Готовый перевод My Deskmate Is an Esper / Мой сосед по парте — эспер: Глава 1

На юге страны, среди живописных холмов, раскинулся цветущий Камфорный город — Чжанчэн. Улицы его сплошь засаждены камфорными деревьями, отчего он и получил своё название.

С трёх сторон Чжанчэн подпирают горы, а с четвёртой омывает река — полноводный приток Янцзы. Она делит город ровно пополам, на Восточный и Западный берега: Хэдун и Хэси.

Цзян Цзян не раз задавался вопросом: уж не граница ли это двух враждующих царств? Иначе с чего бы жителям двух половинок одного города при каждом удобном случае вцепляться друг другу в глотки?

На Западном берегу честят Восточный за тесноту и душноту, а на Восточном отрываются на «деревенщинах» с Западного.

Вот и сейчас: зарей ещё и не пахло, а под окнами уже сцепились две бодрые старушки, открывая очередной раунд вечной битвы.

Цзян Цзян в досаде распахнул глаза. О звукоизоляции в их трущобах — некогда деревушке, поглощённой мегаполисом, — не приходилось и мечтать. В таких домах слышно даже то, как сосед двумя этажами выше справляет нужду среди ночи, что уж говорить о въедливых бабьих воплях.

А сыр-бор разгорелся из-за ерунды: их детки купили по квартире. Одна — на Хэдуне, другая — на Хэси.

По мнению Цзян Цзяна, старухам стоило бы умерить пыл. В их-то годы промышлять сбором макулатуры и бутылок, пока любимые сыночки радуются новостройкам... По-хорошему, надо бы вызвать полицию и сдать этих «заботливых чад».

Спать дальше всё равно не получалось. Цзян Цзян не имел привычки валяться в постели, поэтому осторожно сполз с узкой койки — не дай бог, эта рухлядь окончательно рассыплется.

Его койка — полтора метра в ширину и два в длину — была единственным приличным ложем на всём этаже. В остальных комнатах стояли полутораметровые коротышки. Для парня ростом под метр восемьдесят пять спать на такой — чистейшая пытка.

Отомкнув дверь, Цзян Цзян захватил таз, вышел к общему умывальнику, привёл себя в порядок, а затем облачился в спортивный костюм. Пора на пробежку — одна из немногих привычек, за которые он всё ещё цеплялся в своей паршивой жизни.

Внизу его встретил густой, тёплый дух житейской суеты, и настроение Цзян Цзяна слегка поднялось.

Первый этаж арендовали две артели. Одна держала закусочную: с трёх часов ночи там грохотали кастрюлями, зазывая на завтраки и обеды, а к часу дня заведение закрывалось. Вторая крутила вечернее кафе с шашлыками: открывалась к девяти вечера и гудела до четырёх утра. Благодаря такому бесшовнейшему перекрытию Цзян Цзян навострился спать исключительно после полудня.

Маршрут пробежки пролегал далеко за пределами их района. Пару кругов по городским магистралям — и пусть пролетающие машины обдавали пылью, это всяко лучше, чем скользить по липкой, пропитанной копотью мостовой у дома. На такой «глазури» даже его недешёвые кроссовки мгновенно теряли сцепление.

После пробежки Цзян Цзян заворачивал в ту самую закусочную. Выбор радовал: пышные баоцзы, маньтоу, хуацзюани, хрустящий ютяо, луковые лепёшки, сладкие рисовые шарики, картофельные и соевые блинчики — всё горячее, свежее, вкусное.

Заново открывая для себя очередное блюдо, он в душе прощал хозяевам трёхчасовой ночной грохот.

Отзавтракав, он уходил на набережную и сидел там до полудня, размышляя об отсутствии перспектив. Человек — тварь живучая и ко всему привыкающая. Два года назад Цзян Цзян ни за что бы не поверил, что сможет влачить подобное существование.

Его жизнь смахивала на чёрную комедию.

Ему восемнадцать. Шестнадцать лет он жил, два года числился мёртвым.

Текущее своё состояние он определял коротко: ни жив ни мёртв.

Он, конечно, дышит и ходит, но ведь и те два года на том свете ему не приснились!

В шестнадцать лет он чинно лежал в гробу, сложив руки на груди, пока безутешные родственники оплакивали его и усыпали крышку цветами. А потом гроб задвинули в печь — и сжгли.

Прах поделили: одну часть запаковали в урну, другую высыпали в реку. Высыпать в реку — идея так себе. Летом Цзян Цзян с пацанами сам любил там плавать, и они, бывало, справляли нужду прямо в воду.

Так или иначе, сознание зацепилось за ту часть, что ушла под землю. Прошли сезоны, бурьян на его могиле скашивали трижды, пока в один прекрасный день Цзян Цзян не «восстал из ада».

Выбравшись наружу, он первым делом осознал, почему родители ссыпали половину праха в воду: их «урна» оказалась смехотворно мала.

Цзян Цзян залез в глубокий карман спортивной куртки и извлёк ржавую жестяную коробочку. Вот она — его усыпальница. Сквозь рыжие пятна проступал едва заметный узор. Цзян Цзян узнал его сразу: обычная коробка из-под печенья.

Неужели родители не наскребли денег даже на дешёвый фарфоровый горшок? Нашли куда засунуть — в жестянку из-под галет!

Восстав из мёртвых, он официально вернулся в строй. Вот только оваций не последовало, никто не вручил ему медаль и не сжал благоговейно руку со словами: «Спасибо за ваш вклад в науку, наш эксперимент наконец увенчался успехом!».

И к чему было испытывать досаду? Воскрешение вообще не лезло ни в какие научные рамки и напрочь игнорировало закон сохранения энергии. Попробуй объясни, как из коробки из-под печенья вымахал здоровый парняга ростом сто восемьдесят пять сантиметров!

Погибая в девятом классе, он дотягивал едва до ста семидесяти пяти. За два с половиной года небытия он не просто ожил, а заново подрос, превратившись в юношу восемнадцати лет.

Время драгоценно, юность — тем паче. И эти упущенные два года стали для Цзян Цзяна своеобразным утешением: значит, он не окончательно попрощался с этим миром.

Цзян Цзян сжал крепкий бицепс. Тот парень из школьной баскетбольной команды, что вечно накрывал его сверху благодаря росту, теперь бы с гарантией проглотил собственный свисток.

— Призрак бродит по Чжанчэну, призрак... — пробормотал Цзян Цзян и запульнул камешек в воду.

Берег был высоким, но бывший баскетболист забросил гальку далеко.

Главная беда «восставшего» — отсутствие документов. Свидетельство о смерти наверняка уже пожелтело в семейном архиве. Чем он не призрак? Без удостоверения личности в современном обществе ты никто. Приходится перебиваться на нелегальном положении, как беглому каторжнику, и снимать койку без предъявления паспорта.

По-хорошему, надо бы разыскать родителей. Память до сих пор хранила их отчаянные рыдания после той аварии.

Но он боялся. Был банальным трусом. Боялся, что они не узнают его. Вдруг в их глазах блеснёт отвращение или липкий страх? Одной этой мысли хватало, чтобы внутри всё леденело.

Однако вопрос требовал решения. Без документов долго не протянешь — в лучшем случае опустишься до бродяги под мостом и будешь драться с дворовыми псами за право выгрести мусорный бак. В драке-то он победит, но если цапнут — где взять денег на уколы от бешенства?

Апрельский ветерок над рекой дул по-весеннему свежо. Цзян Цзяна передёрнуло — то ли от сырости, то ли от тоскливых мыслей.

Глянул на часы: полдень. Пора возвращаться, дабы отвалиться спать перед ночной сменой.

Сейчас его единственный источник дохода — подработка в баре.

Без документов туда бы и на порог не пустили, но выручила внешность.

Рост метр восемьдесят пять — и девять из десяти конкурентов нервно курят в сторонке. Добавьте сюда бронзовый загар, хищную мужскую красоту и тонкий шрам на левой брови (память о жёстком стыке на баскетбольной площадке), придающий ему опасный вид.

С таким набором он укладывал на лопатки оставшуюся сотню соискателей. Не будь заведение приличным, Цзян Цзян вполне мог претендовать на роль местной суперзвезды.

Старший смены Ши Хайлинь утвердил его с первого взгляда. Документы? К чёрту документы, когда на руках такой красавец!

График — с девяти вечера до двух ночи. Пять часов работы, оплата каждый день, никаких договоров.

Пиво Цзян Цзян не пил, развлекать публику не умел, поэтому взялся за работу официанта: наводить чистоту, ориентироваться в карте вин, знать цены, правила подачи и вовремя убирать пустую посуду.

Карта вин пестрела диковинными названиями, но выпускнику элитного класса Средней школы № 1 Камфорного города заучивание давалось шутя.

Проснулся он около семи вечера. За окном царила непроглядная темень. Цзян Цзян пару минут дико таращился в окно, ловя ощущение, будто мир перевернулся вверх тормашками.

Поднялся, оделся, перекусил на ходу и потащился в бар.

Официантам надлежало приходить раньше — вытереть столы, расставить стулья.

К девяти часам всё блестело, и в зал хлынули первые посетители.

Цзян Цзян бросался в глаза сразу. Гости знали его суровый вид и на рожон не лезли, но языками почесать любили — клиент всегда прав, как-никак.

— Сяо Ван, я так скучала! А ты по мне скучал? — Разряженная в пух и прах девица послала ему воздушный поцелуй.

Цзян Цзян с подносом в руках отрезал ледяным тоном:

— Нет.

«Ты вообще кто такая?»

— Брат Ван! Прошлые ночи ты меня отвергал... Могу я хоть сегодня надеяться на поцелуй? — пропел ещё более попугаисто одетый юноша, стрельнув глазками.

Цзян Цзян отвёл взгляд:

— Нет.

«Глаза б мои тебя не видели».

— Какой ты бессердечный, Брат Ван~

Впрочем, капризные клиенты ничуть не обижались. Они обступали Цзян Цзяна, вытаскивали телефоны и силой заставляли фотографироваться, превращая сурового официанта в местную достопримечательность.

В ходу здесь были псевдонимы. Цзян Цзян назвался первым попавшимся словом — Дуоюй, то бишь «Лишний». Посетители же решили, что это Дуоюй — «Изобилие рыбы», и ничтоже сумняшеся приписали ему фамилию Ван. Так он стал Сяо Ваном, Братом Ваном, а некоторые особо одарённые величали его Принцем.

Цзян Цзян держал фасон: лика не прояснял, слов попусту не тратил, от выпивки отказывался, а неуместные просьбы рубил на корню.

Но людская натура капризна: кто-то выложил его фото в сеть с подписью «Самый дерзкий официант в истории». Благодаря точёному профилю дерзость зашла на ура, и Цзян Цзян оброс постоянными клиентами.

Эта публика обожала измываться, выдвигая дикие претензии, чтобы послушать, как холодный официант отшивает их. Каждое его «нет» встречали радостным звоном бокалов.

Цзян Цзян лишь диву давался многообразию человеческой глупости, но был благодарен: благодаря этим чудакам старший смены поднял ему ставку до двухсот сорока юаней за смену. На жизнь хватало.

Спасибо этим разношерстным представителям человечества.

Походы по барам давно стали нормой, и среди бывалых гуляк часто мелькали юные физиономии вчерашних школьников, пришедших отметить совершеннолетие. Цзян Цзян вычислял таких на раз: они изо всех сил изображали тёртых калачей, но смотрелись как светлячки в ночи.

Однако сегодня компания на входе заставила его замереть.

Стайка робких юношей и девушек жалась друг к другу. От них так разило школьной скамьёй, что ошибиться было невозможно: зелёные новички.

Цзян Цзян вгляделся в их лица — и у него перехватило дыхание.

Одноклассники.

Точнее — те, с кем он учился до аварии.

Они двигались гуськом, словно игрушечный паровозик. На переднем фланге маячил староста Цзу Нин. За его спиной, спрятав голову в плечи, пряталась уполномоченная по учёбе.

Староста растопырил локти, защищая отряд, словно наседка. А позади плелись «цыплята» самых разных калибров — от горшка два вершка до высокого парня, который перерос даже Цзян Цзяна, но шёл уткнувшись носом в землю.

Цзян Цзян отступил в тень. Он изменился, бывшие товарищи вряд ли узнали бы его. Но какая-то неведомая сила заставила его спрятаться.

Он чувствовал себя подобно завядшему цветку, упавшему в грязь и с тоской взирающему на набухающие почки на ветке.

Игрушечный поезд со свистом вкатился в зал. Коллега Цзян Цзяна с улыбкой шагнул им навстречу. Цзян Цзян отвернулся, не заметив пристального взгляда, скользнувшего по его фигуре.

— Спасибо всем, что пришли на мой день рождения! — Староста развернул меню, прикрыв им поллица. — Заказывайте что хотите, мы теперь взрослые люди, гуляем!

Слова звучали бравадой. Ребята сидели в кабинке, как воры на сходке, и воровато шептались.

— Мне, пожалуйста, чай с молоком, — чересчур уверенно заявила одна из девушек. Она хотела выдать «Лонг-Айленд Айс Ти», но язык запнулся. Готова была сквозь землю провалиться от стыда.

— Чайный коктейль на молоке, верно? — Официант проявил высший пилотаж: ни тени улыбки, всё предельно сдержанно. Девушка облегчённо кивнула, и остальные наперебой начали делать заказы.

Староста удовлетворённо кивнул. Сам он в баре очутился впервые и поджилки тряслись немилосердно. Повернувшись к соседу, он заметил, что тот гипнотизирует взглядом один и тот же угол.

Цзу Нин проследил за его взором. Ничего особенного: обычный официант у стойки ждёт заказов.

— Одноклассник Е Жун, ты куда смотришь? — тихо спросил староста.

Е Жун не ответил. Его взгляд застыл, а лицо смягчилось. Он прошептал что-то настолько тихо, что староста усомнился в собственном слухе.

Кажется, прозвучал слог «цзян». Что именно — разобрать не удалось.

Цзу Нин не решился переспрашивать. Он всегда побаивался Е Жуна. Тот не совершал ничего дурного, но от него веяло какой-то жутковатой, потусторонней чужеродностью.

Словно перед тобой не человек, а чудовище, натянувшее человеческую кожу.

Глядя на Е Жуна, старосте казалось, будто в его собственной голове проворачиваются невидимые шестерёнки: «Так, кубик выпал, перед нами человек...» — и только после этой мысленной проверки удавалось воспринимать его как живого.

Е Жун смотрел на людей так же, как на травинки, деревья или муравьёв. Староста понимал, что проецировать свои страхи на одноклассника нехорошо, но липкий ужас не поддавался логике.

И вот сейчас всё изменилось. На мгновение Цзу Нину показалось, что в этой прекрасной, но пустой оболочке проснулась живая душа. Прекрасное чудовище преобразилось в человека.

Е Жун медленно поднялся и шаг за шагом двинулся к цели.

Цзу Нин в растерянности вскочил и устремился следом. Уполномоченная по учёбе вцепилась в его подол:

— Ты куда?

— Посмотрю, куда он направился, — шепнул староста.

Девушка тоже побаивалась Е Жуна, но в незнакомой обстановке школьная солидарность возобладала. Она поднялась, и троица выстроилась гуськом, подозрительно семеня через зал.

Е Жун подошёл к противоположному дивану, где вольготно расположилась компания в нарядах всех цветов радуги — настоящий кошмар художника-колориста.

Гости развалились на подушках и наперебой донимали официанта:

— Принц, вообще-то я — сам У Яньцзу! Поцелуешь меня — я тут же покажу фокус с превращением. Ну же, как братана!

Цзян Цзян холодновато ответил:

— Не поцелую.

Обычно после такого отказа поднимался гвалт, гремели бокалы и сыпались новые подначки. Цзян Цзян уже приготовлялся к очередной порции ахинеи, но вокруг внезапно воцарилась звонкая тишина.

Он делал пометки в блокноте и, не услышав продолжения, поднял голову. Разряженная компания застыла, уставившись... ему за спину?

Там что-то есть? Цзян Цзян обернулся и первым делом упёрся взглядом в чьи-то бледные губы.

Надо же, впервые после воскрешения ему пришлось смотреть на чьи-то губы, не опуская головы! Не поворачивая шеи, он повёл глазами вверх.

Рассмотрев незнакомца, Цзян Цзян мысленно свистнул. Ого, это откуда к нам прилетел такой бодхисаттва?

У «бодхисаттвы» были длинноватые волосы, прикрывавшие глаза лёгкой дымкой. Кожа — белая, тонкая, почти прозрачная. Разноцветные споты бара просвечивали сквозь неё, окрашивая юношу в витражные тона и придавая ему хрупкий, неоновый вид.

«Идеальный тип моей будущей женушки... Жаль, что мужик», — промелькнуло в голове у Цзян Цзяна, чьё хладнокровие снаружи с лихвой компенсировалось язвительным внутренним монологом.

Почему-то показалось, что этот прекрасный незнакомец вот-вот расплачется.

И тот действительно заплакал. Слёзы беззвучно покатились из туманных глаз, оставляя блестящие дорожки на прозрачной коже. Посередине ещё не разогретого зала его чистый, звенящий голос прозвучал отчётливо и ясно:

— Цзянцзян...

Цзян Цзян хлопнул ресницами и смущённо перебил:

— Простите... А вы, собственно, кто?

http://bllate.org/book/20575/4439305