Готовый перевод The 27 Club / Клуб 27: Городские легенды: Глава 26

С самого момента прихода в лапшичную Цзян Сяобо не спускал с окружения наблюдательного взгляда. Даже сидя у обочины с учебными материалами, он лишь делал вид, будто готовится к занятиям — на деле же его веки то и дело приподнимались, а взор вылавливал очередную деталь в бесконечной очереди у дверей.

Цзянь Няньбо заметил этот странный настрой своего бывшего сожителя по общежитию ещё во время варки лапши. Счесть, будто этот парень смотрит по сторонам без умысла, означало бы нанести глубокое оскорбление собственной наблюдательности и интеллекту. Впрочем, из-за наплыва покупателей времени отвлечься попросту не оставалось.

И вот, когда Сяобо без лишнего шума выведал и месячный оборот лапшичной «Лэганьмянь», и скорость сменяемости клиентов за столиками, Няньбо окончательно убедился: его бывший собутыльник и сокамерник по учебе, у которого даже на пальцах ног выросли хитроумные извилины, пришел сюда с совершенно конкретной целью.

— Инвестиции? — вырвавшееся слово заставило Цзянь Няньбо на мгновение опешить.

Почти за три года жизни под одной крышей со светочем факультета экономики и менеджмента Няньбо так и не научился разбираться в лукавых экономических терминах.

В его представлении точные и естественные науки подчинялись незыблемым, хрустально-чистым законам: сурово, зато предельно точно. Кристаллизация металла оставалась кристаллизацией, атомное и координационное числа не менялись по чьей-то прихоти, а силовые линии электрического поля в законе Гаусса неизменно брали начало у положительных зарядов.

Экономика же устроена иначе. Она — про людей.

А там, где появляется человек, не может не быть подвоха, лазерок и неожиданностей. Кто вкладывает, как, сколько, не передумает ли в процессе, не отзовет ли капитал при первой встряске... Пространство для манипуляций здесь поистине безграничное.

— Слышь, ты от обычной минералки опьянел, что ли? — фыркнул Няньбо, глядя на влажную салфетку в руках приятеля. — Какие ещё инвестиции? С твоей-то патологической скупостью... Ты же как тот глиняный кувшин: всё внутрь, и ни капли наружу.

— Твоя правда, я скуповат, — Сяобо ничуть не обиделся, а напротив — расплылся в довольной ухмылке. — Но экономика научила меня простой истине: чем богаче человек, тем с большим размахом он экономит.

Разговаривая, он вытащил телефон, открыл калькулятор и отстучал на экране число:

— За три года магистратуры и два года аспирантуры я подрабатывал агентом в автошколе, торговал реальными вариантами экзаменов, преподавал английский для поступающих... Пахал как проклятый, отказывать себе приходилось во всём. Иначе откуда бы у меня взялись средства на инвестиции в твоё заведение?

Няньбо вытянул шею, взглянул на экран — и едва не прикусил язык. На дисплее горела сумма: больше пятидесяти тысяч юаней.

У бедности есть лишь один смертельный враг — изворотливый, гибкий и вечно адаптирующийся ум.

Способность гения с эконома делать деньги из воздуха и впрямь впечатляла. Няньбо казалось, что если завтра на Землю высадятся инопланетяне, Сяобо бестрепетно откроет для них курсы и успешно убедит пришельцев платить за уроки китайского.

Лапшичная «Лэганьмянь» особым размахом не отличалась. После установки оборудования для варки в тесном зале кое-как помещались четыре или пять столиков. Когда Няньбо впервые пришел сюда расчищать завалы, со стен пластами осыпалась штукатурка, а из углов приходилось выметать сухие тушки тараканов. Самая настоящая «забегаловка-забегалочка».

— И ты готов отдать такие деньги нашей скромной лапшичной? — Няньбо всё ещё сомневался в реальности происходящего. — С чего вдруг? Чем ты думал?

— Да ничем особенным, — отрезал Сяобо. — Я всё просчитал. Твоя «Лэганьмянь» отлично себя показывает. Да, я скуп, но ещё лучше я умею ловить момент. Зачем мне упускать верную прибыль?

— Я о другом, — Няньбо сощурился, и в его зрачках блеснул холодный огонек. — На улице Гуанвань полно заведений, да и в самом Цзянкэда хватает стартапов. Почему именно я?

— По судьбе, брат. Неисповедимы пути! Я просто хочу продолжить нашу нить общения.

Няньбо только хмыкнул на эту пафосную чушь.

— Я серьезно, — Сяобо неропливо прошлся по залу, поглаживая деревянные спинки стульев и звеня бутылочками с соусом и уксусом. — Цзянь, лучший способ сохранить связь с человеком — превратить её в обоюдную выгоду. В этом мире нет связей прочнее, чем денежные.

Няньбо задумался на секунду и, как ни странно, нашел в этом откровенном цинизме своеобразную логику:

— Не зря ты лучший на факультете. На любую чушь подведешь научную базу.

— Это не чушь. Деньги — одна из самых разумных и прекрасных вещей на свете, просто отдельные личности используют их не по назначению. Взаимный интерес делает дружбу крепче, а звонкая монета способна превратить двух посторонних людей в стратегических партнеров, — он вернул соусник на стол. — К тому же я искренне верю в будущее «Лэганьмянь». Как говорится, золото заблестит в любой грязи.

Фраза показалась Няньбо знакомой. Поразмыслив, он вспомнил: нечто похожее любил повторять его прежний научный руководитель, разве что в оригинале это звучало куца и желчно: «Если ты золото, ты не можешь не блестеть хоть где-нибудь».

Вся обида и досада последних месяцев, казалось, испарились вместе с потом, пролитым за эти дни у раскаленных котлов.

Он ненавидел бывшего руководителя.

Но сейчас неожиданно почувствовал к нему нечто похожее на признательность.

— Чего застыл? — Сяобо помахал ладонью перед его невидящим взглядом. — Так ты даешь добро на инвестиции или нет? Скажи прямо. Если да — я сегодня же ночью набросаю проект соглашения, а завтра после закрытия всё обсудим.

Няньбо улыбнулся:

— «Твоя лапшичная»... Что за официоз?

— Наша лапшичная, босс Цзян.

Сяобо расплылся в довольной ухмылке едва ли не до ушей:

— Ладно, до завтра...

Закончить фразу ему не дал дикий, сорванный вопль Лэ Ганя.

Малыш Лэ Гань, до этого полностью ушедший в дебри формул Excel, неожиданно рявкнул на всё помещение и, повинуясь чистому испугу, словно взведённая пружина, влетел прямо в объятия Няньбо. Судорожно вцепившись пальцами в его бока, парень задрожал всем телом, а из пережатого горла вырвался лишь заикающийся хрип:

— Б-брат... там... там!..

— Ого. А вы точно не семейный подряд открыли? — с искренним любопытством уставился на эту сцену Сяобо.

Няньбо замер, дыхание сбилось. Спустя пару секунд он буквально выдавил из себя сквозь зубы:

— Господин генеральный директор, завали-ка ты рот.

Освободив руки, он подошел к стойке кассира. Взглянув на сетевой фильтр, Няньбо пальцами сцапал виновника паники:

— Тьфу ты, обычный паук. Лэ Гань, ты же вроде как из небесной братии, не позорься! Неужели тебя испугала какая-то букашка?

Лэ Гань ничего не ответил, но его зубы продолжали отбивать дробь. Увидев в руках Сяобо мохнатый восьминогий ужас, он только сильнее сжал объятия на талии Няньбо.

Впрочем, парень и сам слегка содрогнулся — от неожиданности и близости чужого тела.

— Цзянь, у нас в Цзянчэне пауков называют «паучками удачи», — Сяобо пристально разглядывал крошечное существо размером с рисовое зернышко. — К деньгам это. Вот увидишь, наша лапшичная скоро поймает удачу за хвост.

***

На следующее утро у Сяобо стояли занятия в группе подготовки к аспирантуре, так что ему в любом случае требовалось вернуться в общежитие.

Няньбо настоял на том, чтобы проводить его до остановки, и дождался, пока тот сядет в автобус. Но вместо того чтобы вернуться в заведение, он свернул к соседнему киоску.

Вернувшись в лапшичную, Няньбо увидел, что Лэ Гань уже свёл всю бухгалтерию и сидел за столом, поджав ноги на перекладину стула. Няньбо поставил перед ним коробку ультрапастеризованного молока «Делюкс»:

— Пойди ополоснись в подсобке, а потом выпей.

Осень подбиралась всё ближе, ночи становились холоднее, и Няньбо в последнее время пару раз просыпался от озноба. Он понимал: если и дальше ночевать в заведении, без теплого одеяла не обойтись, да и водонагреватель поставить не мешало бы.

Пока он раздумывал, какой брать — электрический или газовый, Лэ Гань подал голос:

— Это что?

— Молоко, чтобы спалось лучше, — Няньбо взглянул на темно-синюю упаковку без особых эмоций. — Ты же паука испугался. Не хочу, чтобы ты ночью снова раскрывался и брыкался. Сам мелкий, а лягаешься как мул.

Лэ Гань закивал, словно дятел:

— Угу!

Он уже собирался подвернуть штанину, но тут же отдернул руку, быстро вставил трубочку в коробку и жадно потянул жидкость:

— Вкусно-то как...

У Лэ Ганя была невероятно симпатичная манера есть и пить — про таких в народе говорят: «аппетитно смотрит в рот». Глядя на его довольную мордашку, у Няньбо на душе становилось тепло, хотя язык по привычке выдавал совсем иное:

— Не пролей ни капли. Шесть юаней за коробку, между прочим! Вдвое дороже обычного.

— Брат, ты такой хороший, — пробормотал Лэ Гань; губы у него были испачканы белой пенкой, отчего речь звучала капризно и вязко. — Раз так дорого, больше не покупай. Лучше накопи и купи мне отдельное одеяло, тогда я точно не буду тебя пинать.

С тех пор как Лэ Гань заселился к нему по схеме «всё включено», он проявил себя прекрасным помощником и бухгалтером. Но уже через пару дней Няньбо обнаружил главный изъян своего маленького духа — тот катастрофически не умел спокойно спать.

Ночной репертуар впечатлял: парень перетягивал на себя всё одеяло, скрипел зубами, норовил уложить тяжелую руку аккурат Няньбо на ребра... А пару раз поутру Няньбо обнаруживал под одеялом два подозрительных холмика.

Один образовала голова Лэ Ганя — парень утыкался носом прямо ему между бёдер, обнимая за талию, и сладко посапывал, словно розовая свинка. Его мерное дыхание то и дело обжигало кожу сквозь тонкую ткань, отчего по телу пробегала щекотная волна.

Ну а что представлял собой второй холмик... об этом ведали лишь небеса да сам Няньбо.

В жизни Цзянь Няньбо хватало сложных задач, но если бы ему предложили выбрать между молоком и одеялом, он бы не задумываясь выбрал первое.

Даже если бы пришлось покупать это молоко всю оставшуюся жизнь.

Ах да, и водонагреватель тоже.

От нахлынувших воспоминаний к щекам прилила горячая кровь. Няньбо мысленно обозвал себя психом и, пытаясь сбить неловкость, с наигранным строгим видом произнес:

— Ишь какой заботливый! Мне тебя похвалить, расцеловать или сразу памятник поставить?

— Ой, чуть не забыл! — Лэ Гань отставил молоко, невзирая на белые усы над губой, и спрыгнул со стула. — Брат, ты меня лучше потом похвалишь, когда попробуешь сегодняшнюю особую лапшу!

От поспешности движения парень не удержался и с громким стуком грохнулся на пол, опрокинув табурет. Несколько секунд он сидел молча, лишь прерывисто хватая воздух и сопя от боли, пока растирал ушибленное колено.

— Лапша подождет, — Няньбо мгновенно уловил неладное. — Ты чего? Лэ Гань, тебе больно?

— Нет, всё в порядке, — Лэ Гань шмыгнул носом и вовремя смахнул набежавшую слезу.

Няньбо в один шаг оказался рядом и подернул его штанину — ткань оказалась вымазана засохшей желтой глиной.

Коленная чашечка налилась жуткой синевой и распухла, а лодыжка напоминала пышную пышку-мантоу.

— Где тебя так уделать умудрилось? Сильно грохнулся? — было очевидно, что парень слетел со своего электроскутера. Голос Няньбо прозвучал хрипло, будто по горлу провели наждачкой.

Покрасневшие глаза Лэ Ганя жгли его сердце не хуже раскаленного железа.

Парень заслонил колено рукой, опустил штанину и, опираясь о стену, поднялся. Шагающей походкой он направился к баку для варки, как ни в чём не бывало заявив:

— Пустяки, царапина. Брат, я сейчас принесу тебе лапшу.

В свое время Няньбо не раз отчитывал Лэ Ганя, и тот обычно пропускал нотации мимо ушей. Но одну фразу парень усвоил накрепко: «За то, что тебе нравится, нужно платить».

Ему нравилось жить в лапшичной. Нравилось наблюдать, как соседи зазывают покупателей, нравилось слушать байки посетителей со всех уголков страны. Здесь витала атмосфера легкого, незамысловатого счастья — совсем не похожая на строгий Цзянкэда, душный «барьер пиалы» или холодный мир бессмертных.

Вот только денег у него не водилось.

Поэтому каждое утро он в тайне от всех готовил для Няньбо порцию горячей сухой лапши.

Эта лапша была «голой» в самом буквальном смысле — ни соусов, ни приправ, лишь чистая слеза самого Лэ Ганя.

Однако Няньбо каждое утро оказывался должен клиентам по тысяче пиал, и в кутерьме у него не оставалось времени даже глоток воды сделать, не то что поорудовать палочками. Видя, как хозяин терпит голод и мнет живот, Лэ Гань изнывал от жалости, но не знал, чем помочь.

Он и сам не понимал, от чего сжимается сердце: от вида слипшейся, превратившейся в монолит лапши или от вида выбивающегося из сил Няньбо.

Недавно, заглянув в «Барбекю у Лао У», он подглядел местную «технологическую диковинку» — вакуумные пакеты.

По словам хозяина, Лао У, доставка еды набирала обороты, а для шашлыка критически важны температура и аромат. Вот заведение и закупило вакууматор: продукты запечатывали в пакет, откачивали воздух помп-насосом, и блюдо долго сохраняло свежесть и первозданный вкус.

Лэ Гань тут же воспользовался своим обаянием и выпросил у Лао У пачку пакетов. Так и родилась на свет «особая лапша».

В прозрачном полиэтилене лежал плотный комок желтоватой щелочной лапши — ничего лишнего. По странной случайности комок оказался сформован в виде кривоватого сердца. Но стоит лишь надрезать упаковку, как ароматические молекулы, будто спринтеры на дистанции, с боем врываются прямо в ноздри.

Главный секрет «Лэганьмянь» кроется в особом кунжутном соусе, о котором среди посетителей ходили легенды: «вызывает привыкание», «сшибает с ног», «хозяин точно добавляет туда опиум». Но эта «особая лапша» пахла куда гуще, слаще и насыщеннее, чем всё, что продавалось в зале.

Секрет был прост: слезы из банок в зале разбавлялись водой, а для «особой порции» Лэ Гань пускал самую первую, чистейшую слезу, выжатую утром после умывания.

Боль в ноге немного утихла, и Лэ Гань с гордостью выпятил грудь:

— Когда Сяобо приходил, я даже показать пакет боялся. Вдруг он захочет у тебя её отобрать?

Няньбо не удержался от смешка:

— Ты и от него шифруешься?

— «Особая лапша» — только для брата, — уголки губ Лэ Ганя изящно изогнулись, образовав трогательные полумесяцы.

Это выглядело настолько мило и обольстительно, что Няньбо почувствовал себя муравьем, ухнувшим в кувшин с сиропом.

— Положи пока, — Няньбо замер на мгновение и резковато отвернулся, будто пытаясь сбежать от собственного смущения.

Уголки губ Лэ Ганя тут же поползли вниз:

— Тебе не нравится?

— Очень нравится, — Няньбо силой подавил в груди нерастраченную нежность, глубоко выдохнул и повернулся обратно.

Его взгляд упал на налитое свинцом колено и опухшую лодыжку:

— Но сначала я обработаю тебе ноги сафлоровым маслом.

http://bllate.org/book/20454/4678969