и встретился глазами с Е Жуном. С той самой секунды, как тот подошёл к нему, его взор ни на миг не отрывался от Цзян Цзяна. Вектора этой тяжёлой, искушающе-печальной страсти хватало с избытком: Е Жун смотрел так, будто Цзян Цзян был коварным изменником, бросившим его прямо у алтаря.

— Чего уставился? — буркнул Цзян Цзян. — Я что, свечусь?

Е Жун не моргал, впитывая каждую черточку его лица. На вопрос он лишь тихо отозвался:

— Угу.

Цзян Цзян опешил:

— Что ещё за «угу»?

Е Жун по-прежнему заворожённо смотрел на него. Слёзы высохли, но покрасневшие белки и затуманенный взор выдавали недавнюю бурю. Двухметровый детина, а вид — чисто побитый щёнок.

— Цзянцзян светится, — жалобно прошептал он.

— Я не твой Цзян Цзян, — отрезал тот.

— Угу, — безропотно согласился Е Жун.

Цзян Цзян мысленно махнул рукой: безнадёжен. И переключил внимание на трёп одноклассников.

Выпускникам было лет по семнадцать-восемнадцать. Пить им вроде как не полагалось, но здесь все уже считали себя взрослыми. Впрочем, знали меру: завтра хоть и редкий выходной, увлекаться не стоит.

Юношеский задор заразителен. Эти ребята искрились безудержной энергией, неограниченными надеждами и дерзостью. Радужная компания взрослых гуляк, обычно накачивавшаяся до беспамятства, сегодня благодушно потягивала слабоалкогольные коктейли и на пару со школьниками отплясывала на сцене дикие, ломаные танцы под общие вопли.

Как же это было прекрасно. Скоро они сдадут Гаокао и разлетятся навстречу собственным судьбам. Эта простая, бурлящая жизнь вызывала у Цзян Цзяна такую острую, всепоглощающую зависть, что сводило внутренности. Куда там выборам президента США — даже если бы его выдвинули кандидатом, он не волновался бы так сильно. В президенты он не метил, а вот сдать экзамены и поступить в вуз должен был по праву.

Он не удержался и тихо спросил, повернув голову:

— Слышь... одноклассник...

Е Жун мгновенно скривился, готовый снова пустить слезу.

Цзян Цзян посмурнел и поспешно поправился:

— Е Жун. Ты ведь скоро сдаёшь Гаокао. Куда поступать думаешь?

Тот ответил не раздумывая:

— Останусь в Камфорном городе.

Цзян Цзян вздохнул с искренней тоской:

— Здорово... Я бы тоже хотел учиться в Камфорном городе.

Е Жун проницательно смотрел на него:

— Я знаю.

Цзян Цзян смутился и поджал губы:

— Да что ты можешь знать...

Но эта фраза будто спустила курок. Е Жун ответил совершенно серьёзно, без тени сомнения:

— Я знаю всё.

Разноцветный мужик, в обнимку со старостой вернувшийся с танцпола, уставился на парочку. Те сидели плечом к плечу и, вопреки заявлениям о незнакомстве, о чём-то интимно шептались.

Пьяновато вглядевшись в них, мужик вдруг зашёлся оглушительным хохотом:

— Ой, не могу! Вы ж как два гриба сидите!

Он ткнул пальцем в Цзян Цзяна:

— Ты — вылитый шиитаке!

Затем перевёл палец на Е Жуна:

— А ты — чистый шампиньон!

Цзян Цзян перевёл взгляд с кипенно-белой кожи Е Жуна на свою смуглую кисть, сжал пальцы в кулак и почувствовал, как яростно зачесались костяшки.

http://bllate.org/book/20575/4451893