Его рука разжалась, он в панике оглядел толпу, сунул сверток Лу Сэну в объятия и бросился наутек, словно спасая жизнь.
Лу Сэн тоже растерялся, развязал рваную мешковину — и все громко рассмеялись.
Уходя сегодня из дома, Цю Юэ вовсе не собирался устраивать переполох на фабрике. Последние два дня он ждал ответа от Ши Ина, томимый тоской, словно безответно влюбленный увалень. Стоило ему оказаться дома, как каждые две минуты его взгляд невольно падал на телефон: он боялся пропустить звонок, страшился, что придет совсем не то известие, какого он ждал. А когда аппарат молчал, Цю Юэ злился на него за праздность.
Взглянув же на Лу Сэна, он видел перед собой столь праведного человека, что любые попытки заигрывать разбивались о него, точно о вату. Белый молодой господин твердо решил не быть мужской любовницей, он горел энтузиазмом непременно встать на путь исправления и предъявлял к себе требования по меркам Чжоу Юя. Стоило сказать чуть лишнего — Лу Сэн в лучшем случае заливался краской, а если продолжать в том же духе, он начинал сердиться: Мы же договорились вести себя сдержанно. Теперь сюда заходят и служанки, и управляющий, не смей нарушать данное слово.
Директору Цзиню, когда тот прохаживался из угла в угол, до смерти хотелось заговорить с ним, и от этого молчания сердце щемило и томилось; а когда он всё же заводил разговор, томилось еще сильнее — и жгло злобой. Чертовщина да и только: двойное страдание — и в делах, и в любви. Директор Цзинь накопил целые залежи пошленьких словечек и лести, готовый преподнести их Ши Ину, а самые слащавые речи приберегал для Лу Сэна. К несчастью, ни тот ни другой его не принимали, отчего у директора Цзиня аж в паху ныло.
То был тот утонченный, пресный этап жизни, когда стоит сделать всего два шага вперед — и закипит жаркое пламя, но реальность словно хватает тебя за загривок и заставляет топтаться на месте.
Уж лучше отправиться на фабрику и взглянуть на производство.
Но и на производстве зрелище тревожило сердце: директор Цзинь смотрел, как тюки за тюками отборного хлопка бездарно переводятся в грубую пряжу, и чувствовал, как его деньги уплывают по реке Цзюйжун.
Кто бы мог подумать, что Чжоу Юй вернется из Нанкина.
Чжоу Юй человек деловой: сначала позвонил, осведомился, где шеф, а потом стремглав помчался на фабрику. Пообедав в городке, они во второй половине дня вернулись вместе.
Лу Сэн как раз приводил в порядок свежесрезанные ветки магнолии, когда увидел, как тот угрюмо стоит на пороге, прижимая к груди узелок из синей саржи, и невольно опустил ножницы:
— Почему ты вернулся так рано?
Цю Юэ молчал, долго глядя на него снизу вверх; он собирался что-то сказать, но так и не решился. Оглядев оживленный двор, где служанки все еще мели землю, он застыл там — вылитая сбежавшая из низов собака, которой не хватало только звонко рявкнуть.
Лу Сэн снова спросил:
— Ты ел? И что это за сверток?
При белом дне, раз уж сюда вошли слуги, он обычно не позволял Цю Юэ заходить в комнату, но сейчас, заметив на его лице тень уныния и отбросив условности, он провел гостя внутрь, забрал из его рук узелок и велел снять пальто. Дверь оставалась распахнутой, окна тоже были настежь — чтобы каждый видел: здесь не творится ничего предосудительного.
Видя, как непринужденно тот распахивает двери и окна, Цю Юэ скривился еще жальче.
Прибыв на фабрику, Чжоу Юй первым делом доложил:
— Старый господин чувствует себя прекрасно, уже может немного есть, только речь пока невнятная.
Это была лишь вежливая прелюдия, а вот и суть:
— Маленький господин дома обижен, но выяснить, кто именно нанес ему обиду, не удалось.
Директор Цзинь в этот момент праздно слонялся возле прядильной машины. Услышав это, он вытащил помощника наружу — в цеху курить не разрешалось. Выбравшись к небольшой канаве неподалеку, Цзинь Цю Юэ щелкнул зажигалкой, протягивая ему огонек:
— Не смог выяснить? И какого хрена ты тогда возвращался?
Дядя Чжоу взял сигарету, чувствуя себя полным дураком, и даже сомневался, стоит ли совать ее в рот, а потому неловко произнес:
— Тут такое дело... не очень-то об этом распространяются.
— Хватит валять дурак, есть что сказать — говори.
— ...Похоже, управляющий Ци отчитал маленького господина, — осторожно подбирая слова, произнес Чжоу Юй. — Обычно он редко заглядывает на улицу Жунчжуан, но парень с проходной говорит, что в тот день он туда наведался. Побыв там совсем недолго, Ци ушел; лицо у него было совершенно обычное, спокойное. А вот маленький господин потом полдня из комнаты не выходил.
— А кто-нибудь еще приходил до его прихода?
Чжоу Юй потушил сигарету, заложил ее за ухо и вытащил из-за пазухи бумажку:
— Народу перебывало немало, я всех записал, но тут на вид ничего особенного...
Цю Юэ поленился продолжать с ним этот разговор: результат ему пришелся не по душе. Ци Суньи нанес удар в спину исподтишка. Нынче всё семейство Цзинь плывет в одной лодке, зачем же устраивать междоусобицы?
Впрочем, если за этим стоял Ци Суньи, это еще полбеды — внутренние неурядицы лучше внешнего давления. Дедушка недолюбливает Лу Сэна, а Ци Суньи с ним заодно. Оба разыгрывают роль злых свекровей — понять можно. Чего понять нельзя, так это кайфа от этого амплуа: почему вечно находится столько людей, которые, невзирая на пол и положение, лезут напролом?
Цю Юэ скользнул взглядом по списку: являлись сплочней старый Ван с востока, старый Ли с запада, старый Сун с юга и старый Лин с севера — разве поймешь тут хоть что-то? Поразмыслив, он решил, что Лу Сэн, возможно, излишне чувствителен, а Ци Суньи выразился излишне резко. Хотя оставалось неясным, под каким именно соусом эта бабка Ци чинила ему препятствия, подобные сюжеты с междоусобными дрязгами во внутренних покоях устроены так, что придраться можно даже к неправильно надетым панталонам — и тянуть это серий десять. Директор Цзинь не считал себя ровней этим слабоумным ретроградам из прошлых эпох и не горел желанием набираться их идиотского боевого опыта. То, что Лу Сэна задирают свои же, все же лучше, чем издевательства чужаков — в какой семье не случаются размолвки.
Он спросил Чжоу Юя:
— Дядя Ци ведь уехал в Учжэнь, верно?
Чжоу Юй кивнул:
— Сегодня дежурит Лю Янь, она сидит с дедушкой в больнице. А дома порядок охраняет Шэнь Чэнфэн со своими людьми, они дежурят посменно.
Шэнь Чэнфэн был старым сподвижником Чжан Цзинцзяна, военным в отставке с поврежденной рукой; он привел с собой несколько младших братьев в качестве головорезов для Цзинь Чжунминь. Из трех приближенных Цзинь Чжунминя — Дин, Шэнь и Ци — двое были воинами и один гражданским. Теперь же защищать центр остался лишь старый, немощный и раненый товарищ Шэнь, до чего же жалостное зрелище.
Иногда директор Цзинь искренне восхищался юным господином Цзинем: дома всего-то пара калек да три сироты, а он один крутится в высшем свете словно светская львица. Для торговца времен Республики ведение бизнеса по сути ничем не отличалось от ремесла куртизанки — не избежать контактов с политикой, продаешь политике разврат, а взамен имеешь барыши от коммерческого блуда.
Уловки молодого господина Цзиня отличались изяществом: он вел себя как куртизанка, которая не продает тело — занимается только бизнесом и не лезет в политику. Бедняге же директору Цзиню досталось в наследство разбитое корыто, он отчаянно пытался продаться, но никто не брал, оставалось лишь поднимать на панель оставшихся котят.
Сейчас открыто ссориться со старым Ци было нельзя — Ци Суньи все еще вел его дела, вот только Лу Сэна обижали понапрасну. Поразмыслив о собственной беспомощности, директор Цзинь с досадой пнул грязь у края канавы.
И тут же снова спросил:
— А тетя Лю как?
Чжоу Юй покачал головой:
— Она и сама ничего не знает, обижена до глубины души, едва завидев меня, сразу принялась умолять взять ее с собой. — Он украдкой взглянул на лицо хозяина: — Негоже, чтобы маленький господин вечно сам стряпал, одной стряпухи мало. Может... позвать Лю Янь?
Директор Цзинь пропустил мимо ушей его полный надежды взгляд:
— Забудь. Ваш маленький господин только что принял решение, не будем устраивать здесь оппозицию. У деда тоже нельзя оставлять одного Шэнь Чэнфэна, подождем возвращения дяди Ци.
Чжоу Юй слегка разочарованно почесал фуражку и добавил:
— Я тут снова пересмотрел списки подарков, поступивших за те дни, кое в чем есть несостыковки. Не знаю, удастся ли по ним разглядеть проблему.
Директор Цзинь: — ...?!
Ты и вправду мастер на все руки, вот только вечно, мать твою, тянешь жилы паузами в разговоре!
Директор Цзинь взял список, пробежал его глазами: даров принесли одиннадцать, а на хранение сдали всего восемь. Сверив это со списком посетителей, он вдруг почувствовал недоброе.
Он махнул рукой:
— Ладно, об этом можешь больше не беспокоиться, я поручу Дин Чжуанчжуану отправить кого-нибудь на разведку.
Про себя Чжоу Юй подумал: с чего это вы вечно придумываете людям дурацкие прозвища? У старшего Дина вообще-то есть нормальное имя, его зовут Дин Гуансюн, на худой конец можно звать по кличке — Главарь, но что за история с этим Дин Чжуанчжуаном?
Интересно, меня он случайно тоже не зовет про себя Чжоу Лысым?
Товарищ Чжоу Юй, пожалуй, еще не догадывался, что директор Цзинь про себя уже давно называл мэра Ши не иначе как Чжан Цзяи.
Возвращаться на фабрику они не стали: прихватив вещи, потребованные у Яо Биня, они сели в машину и покатили домой. По дороге Цю Юэ разглядывал свежую весеннюю траву — издали она казалась сочно-зеленой, а вблизи виднелась то редкими, то густыми ростками — и думал о том, что весна подбирается всё ближе, а время никого не ждет. Чем, черт побери, занимается этот Чжан Цзяи? Я помог тебе даже с коррупцией бороться, и перед тобой расшаркивался, а раз нарушаешь данное слово — это же, мать твою, чистой воды обман при вступлении в брак!
Затем он вспомнил, как непросто приходится Лу Сэну: и без того слабое звено в интригах заднего двора, он храбро стиснул зубы и ввязался в эту борьбу, а от него, Цю Юэ, кроме как слабой поддержки, толку никакого. И откуда только на его собачьей морде берется наглость рассуждать о любви?
Цю Юэ не умел держать в себе переживания, и на обратном пути на его лице застыла малодушная тоска. Заметив, что Чжоу Юй приехал вместе с ним, Лу Сэн слегка встревожился, но вид дурашливой физиономии Цю Юэ тут же рассмешил его. Сдерживая улыбку, он налил чашку чаю:
— На фабрике сегодня так тихо? Вернулся спозаранку.
Цю Юэ оглядел двор за окном: всё вокруг было прибрано к рукам, а значит, день у Лу Сэна прошел относительно спокойно, и на душе у него немного полегчало. Старший Дин уже вернулся из городка вместе с Цуйэр и наблюдал, как замочник меняет замок на калитке; несколько служанок грелись на солнышке во дворе, не выпуская из рук шитья — вокруг царила на редкость цветущая картина. Не удержавшись, он машинально потрепал Лу Сэна по макушке:
— Неплохо. Стоило меня полдня не быть дома, а тут уже настоящий очаг.
Лу Сэн бросил взгляд на окно и ловко увернулся от его руки:
— Людей в доме мало, я отменил старые порядки со стоянием по струнке. Стоять столбом по углам да в дверях — одно мучение, пусть лучше сами занимаются делами, а если понадобятся — позову.
Даже такой увалень, как Цю Юэ, прекрасно понимал, чего именно тот опасается: изречение о грозности людской молвы директор Цзинь успел прочувствовать на своей шкуре. Усевшись на стул, он подпер голову рукой:
— Скажи, а если бы Чжоу Юй зашел к тебе, ты бы закрыл дверь или нет?
Лу Сэн ничего не ответил, лишь кокетливо сверкнул на него глазами и, подойдя к окну, поманил его пальцем:
— Глянь, какую занятную штуку я тебе принес.
С этими словами он втянул в комнату висевшую за окном клетку и с улыбкой просунул внутрь арахисовый орешек.
— Желтоватый, пушистый — это же оказалась большая белка!
Стоило повесить ее снаружи у окна, как служанки начали втихомолку пихать в прутья угощенья; зверек ел всё подряд, так что щеки раздулись до отказа. Теперь же, заметив, что белый молодой господин забавляется с ним, все разом заглянули в окна, а Цуйэр громко прикрикнула:
— Никакого стыда! Господа с белкой играют, а вы носы суете!
Лу Сэн улыбнулся:
— Попозже снова вывешу, тогда и поиграете.
Цю Юэ тоже повеселел:
— Откуда она?
— Да тот парень, Чжун Сяосы, которого ты спас позавчера. Это он поймал, и клетку сам смастерил. — Лу Сэн дразнил белку, наблюдая, как она суетится в поисках ореха. — До чего же забавно: и с чего это рабочие всю благодарность записали на мой счет?
Тогда, добежав до ворот, Чжун Сяосы снова уго A в лапы к Дину Чжуанчжуану. На расспросы он отвечал с трудом и, весь красный от смущения, бормотал:
— Спасибо главному управляющему Бай за спасение.
Лу Сэн тогда удивился:
— Тебя спас наш молодой господин, ты ошибся.
Чжун Сяосы замотал головой:
— Они говорят, что вы спасли.
Лу Сэн велел Цуйэр вынести ему тарелку сладостей. Чжун Сяосы отчаянно замахал руками, но шустрая Цуйэр завернула их в оберточную бумагу:
— Бери, белыш, не ломайся! Вернешься — разделишь со своими неотесанными братьямии, пусть увидят, кто вас спас! У семерых четырнадцать глаз, а все ослепли!
И Лу Сэн улыбнулся:
— Пусть благодетеля они разглядеть не смогли, но эти работяги всё же знают, что такое благодарность. Другие подарки мне и даром не нужны, а эта штука и впрямь забавная! — Он добавил: — Смотри мне, больше не лезь на рожон. Как вспомню тот день, до сих пор жутко: а вдруг он был больным, и кашляни он тебе прямо в лицо, что бы тогда делать?
Огромная белка потешно карабкалась по прутьям вверх-вниз в поисках еды, совершенно не боясь людей, словно обладая разумом. Лу Сэн сорвал лепесток цветка и попытался подразнить ее, но белка не оценила — отвернулась, задрав зад и прикрывшись хвостом.
Видя, как тот увлеченно играет, Цю Юэ тоже пристроился рядом, сдувая с белки пушистую шерстку, но на душе скребли кошки, хоть вслух он ничего не говорил.
В этом крошечном, с воробьиный нос Цзюйжуне всё оказалось под рукой, а обстановка — до крайности запутанной. Судя по словам Лу Сэна, дела обстояли еще сложнее, чем ему представлялось.
Происхождение этих рабочих было темным. Накануне, едва завидев возвращающегося Яо Биня, он поинтересовался у Чжоу Юя:
— А на фабрике прежде случалось что-нибудь подобное?
Чжоу Юй задумался и, не переставая крутить баранку, ответил:
— Да разве ж бывают годы без происшествий? Вы о хороших или о плохих спрашиваете?
Цю Юэ зашел с козырей:
— Местные рабочие здесь случаем не бунтовали?
Чжоу Юй едва заметно вздрогнул.
В Цзюйжуне не просто бунтовали — бунт выдался громким. Весной двадцать седьмого года здешние рабочие объединились в профсоюз и развернули забастовочное движение, длившееся целых четыре месяца. Будь у Цзинь Цю Юэ получше познания в истории, он бы знал, что забастовки происходили не только в Цзюйжуне — бастовал весь мир: в двадцать шестом году случилась всеобщая забастовка в Великобритании, гремела забастовка в Гуандуне и Гонконге, а в двадцать седьмом грядело восстание шанхайских рабочих. По сравнению с этими вошедшими в историю стачками, цзюйжунский бунт выглядел сущим баловством — людей мало, организация рыхлая, на переговорах выдвигали нелепые требования. По большому счету, эти рабочие и сами толком не понимали, чего хотят. И если уж искать причину забастовки, то Цю Юэ был уверен: Яо Бинь и Цзинь Сяолинь просто-напросто до смерти затерроризировали их своей эксплуатацией.
Где угнетение — там и сопротивление. Как ни неловко, но теперь роль угнетателя выпало играть ему самому.
Чжоу Юй обронил:
— То дело вы уладили лично, старый господин говорил, что провернули всё блестяще.
Еще беспощаднее Яо и Цзиня оказался сам молодой господин Цзинь: в том движении он предпочел занять выжидательную позицию, затягивая дело переговорами. И вскоре, летом двадцать седьмого года, войска Сунь Чуаньфана ворвались в Цзюйжун. Битва продолжалась целый месяц, вошедший в историю как сражение при Лунтане. В ту пору не нашлось ни единого богатея или толстосума в Цзюйжуне, чье жилище не подверглось бы разорению. Как писали в ту пору в хрониках: «Толпами и стаями, свирепые словно тигры, они мигом заполнили села и деревни, не оставляя ни единой пустой комнаты. Всю наличность и одежду жителей выгребли подчистую».
Молодой господин Цзинь приспособился к обстоятельствам и принял эту армию мародеров, выказав полную готовность к компромиссу.
Цзюйжунская забастовка погибла не от рук капиталистов — ее растоптали железные копыта Сунь Чуаньфана. Тогда от пуль погибли десятки рабочих, а юркий молодой господин ловко развернул орудия и тут же поспешил в Нанкин сдаться правительственным войскам, всем видом показывая, как он, простой коммерсант, искренне встревожен.
Сражавшийся целый месяц Сунь Чуаньфан потерпел крах, молодой же господин все это время отсиживался в тени, чужими руками расправившись с забастовкой.
Ему не пришлось нести никакой ответственности за действия разбитого варлога, да вдобавок он еще и заслужил жалость и компенсацию от властей.
Цзинь Чжунминь, разумеется, остался крайне доволен — он был готов аплодировать внуку стоя. Но рабочие не собирались копить обиды на покойников, и этот счет, само собой, записали на счет молодого господина Цзиня.
Можно сказать, что для оставшихся на фабрике рабочих семейство Цзинь было заклятым врагом, с которым они не могли находиться под одним небом. И даже несмотря на то, что директор Цзинь спас Чжун Сяосы намедни, этот благой поступок они все равно принудительно приписали относительно чистому и невинному главному управляющему Бай.
Он спросил Чжоу Юя:
— Те парни, которых избили в тот день, они проработали здесь много лет?
Чжоу Юй усмехнулся:
— Голытьба! Да что толку бунтовать? Разве не пришлось остаться на батрацкую работу? Думаешь, им хватило бы денег на дорогу до Шанхая или Сучжоу? Наверное, и на проезд не накопить, а здесь хоть какая-то похлебка в рот попадает!
Ответ нашелся сам собой: избитые рабочие оказались выжившими участниками старого бунта.
Цю Юэ понимал: они ненавидят его по-настоящему.
Рассказать об этом Лу Сэну он не мог — ведь в сердце Лу Сэна молодой господин Цзинь оставался белым лунным светом. В представлении этого зверя-Дайюй сколь бы бессердечным ни казался молодой господин, он всё равно оставался благородным и нежным мужем. Как мог столь мягкий человек совершить столь жестокие поступки? И если бы он, душа какого-то там нищеброда, принялся порочить молодого господина, это показалось бы лишь жалко и неубедительно.
Тоскливо: ни ловкости в руках, ни безжалостности, ни в чем не превосходишь других. Ему самому хотелось с позиций пролетариата устроить молодому господину Цзиню проработку на собрании. Но подумав о себе, директор Цзинь чертыхнулся: кажется, с самого рождения он тоже не принадлежал к пролетариату, а потому даже права на критику у него не было.
Разозлившись, он всунул в лапы белке апельсиновую корку.
Белка оскорбленно уставилась на него.
Заметив, что его лицо вдруг помрачнело, Лу Сэн поинтересовался:
— В чем дело? С самого прихода ты сам не свой, на фабрике кто-то обидел?
Цю Юэ поднялся на ноги:
— Лу Сэн, я хочу кое о чем тебя попросить.
— О каких просьбах между нами может идти речь, твои дела — это мои дела!
— Я хочу, чтобы ты подружился с рабочими. — Сдерживая бурю внутри, Цю Юэ искренне заглянул в глаза своему напарнику. — Я хочу, чтобы ты наладил с ними связь.
Замысел Яо Биня был до ужаса ядом пропитан: он подослал этих бастовавших рабочих к порогу дома Цзинь исключительно ради того, чтобы проверить нынешнее отношение молодого господина. Забастовка происходит не в последний раз: пока не положен конец эпохе угнетения, пока великий вождь не перейдет через Янцзы, чтобы освободить весь Китай, здесь вспыхнет и вторая, и третья, и десятая забастовка. Враждебный настрой рабочих говорил сам за себя.
Умысел Яо Биня крылся глубоко и был коварен. Если бы молодой господин неверно отреагировал на это жестокое избиение, конфликт с рабочими только бы обострился, и любая работа на цзюйжунской фабрике застопорилась бы.
В былые дни за спиной молодого господина стоял Чжан Цзинцзян, а теперь — лишь Ши Ин. Разве мог какой-то мэр сравниться с председателем партии? Разумеется, если бы молодой господин встал на защиту рабочих, Яо Бинь тоже не стал бы возражать: в случае новых требований со стороны пролетариата за спасение жизней можно и поторговаться, используя это для раскола и разжигания внутренних распрей.
В бесчисленных забастовочных движениях примеры того, как люди скатывались к взаимному недоверию и междоусобицам, исчислялись сотнями, а провал стачки британских электротехнических мастерских в Шанхае двадцать седьмого года служил кровавым тому доказательством.
Директор Цзинь не обладал утонченным умом, чтобы до конца продумать все эти хитросплетения, но у него имелось абсолютное преимущество человека из будущего — он точно знал, кто одержит победу в этой долгой борьбе, а кто проиграет. Яо Бинь, пожалуй, в страшном сне не мог представить, что сменивший душу молодой господин Цзинь теперь выступает на стороне пролетариата!
Ловишь, говоришь? Ловишь ты черта с два своих революционеров, твой молодой господин — главный революционер здесь!
Мы с ними одной крови!
Цю Юэ схватил Лу Сэна за руки и, совершенно не заботясь о том, смотрят ли служанки со двора, с хлопком захлопнул окно:
— Больше не сиди целыми днями в четырех стенах, ходи со мной на фабрику. Раз уж эти рабочие так благоволят к тебе, выступай от моего лица, узнай, чем они живут и о чем думают.
Директор Цзинь решил внедрить на цзюйжунской фабрике коллективную экономику: об этом не нужно трепать языком свысока, это надо делать! И одна из проблем цзюйжунской фабрики решится сама собой! Разве дело только в волне саботажа? Разве не в порочном круге? Пусть Лу Сэн побудет добрым человеком и повысит рабочим жалование — сколь бы великой ни была классовая ненависть, директор Цзинь не верил, будто пламя не способно растопить крепкий лед!
Разумеется, повышать оплату абы как нельзя, и тут как раз пригодится зверек-Дайюй: «Ты поболтай с рабочими, расспроси, кто из них действительно трудится, а кто отлынивает». Выведать такое со стороны молодого господина не представлялось возможным, да и простые инспекции пользы не принесли бы. Директор Цзинь верил: те, кто отважился возглавить стачку, по меньшей мере являются истинными трудящимися и смогут принять правило «кто больше работает, тот больше получает».
Имея зверька-Дайюй в качестве связующей нити, люди со временем непременно сплотились бы в единый кулак.
Ступай в организационный отдел, зверек-Дайюй!
Поначалу смущенный столь внезапным захватом и объятием, Лу Сэн заглянул в его сияющие, словно звезды, глаза, уловил исходящую от него волну абсолютной честности и невольно улыбнулся:
— Разве это трудно? Я согласен.
Ради своего глупого братца разве трудно повозиться с какими-то там немытыми рабочими?
Цю Юэ с радостью сунул белке дольку крупного апельсина, но тут же вспомнил про Чжун Сяосы:
— Постой, а это тот самый мальчишка тебе белку принес?
Лу Сэн не уловил его мысли:
— Тот самый, которого ты спас! Честное слово, у детей тела просто железные, раны заживают в мгновение ока! А сегодня присмотрелся — парненок-то оказался весьма смазливым!
Директор Цзинь тут же запротестовал:
— Послушай меня, развивать связи можно с кем угодно, но только не с ним! — Подумав, добавил: — И даже если развивать, то не слишком близко.
Директор Цзинь отлично помнил его лицо! Рожей он был вылитый современный айдол! Да еще и белку притащил, зараза! Позволь ему повозиться подольше, и не обзаведешься ли ты по собственной воле зелеными рогами?
Белке снова сунули апельсиновую корку. Белка в ярости принялась грызть прутья.
http://bllate.org/book/19790/1950138
Сказали спасибо 0 читателей