Готовый перевод Exquisite Moon / Луна в нефритовой шкатулке: Глава 17

Сын был таким же. Когда его жена заболела чахоткой, он не отходил от неё ни на шаг. Кто бы мог подумать, что эта богатая пара вместе уйдет из жизни, сгорев от одной болезни. Такая преданность — исконная черта рода Цзинь, передающаяся из поколения в поколение, и учить этому никого не нужно было.

Все в округе знали: в семье Цзинь не бывает вторых жен. Так жил дед, так жил отец, так жил и внук. Одна жизнь — одна любовь, и никто не мог заставить их поступить иначе.

Он вспомнил, как когда-то давно привез маленького Цзинь Шианя из Цзюйжуна. Тот был совсем крохой, но уже тогда умел почтительно называть его дедушкой. Старик до смерти боялся, что внук вырастет не таким, поэтому менял нянек каждый год, а из Цзиси специально выписал учителя, чтобы тот стал управляющим в доме.

Но дети неизбежно вырастают, а став взрослыми, они уже не принадлежат другим. Этот дом в конце концов должен был опустеть.

Цзинь Чжунмин смотрел на бледное зимнее солнце, и внезапно всё вокруг затуманилось. Ци Сунъи, стоявший рядом, всхлипнул:

— Дедушка, не печальтесь.

— С чего бы мне печалиться? — мягко отозвался Цзинь Чжунмин. — Старость пришла, вот глаза на ветру и слезятся.

Двое революционно настроенных юношей, которых все считали беглецами, конечно, ничего этого не знали. Ранним утром они вошли в город и с изумлением разглядывали огромный мегаполис в лучах рассвета. Лушэн — потому что давно не выходил из дома, а Цзинь Шиань — из-за новизны ощущений от перемещения во времени. Оказалось, старый Шанхай и вправду похож на декорации к фильму. Он был в восторге, испытывая странное, но приятное чувство, будто оказался в туристическом городке для съемок кино.

Хотя они договорились вступить в армию и сражаться с захватчиками, в ярком и шумном Шанхае никаких японцев не было и в помине — лишь суетливые улицы, по которым они бродили бок о бок. Воображение у Цзинь Шианя было богатое: он надеялся, что прямо на улице какой-нибудь подпольщик сунет ему листовку. Это, конечно, была глупость, порожденная ленью. Как и все молодые люди той эпохи, кричавшие о спасении страны, они на словах были патриотами, но не знали, как именно проявить этот патриотизм. Проснувшись утром, они вспоминали о долге перед родиной, а потом продолжали привычно есть и пить.

Патриотизм был чем-то далеким. Всё, что могли делать молодые люди — это выходить на демонстрации и выкрикивать лозунги. А настоящий старый Шанхай вовсе не походил на патриотический сериал: люди были заняты своей жизнью, ведь приближался Новый год, и этот полуколониальный город был пропитан предпраздничной суетой.

Двое чужаков шли по улице, вокруг звучала нежная шанхайская речь. Они ничего не понимали, да и не нужно было. Они жили в собственном, отрезанном от мира счастье, без умолку болтая о чем угодно.

Цзинь Шиань сказал:

— Мне нужно сменить имя, иначе дед меня выследит. Это ведь очень опасно, верно?

Логично. Лушэн посмотрел на него:

— На какое?

Шиань уже всё придумал:

— На Лун Батяня — Дракона, Покоряющего Небеса.

Лушэн прыснул:

— Звучит как-то неблагородно, словно имя бандита или хулигана.

— Тогда, может, Чжао Жотянь — Тот, Кто Противостоит Небу?

Лушэн рассмеялся, прижав руку к груди:

— Неужели ты не можешь обойтись без этого иероглифа небо?

Цзинь Шиань тоже рассмеялся:

— А сам-то? Посмотри на свое имя, отдает какой-то литературщиной.

— Ты ничего не понимаешь, это из древнего стихотворения Ли Бо, — наставлял его Лушэн. — На нефритовых ступенях рождается белая роса, ночь затянулась, проникая сквозь шелковые чулки, опускаю хрустальную занавеску, любуюсь осенней луной.

Это имя когда-то дал ему молодой господин Цзинь, но Лушэн сам не знал, почему сейчас решил умолчать об этом.

Цзинь Шиань причмокнул:

— Тогда я буду тебе под стать. Ты взял первую строчку, а я возьму последнюю. Буду Цзинь Цююэ — Золотая Осенняя Луна.

Лушэн не удержался и снова рассмеялся:

— Если уж менять, то на что-то более мужское. Осенняя луна звучит слишком женственно. Как насчет этих двух иероглифов?

Он взял руку Шианя и вывел пальцем на его ладони два знака.

Цзинь Шиань почувствовал, как тонкие пальцы Лушэна вызвали у него зуд.

— Цю Юэ? Покорение гор?

— Устремления героя подобны горам и пикам. Хорошо звучит?

Конечно, хорошо. Даже слишком хорошо, как раз под стать главному герою крутого романа. Цзинь Шиань довольно потер руки:

— Мне нравится! Завтра же закажу визитки!

— Почему ты вечно разбрасываешься деньгами? Придумал имя — и ладно, — Лушэн тут же его одернул. — Эту твою привычку сорить деньгами нужно исправлять.

— Да разве я потратил хоть что-то с тех пор, как приехал в Шанхай? Всё у тебя под контролем, — рассмеялся новоиспеченный Цзинь Цююэ. — Моя мать управляла деньгами отца, но даже она не была такой скупой, как ты!

Чжоу Юй распорядился всеми средствами из дома семьи Бай, так что в деньгах они не нуждались. Цююэ был из тех, кто не умеет их беречь, но, к счастью, Лушэн был экономен и не тратил ни гроша зря. Они бродили по универмагу, но Лушэн не разрешал ничего покупать.

— Нужно оставить на дорогу, на жилье и еду, расходы будут везде, — рассуждал Лушэн. — Если в Шанхае не найдем дела, отправимся на север. Приедем, я буду выступать в труппе, гарантирую — отбоя от зрителей не будет.

Это странное ощущение, будто его содержат, заставило Шианя почувствовать себя неловко.

Лушэн, словно заметив это, с улыбкой взял его за руку:

— Когда полководец Чжоу Юй сражался при Чиби, Лу Су помог ему с провизией. Когда Лю Бэй собирал сторонников в Гучэне, Лю Пи прислал ему коней и воинов. У великих героев всегда есть те, кто их поддерживает. У тебя есть благородные помыслы, так зачем же беспокоиться о таких мелочах, как деньги?

Товарищ Цзинь Цююэ вдруг смутился, в душе разлилось неописуемое тепло. Он был не силен в литературе и не мог выразить переполнявшие его чувства, поэтому помолчал немного и вдруг выпалил:

— Лушэн, я хочу тебя поцеловать.

Лушэн отдернул руку:

— Только что хвалила тебя за благородство, а ты опять говоришь такие непристойные вещи!

Цзинь Цююэ смотрел на него, улыбаясь, и про себя повторял новое имя, гадая, начнется ли теперь у него по-настоящему крутой сюжет.

Устав гулять, они перекусили и поплелись к гостинице. За день ноги налились тяжестью, из покупок был только пакетик засахаренных семян лотоса.

— Любишь их?

Лушэн взял одну штучку и положил в рот:

— На самом деле я люблю сладкое, но боюсь повредить голос. Только это лакомство увлажняет горло, можно и аппетит утолить, и связкам не навредить.

— Ну ты и скряга. Купил всего один пакетик, взял бы сразу целый чан и ел потихоньку.

Лушэн сосал семечко, не обращая на него внимания. Лишь когда оно размякло и он его проглотил, ответил:

— Мы в пути, как я повезу целый чан? Да и не собираюсь я есть их каждый день.

Цююэ поддразнил его:

— С тех пор как мы вышли из магазина, ты ни на секунду не перестал жевать. Говоришь одно, а тело, черт возьми, делает другое.

Лушэн снова взял семечко из его рук:

— Только у тебя язык без костей! Захотелось поесть, и что с того?

— Еще чего-нибудь хочешь?

— Этого достаточно, — Лушэн с удовольствием жевал. — Дома тетушка Лю не разрешала мне много есть, сегодня хочу оторваться.

Как раз под окнами гостиницы сидел торговец, продававший всякую ерунду вроде румян и масла для волос. Лушэн сразу приметил на его тележке маленькую белую фарфоровую баночку и взял её в руки:

— В нашей труппе раньше такими пользовались, давно я их не видел.

Торговец, который уже собирался сворачиваться, с надеждой заулыбался:

— Крем для лица, отдаю дешево — всего за один юань.

Лушэн поставил баночку обратно:

— Обойдусь, больно дорого!

Торговец еще не успел начать причитать, как Цююэ схватил баночку:

— Из-за таких пустяков еще торговаться? Нравится — покупаю.

Лушэн хотел что-то возразить, но Цююэ вложил гладкий изящный сосуд ему в руку:

— Это мой подарок тебе. Первая вещь, не смей отказываться.

Лушэн умолк, наблюдая, как Цююэ положил серебряный доллар на тележку торговца, и потащил его наверх.

Уже в номере Лушэн улыбнулся:

— Я просто хотела сбить цену. Такая вещь должна стоить минимум пять юаней, а раз отдали так дешево, боюсь, это подделка. А ты — простофиля!

Цзинь Цююэ замер:

— Тогда почему ты не сказал?

Лушэн прикусил губу:

— Вещь, которую подарил ты, даже если она поддельная, всё равно ценна. Пусть даже я не буду ею пользоваться, просто буду хранить.

Цзинь Цююэ глупо заулыбался. Оба вдруг почувствовали неловкость и принялись разглядывать баночку с кремом. Она была очень изящной. Лушэн удивился:

— И вправду не похоже на подделку.

Он открыл крышку, понюхал раз, другой:

— И запах верный, именно тот. Странно, почему оригинал продают всего за юань?

— Может, украли, — ляпнул Цююэ.

Лушэн засомневался еще больше:

— Если крадут, то деньги или украшения. Этот крем недорогой, к тому же новый, а у него на тележке их целая куча. Кто станет красть такое?

Цзинь Цююэ приобнял его за плечи и нагло добавил:

— Раз так нравится, завтра украду для тебя целую телегу.

Лушэн хлопнул его по руке:

— Тысячу раз просил — не говори так! Когда же ты перестанешь нести всякую чушь!

Поздно ночью Цююэ сидел у стола, наблюдая, как Лушэн распарывает подкладку одежды, чтобы зашить туда деньги. Он с интересом наблюдал:

— Твое мастерство просто поражает.

Лушэн кивнул с улыбкой:

— В дороге всякое бывает, воры не дремлют. Раз уж заговорили о кражах, я решил спрятать деньги в одежду. Даже если кошелек украдут, не страшно. Артисты, что вечно в разъездах, всегда так делают.

Цююэ смотрел, как ловко тот орудует иголкой, и рассуждал:

— В Шанхае мы уже несколько дней, как встретим Новый год, давай отправимся в Пекин.

— Пекин... ты имеешь в виду Бэйпин?

— Да. Оттуда ближе до Северо-Востока. Или в Тяньцзинь, тоже сойдет. Сегодня на улице слышал, что там набирают добровольцев в армию. Попробуем попытать счастья.

Фэн Юйсян как раз вербовал солдат в Тяньцзине. Цзинь Цююэ смутно помнил, что в учебниках истории этого человека оценивали довольно положительно, он казался надежнее Чан Кайши.

Лушэн спросил:

— Ты правда хочешь в армию? Я думал, ты так, шутишь.

Цююэ повернулся к нему:

— Лушэн, честно говоря, иногда я надеюсь, что историю можно изменить. Если нет, то в Нанкине погибнет очень много людей, это назовут Нанкинской резней. Китай освободится только в 1949 году, а до этого будет много войн и смертей. Ты постоянно думаешь, что я тебя обманываю, но всё, что я говорю — правда.

Лушэн, видя, что тот говорит серьезно, не стал спорить, лишь улыбнулся и снова склонился над шитьем.

Оба чувствовали растерянность. Цзинь Цююэ думал: ведь позже эту страницу истории описывали как нечто ужасающее, но сейчас в Шанхае не было ни намека на грядущую беду.

Только они заговорили об этом, как снаружи послышался шум. Раздался далекий испуганный крик, который напугал их обоих. Через мгновение еще один, а затем — крики множества людей.

Они подошли к окну и выглянули наружу: вдали к небу взметнулось пламя, густой дым клубами расползался с другого конца города, растворяясь в бесконечной черной ночи. Они уже привыкли к звукам пиршества и разврата этого города, но вдруг всё стихло: трубы в танцевальных залах, смех проституток, окрики индийских полицейских — всё смолкло. Безумные вопли охватили всё вокруг, и вместе с полыхающим пожаром они словно заставили воды реки Хуанпу закипеть. Это был 20 января 1932 года.

Когда люди вспоминают о войне, они обычно держат в памяти лишь самые кровавые, жестокие и бесчеловечные главы. Но прежде чем насилие выйдет на сцену, всегда есть множество сил, толкающих его к этому. Большие войны всегда предваряются мелкими конфликтами, точно так же, как перед тяжелой болезнью организм подает сигналы легким недомоганием.

Так считали потомки, но для Цююэ и Лушэна, оказавшихся в начале 1932 года, смысл слова смута стал пугающе ясным за каких-то семь дней.

Как они и видели, японцы сожгли шанхайские магазины и склады, провоцируя национальное правительство под самыми разными предлогами. С той ночи, когда они увидели пожар, весь Шанхай погрузился в хаос, и этот хаос начался необъяснимым образом: японские переселенцы сожгли китайские фабрики, а потом собрались на демонстрацию, заявляя, что китайцы к ним враждебны.

Сгорел склад промышленной компании Санью. Люди, собравшиеся в холле гостиницы, оживленно обсуждали это. Компания, начинавшая с производства свечей и полотенец, одно время процветала, кто бы мог подумать, что её постигнет такая кара. Все говорили, что после такого пожара владельцу компании впору только в реку броситься.

На улицах царил беспорядок. Цююэ и Лушэн оказались заперты в отеле. Хозяин успокаивал их:

— Ничего страшного, через пару дней всё утихнет.

Но ситуация не улучшилась, а, наоборот, резко обострилась. К ночи 28-го числа все услышали гул японских бомбардировщиков, круживших над головами, а затем раздались оглушительные взрывы. На реке Хуанпу собралось огромное количество военных кораблей, приближались авианосцы.

Город, сосредоточивший в себе все богатства и финансы Китая, в одночасье оказался в огне, что по-настоящему потрясло нервы соотечественников: как они посмели напасть на Шанхай? Здесь столько иностранцев, столько иностранных посольств — японцы что, сошли с ума?

В отличие от далекого Северо-Востока, за десятилетия полуколониального статуса Шанхай всегда считался безопасной зоной. В некотором смысле Шанхай не принадлежал тогдашнему Китаю, это был рай для искателей наживы со всего света. Здесь обосновались все силы, чиновники и богачи. Все верили: даже если весь Китай пойдет войной, Шанхай не тронут — это место иностранцев, их защитят.

Но война всегда оказывается неожиданнее кино и романов, её сюжетные повороты не нуждаются в подготовке.

Сначала все выжидали, некоторые даже пытались нажиться на чужой беде. Лушэн только теперь понял, что товары, которые продавал торговец, действительно были крадеными, а теперь еще больше награбленного выбрасывалось на рынок за бесценок.

Никто не хотел пользоваться такой выгодой. Горожане выжидали несколько дней, пока не поняли: дело пахнет керосином, и хаос в Шанхае уже не решить дипломатией иностранцев. Толпы людей хлынули на вокзалы и причалы, но у причалов нельзя было пришвартоваться — там стояли одни военные корабли. Обезумевшие люди, словно скот, метались по улицам под напором войск. Китайские и японские солдаты открыли огонь, беженцам некуда было бежать, и они возвращались назад.

Те, у кого был дом, прятались по углам. Лушэн и Цююэ были бездомными. Отель, в котором они остановились, разбомбили в ту же ночь. Лушэн увидел хозяина гостиницы, лежащего мертвым на разбитой лестнице, и его едва не стошнило. Цзинь Цююэ схватил его за руку и рявкнул:

— Хватит нежничать, иди за мной!

Куда идти? Они и сами не знали. Они смешались с толпой беглецов, прикрывая головы от падающих снарядов. Вскоре они увидели еще больше трупов, больше руин. Багаж давно потеряли, Лушэн не обращал ни на что внимания, лишь крепко вцепился в руку Цзинь Цююэ и мчался вперед. Когда они добежали до Чжабэя, бомбежка усилилась. Снаряды взрывались прямо перед глазами, каждый шаг приходился по окровавленным останкам. Внезапно всё стихло, воцарилась тишина. Из руин выглядывали люди, а потом снова начинали бежать.

Словно охотясь, в небе появился самолет, снаряды посыпались прямо на них. Все закрыли глаза, готовясь к смерти, но снаряды словно сдуло ветром в другое место. Люди открыли глаза, но острые осколки кирпичей и металла превратились в лезвия, кромсающие плоть.

Ничего не было видно, некоторые даже не успели открыть глаза, как лишались жизни в дыму и пыли.

Когда дым рассеялся, Лушэн посмотрел на свою руку — он сжимал чью-то отрубленную кисть.

Под ногами трупы, над головой густой дым, а вокруг столько людей... Откуда их столько? Со всех сторон крики, беготня. Солдаты вопили:

— На север! Не выходите на улицы! На север!

Лушэн стоял как вкопанный, кто-то толкнул его вперед, прижал к обочине. Он сжимал ту кисть, в душе была невыразимая жуть и отчаяние.

Цзинь Цююэ погиб. Погиб вот так, оставив после себя лишь эту отрезанную руку. Лушэн в одно мгновение обезумел. Все бежали на север, а он развернулся и побежал на юг. Он ни о чем не думал, он хотел найти тело Цзинь Цююэ, чтобы умереть вместе с ним. Людской поток захлестнул его, топча, устремляясь на север. Лушэн, прижимая к груди ту кисть, откатился к обочине. Он даже забыл, как плакать. В этой ужасающей сцене, которой он никогда не видел, он был пугающе спокоен. Он спрятал кисть за пазуху и шаг за шагом пошел обратно, вглядываясь в трупы на обочине — почему ни один из них не был им?

Кто-то снова толкнул его:

— На север! Разворачивайся!

Лушэн отстранился и продолжал идти на юг.

Наверное, он и вправду сошел с ума. Среди грохота выстрелов и взрывов ему вдруг послышалось, как кто-то зовет его по имени: Лушэн! Где ты?! Лушэн!

Лушэн растерянно поднял голову, и кто-то схватил его за руку. У человека был сорван голос, он прохрипел сквозь дым и гарь:

— Ты что, дурак? Иди за мной!

Его тащили силой, он не мог сопротивляться. Они продирались сквозь толпу, сами не зная куда. Снова прилетел самолет, и они нырнули в заброшенный дом — кажется, это был ресторан. Столы и стулья были перевернуты, стекла выбиты.

Только тогда он разглядел, что тащит его не кто иной, как Цзинь Цююэ. Лицо его было в пыли, сам он был цел и невредим, но в глазах полыхал гнев:

— Твою мать, я же сказал тебе держаться за меня, за кого ты там уцепился?

Лушэн всё еще думал, что спит. Он достал из-за пазухи отрубленную кисть — конечно, это был совсем не рукав Цююэ. Слезы наконец покатились из его глаз. Он долго не мог вымолвить ни слова:

— Брат, я думал, ты погиб.

Цзинь Цююэ стал еще яростнее:

— Если бы я погиб, ты бы просто убежал? Почему не пошел со всеми? Зачем поперся назад?

Лушэн со слезами на глазах ответил:

— Я должен был найти твое тело, даже умереть хотел вместе с тобой.

Цзинь Цююэ разразился бранью:

— Дурак ты этакий! Я сказал тебе идти за мной, а ты не удержался. Ты даже убежать от смерти не можешь? Бай Лушэн, будь ты человеком! У меня хоть немного гордости! Если я умру, ты должен выжить и отомстить за меня, понимаешь?

Его крик прервал гул самолета. Цююэ сплюнул, прижал голову Лушэна к себе, и они спрятались под столом. Сверху посыпалась пыль, обломки кирпичей забарабанили по столешнице. В крыше образовалась огромная дыра, балка треснула и рухнула прямо у их ног.

Лушэн всё еще плакал, но уже не от страха. Его захлестнуло горе, которое вдруг сменилось радостью, и слезы никак не останавливались. Цююэ обернулся, посмотрел на него и сердито вытер ему лицо.

— Хватит плакать, ладно? Моя вина, плохо тебя держал.

Лушэн всхлипнул:

— Это я ни на что не гожусь.

— Ладно, хватит. Присядь и не двигайся. Думаю, будет еще один налет. Мы спрячемся под этим столом в углу.

Это были знания о безопасности при землетрясениях, подумал Цзинь Цююэ. Треугольник, который не рухнет при землетрясении, должен быть безопасен и при бомбежке.

Они забились в угол под столом. Снова раздались взрывы, здесь, правда, обломков было меньше.

Снаружи послышались выстрелы.

Цююэ открыл глаза и посмотрел на Лушэна, тот смотрел на него в ответ. В огне и дыму войны жизнь и смерть разделяли лишь мгновения. Они едва не потеряли друг друга навсегда, какое счастье, что они снова вместе, но кто знает, что будет в следующую минуту.

— Лушэн, ты всё время думал, что я шучу, — сказал он, тяжело дыша. — Слушай внимательно, всё, что я сейчас скажу — не шутка, запомни это хорошо.

Лушэн кивнул.

— Мы должны выбраться из Шанхая. Если кто-то из нас погибнет по дороге, второй должен жить дальше. Ты умрешь — я отомщу, я умру — ты отомстишь за меня, понял?

Лушэн снова кивнул.

— Нас бомбят японцы. Слышишь, как снаружи кричат эти чертовы японцы?

http://bllate.org/book/19790/1950124