Готовый перевод The First Grandmaster Jiang Ziya / Цзян Цзыя — Величайший Мастер Всех Времён: Глава 23

Пожилая женщина тут же заплакала и, шлепнувшись на колени, взмолилась:

— Господин, вы великий благодетель! Вы живой бодхисаттва!

Цзян Цзыя торопливо протянул руку, поднимая её, и мягко произнес:

— Не нужно так. Кто на белом свете не сталкивается с трудностями? Сегодня я помогу тебе, а если у твоего мужа остадутся силы — он поможет кому-то другому. Это станет для меня лучшей благодарностью.

Какой-то мужчина, который из года в год торговал овощами на рынке, наблюдал за этим со стороны и не удержался от вздоха:

— Господин Цзян, с таким добрым сердцем вы — редкость под небесами. Но если будете вот так всё раздавать, то рано или поздно сами пойдете по миру!

Цзян Цзыя споро нарезал мясо и в то же время тихо ответил:

— Разориться может лишь тело, но не сердце. Пока у меня есть силы заносить нож, я не стану смотреть, как другие умирают от голода.

Нашлись и хитрецы, которые, заметив его мягкосердечие, притворились бедняками, распустили волосы, испачкали лица и пришли выманивать мясо.

Продававший мелочь неподалеку торговец отчетливо всё видел и не удержался от тихого предупреждения:

— Господин Цзян, не поддавайтесь на обман! Этот человек — известный на южной окраине городской бедняк, у него дома и поля, и крыша над головой, жена и дети при нем, он вовсе не нуждается в еде и одежде, а пришел просто выманить у вас мяса!

Цзян Цзыя лишь равнодушно глянул на того человека, после чего по-прежнему спокойно отрезал кусок мяса, протянул его и безмятежно сказал:

— От одного куска мяса я не умру с голоду, но и богаче ты от него не станешь. Обманываешь ты меня, а обделяешь собственное сердце. Мне достаточно лишь поступать так, чтобы моя совесть была чиста.

Лицо этого бездельника то краснело, то бледнело. Он взял мясо, его руки слегка дрожали, и, опустив голову, он позорно сбежал, больше никогда не смея приходить сюда с обманом.

Слухи постепенно распространились, и даже уличные хулиганы с мошенниками узнали об этом мяснике по фамилии Цзян.

Видя, что он простодушен и слаб, одинок и не имеет за спиной влиятельных покровителей, они задумали прийти, чтобы заняться вымогательством и поживиться за его чужой счет.

В один прекрасный день трое шалопаев покачиваясь подошли к мясной лавке. Главарь — здоровенный лысый мужик со вздутыми от злости мускулами — грохнул кулаком по разделочной доске и рявкнул:

— Эй! Мясник! Правил не знаешь? Торгуешь на рынке у Южных ворот, а плату за крышу не вносишь — неужто осмелился вести дела?

Окружавшие лавку торговцы при виде этого поспешно опустили головы, не смея издать ни звука, смертельно боясь вляпаться в неприятности.

Чжан Лаосань смертельно побледнел, торопливо шагнул вперед и, натягивая на лицо виноватую улыбку, принялся отвечать глубокими поклонами:

— Уважаемые господа, уважаемые господа, поумерьте гнев! Мы ведем дела в убыток, поднимаемся до рассвета и трудимся до заката, и право же… право же, у нас нет денег! Сжальтесь, проявите милосердие!

— Нет денег? — лысый ударом ноги опрокинул стоявший рядом бамбуковый короб с костями и разразился грязной бранью: — Хватит притворяться нищими перед дедом! Нет денег — отдай мясом! Ну-ка, грузите! Сколько унесете, всё наше!

Двое других хулиганов тут же подхватили его слова, засучили рукава и собрались силой забрать мясо:

— Верно! Всё вывезем — считай, что внесли плату за крышу!

Цзян Цзыя неторопливо опустил мясницкий нож. Металл тихо стукнулся о деревянную доску, издав звонкий звук.

Он поднял взгляд на троицу. В его глазах не было ни гнева, ни угрозы — лишь непоколебимое, подобное горе спокойствие, перед которым невольно хотелось отвести взор.

Это мясо предназначено для утоления голода простых бедняков, а не для вашей разнузданности. Вам его не получить.

Лысый опешил, а затем презрительно усмехнулся, скривившись в ухмылке:

— Ого? Ты, нищий мясник, еще смеешь указывать мне? Видать, жить надоело, раз не знаешь, чья это земля у Южных ворот!

С этими словами он изо всех сил выбросил кулак, целясь прямо в лицо Цзян Цзыя.

Окружавшие их простые люди издали испуганный вопль и дружно зажмурились, не смея смотреть на предстоящую кровавую расправу.

Но в следующее мгновение раздался лишь жалкий вопль:

— Ай-яй-яй!

Кулак лысого не успел коснуться Цзян Цзыя и на малую долю, словно врезавшись в закаленную сотню раз сталь. Его запястье пронзила невыносимая боль, грозящая переломом, а сам он отлетел назад на несколько чжанов и тяжелым мешком рухнул на землю, долго не в силах подняться.

Двое других хулиганов перепугались до смерти. Схватив лежавшие под рукой палки и дико вопя, они бросились на него разом:

— Смеешь бить нашего старшего брата! Мы тебя убьем!

Цзян Цзыя даже не сдвинулся с места, лишь слегка качнулся вбок и взмахнул рукавом.

Два глухих удара прозвучали один за другим. Те двое даже не коснулись его одежды, как рухнули оба на землю, обхватив руками и ногами поломанные конечности и исступленно катаючись в пыли.

В одно мгновение вся троица бандитов оказалась повержена.

Цзян Цзыя по-прежнему стоял на прежнем месте: его одежда не шелохнулась, лицо не изменилось в выражении, словно он только что смахнул пару пылинок.

Лысый бандит трясся от страха и изумления. Его запястье страшно опухло, он кое-как поднялся на ноги, неуклюже перебирая ими, и, дрожащим пальцем тыча в Цзян Цзыя, исступленно прохрипел угрозу:

— Ты… погоди! Мы этого так не оставим! Я пойду позову людей!

Цзян Цзыя бесстрастно произнес:

— Я здесь. Жду вас в любой момент. Но дам вам совет: отныне ведите себя тихо и мирно, не смейте больше притеснять добрых людей. Небесный Путь ясен и справедлив, возмездие не заставит себя ждать, и если сотворите зло сегодня, непременно пожнете горькие плоды в будущем.

Куда там тем троим было продолжать угрозы! Заптыкаясь и падая, они с позором бросились наутек, не смея даже подобрать оброненные на бегу туфли.

Народ вокруг замер в оцепенении, после чего разразился громогласными рукоплесканиями.

— Хорошо! Прекрасно отделал!

— Господин Цзян — молодец! Наконец-то нашлся тот, кто приструнил этих негодяев!

— А мы-то думали, что господин Цзян всего лишь добрый человек, но оказалось, что он еще и искусный боец!

Чжан Лаосань, одновременно охваченный страхом и радостью, подскочил к Цзян Цзыя, вцепился ему в руку и засыпал вопросами:

— Господин… вы… вы владеете боевыми искусствами? С таким мастерством вам бы не простые приемы самообороны знать!

Цзян Цзыя слегка улыбнулся, снова взял в руки мясной нож, кончик которого описал плавный круг, и, продолжая смотреть вниз на разделываемое мясо, ровным, спокойным голосом ответил:

— Так, пустяковые навыки самообороны, не о чем говорить. Просто они слишком распоясались, нарушили порядок на рынке и обижали людей — вот мне и пришлось вмешаться.

Один седобородый старик поглаживал бороду неподалеку и со вздохом изрек:

— Господин Цзян обладает великим мастерством, но не выставляет его напоказ. Только истинно великие люди способны вести себя столь скромно!

Цзян Цзыя лишь чуть заметно улыбнулся и не стал больше ничего говорить.

После этого случая на всем рынке больше не нашлось ни единого человека, кто посмел бы смотреть свысока или обижать этого мясника по фамилии Цзян.

Стоило всяким прохиндеям и бродягам издали заметить лавку Цзян Цзыя, как они тотчас брали в обход, не смея приближаться и на полшага.

Но чем спокойнее становилась обстановка вокруг, тем труднее лавке было сводить концы с концами…

Любите романы на исторические темы?

Цзян Цзыя по-прежнему изо дня в день забивал быков, продавал мясо, раздавал его даром и помогал бедным.

Его добрая слава росла с каждым днем, репутация крепла, а вот средства лавки таяли на глазах.

Бык за быком шли на бойню.

Кусок за куском мясо раздавалось даром.

Медных монет прибывало всё меньше, а утекало всё больше.

Чжан Лаосань изо дня в день смотрел на пустеющий ящик для денег и ходил с тучей на лице, однако душа не позволяла ему укорять Цзян Цзыя.

Он знал: то, что делал Цзян Цзыя, было благодеянием, накопительством заслуг.

Но в эту смутную пору доброта редко способна прокормить самого благодетеля.

Проходивший мимо старый лавочник, торговавший тканями, заглянул в зияющий пустотой денежный ящик и не удержался от тихого совета:

— Чжан Лаосань, на что ты себя обрекаешь? Сердце господина Цзяна, конечно, доброе, но ведь эта лавка — твой единственный источник пропитания для всей семьи! Если продолжишь вот так всё раздавать, твоим домочадцам придется питаться одним холодным ветром!

Чжан Лаосань горько усмехнулся и принялся отчаянно качать головой:

— Я отговаривал. Я уговаривал его бессчетное число раз, но господин… он просто не может смотреть на страдания бедняков. Если я прогоню его, моя собственная совесть не найдет покоя.

— Разве совесть сможет заменить еду? — вздохнул старик. — В этом городе Чжаогэ совесть стоит дешевле всего. Проявишь мягкосердечие сегодня — завтра пойдешь побираться по миру, и кто тогда сжалится над тобой?

Чжан Лаосань умолк и лишь тяжело, глубоко вздохнул.

В мгновение ока пролетело полгода.

Однажды вечером, после закрытия лавки,

Чжан Лаосань заглянул в совершенно пустой мешочек для денег, затем перевел взгляд на глиняный горшок для риса, где осталась лишь горстка необработанного зерна, и больше не смог сдерживаться — его глаза покраснели.

— Господин… — его голос сорвался на плач. — Я… я больше не в силах тянуть. Все средства полностью растрачены. Быка больше не купить, риса на еду тоже нет. Моя… моя лавка с завтрашнего дня прекращает работу.

Цзян Цзыя хранил молчание и тихо опустил мясной нож.

На разделочной доске пятна крови давно засохли, а лезвие по-прежнему поблёскивало холодом.

За полгода забоя скота его руки ни разу не запятнались злой кармой отнятых жизней, а сердце от этого стало лишь чище и прозрачнее.

Он посмотрел на состарившееся, изнуренное заботами лицо Чжан Лаосаня, вспомнил тех бедняков, что получили от него помощь, и тихо произнес:

— Хозяин Чжан, это я вовлек вас в беду.

— Нет… вовсе не вовлек, — покачал головой Чжан Лаосань и отер лицо рукой. — Господин, вы добрый человек, это просто время вокруг скверное. Это я бездарен и не смог удержать такого хорошего человека, как вы.

Он достал из-за пазухи последние несколько потрепанных медных монет, бережно положил их перед Цзян Цзыя и слегка подтолкнул к нему.

— Господин, это мои последние гроши, возьмите. Пусть их мало, но на пару пшеничных лепёшек хватит, чтобы перебиться пару дней.

Цзян Цзыя посмотрел на эти медные монеты, а затем на искренний взгляд Чжан Лаосаня. На душе у него одновременно стало и тепло, и горько.

Он не взял деньги, а лишь медленно покачал головой.

— Хозяин Чжан, они нужны вам куда больше. Спасибо, что приютили меня эти полгода. Оставьте эти деньги себе на жизнь.

— Но тогда вы… — в отчаянии воскликнул Чжан Лаосань, — оставшись без гроша в кармане, как вы будете жить дальше? Ночи в Чжаогэ холодные, у вас даже крыши над головой нет, вы же замерзнете насмерть!

Цзян Цзыя поднялся с места, глядя в сгущающуюся ночную тьму, и его голос прозвучал спокойно и твердо:

— Раз я по воле наставника спустился с гор, чтобы испить сто земных бедствий, значит, я был готов к этому заранее. Нищета, холод, невзгоды, унижения — всё это часть моего совершенствования. Нет денег — буду просить подаяния; нет одежды — стерплю холод; нет еды — перенесу голод. Пока Сердце Дао не источилось, а Небесная Воля не забыта — этого с лихвой достаточно.

Он поднял ту самую давно уже обветшалую холщовую одежду, накинул её на плечи и тщательно спрятал в рукаве никогда не покидавший его Бич, Бьющий Богов. Список Наделения Духов по-прежнему хранился у самого сердца, согреваемый его теплом.

Это было поручение Дворца Юйшюй, долг перед тремя мирами и негасимый огонь, что вел его сквозь бушующее море мирской суеты.

— Хозяин Чжан, на этом простимся.

Цзян Цзыя отвесил Чжан Лаосаню глубокий поклон.

— Если в будущем у Цзыя выдастся счастливый час, я непременно отплачу за сегодняшний хлеб и кров.

Чжан Лаосань залился слезами и сложил руки в ответном жесте:

— Господин! Берегите себя! Ради всего святого, берегите себя! Если совсем окажетесь в безвыходном положении — возвращайтесь ко мне, я даже если пойду побиваться подаянием, всё равно разделю с вами кусок!

— Благодарю вас, хозяин Чжан.

Цзян Цзыя больше не стал говорить лишнего, круто развернулся и зашагал в беспросветную ночную мглу.

Ни единого взгляда назад, ни малейшего сожаления.

Огни рынка у Южных ворот постепенно отдалялись.

Шум, голоса, запах мяса и смрад крови — всё осталось позади.

Он снова превратился в того самого нищего оборванца, у которого не было за душой ни гроша.

Одежда разорвана и не прикрывает тело.

В животе пусто, кишки сводит от голода.

Денег нет, родных и близких тоже.

Он шел по длинной улице, ночной ветер пробирал до костей, обжигая холодом.

Проходившие мимо прохожие, завидя его в лохмотьях и с жалким видом, презрительно косились на него и спешили обойти стороной как можно дальше.

Двое слуг в богатых одеждах шли рука об руку и, зажав носы, насмешливо переговаривались:

— Откуда только вылез этот оборванец, такой грязный! Смотри не испачкай наши вещи!

— Держись от него подальше, вдруг он сумасшедший! Если вздумает буянить, хлопот не оберешься!

— Видок жалостливый, а кто его знает, не притворяется ли! В наши дни обманщиков больше, чем честных людей!

Насмешки, холодные взгляды, пинки и унижения — всё это обрушивалось на него градом, подобно ледяному ветру.

Мимо промчалась упряжка знатного семейства, взметнув тучу грязи и облив его с ног до головы.

Кучер яростно щелкнул кнутом и завопил свирепым голосом:

— Нищий! А ну пошел вон с дороги! Заступишь путь господину — ноги переломаю!

Цзян Цзыя слегка опустил взгляд и тихо произнес:

— У экипажей свой путь, у пешеходов своя дорога, к чему же так измываться.

Кучер вытаращил глаза и выругался:

— А если измываюсь, то что ты мне сделаешь? Низкая тварь, разве ты достоин рассуждать со мной о справедливости? Смеешь еще раскрывать рот — застегаю насмерть кнутом!

Цзян Цзыя не уворачивался и не отступал, не гневался и не злился — он просто молча стер с лица грязь и продолжил путь.

Его спина была прямой, шаг твердым, он шел шаг за шагом по ледяной мостовой.

Бич, Бьющий Богов в рукаве по-прежнему излучал тепло и весомость.

Список Наделения Духов за пазухой лежал неизменно надежно.

Сердце Дао в груди оставалось несокрушимым.

Он проходил мимо кабаков, откуда доносились ароматы вина и яств, где гремела музыка, танцевали девушки, а знальщики и богачи пили без просыпу и швыряли тысячи золотых.

Оттуда доносился смех певиц и выкрики вельмож:

— Сегодня пьем до дна и веселимся, а замерзшие на улице трупы нас не касаются!

Он шел по улицам и видел умирающих от голода бродягов, свернувшихся калачиком у стен, еле живых, до которых никому не было дела.

Какой-то ребенок плакал от голода, а мать изо всех сил зажимала ему рот ладонью, смертельно боясь, что плач привлечет стражу:

— Не плачь… не плачь… если заплачешь снова, мы оба не выживем…

Он проходил мимо дворцовых стен и слышал доносившиеся изнутри раскаты колоколов и барабанов, непрекращающиеся пиры — Чжоу-ван и Дацзи предавались безудержному веселью всю ночь напролет.

Звуки музыки сотрясали небеса, а от криков отчаяния простых людей их отделяла всего лишь одна высокая стена.

С одной стороны был рай, с другой — ад.

С одной стороны — роскошь и пресыщение, с другой — горы белых костей.

Цзян Цзыя стоял на углу улицы и поднимал взор к небесам.

Ночь была непроглядно-черной, ни звезд, ни луны.

Он тихо проговорил про себя, и его голос, звучавший спокойно, обладал силой, пробивающей века:

— Шанский Чжоу утратил добродетель, Небесная Воля покинула его.

Грядет смутное время, полыхнет пламя войны.

Я, Цзян Цзыя, хоть сегодня и беден как грязь и жалок как пыль,

Но придет день —

Я возьму в руки Бич, Бьющий Богов, возглавлю Список Наделения Духов,

Волей Небес наделю богов их постами, укрощу Поднебесную,

Спасу мириады людей из огня и воды

И верну в мир спокойствие и мир.

Ночной сторож, обходивший улицу неподалеку, отчетливо услышал его слова. Перепугавшись, он торопливо подбежал и дернул Цзян Цзыя за рукав:

— Господин! Говорите тише! Если стражники услышат такие речи, вам снесут голову! Ради всего святого, молчите!

Цзян Цзыя слегка кивнул и отвесил ночному сторожу поклон:

— Благодарю за предупреждение.

Он не стал задерживаться и, влача уставшее и изнуренное голодом тело, медленно направился к ветхому горному храму на окраине города.

Сторож проводил взглядом его одинокую фигуру и бормотал себе под нос со вздохом:

— Этот человек… с виду вовсе не сумасшедший, скорее уж похож на того, кто носит в сердце великую тайну…

Этот заброшенный и безлюдный горный храм, где давным-давно погасли благовония, должен был стать его единственным пристанищем на эту ночь.

Время текло безмолвно, годы не оставляли следов.

С тех пор как мясная лавка у Южных ворот закрылась, а Цзян Цзыя в одиночестве затерялся на улицах Чжаогэ, миновало ровно два года.

За эти два года он больше не пытался силой прорваться во дворец, не увещевал правителяпрямо и не пытался пробудить глупого монарха мудрыми советами. Все те бедствия смертного мира, о которых говорил учитель, он испил до дна лично: нищету, голод, унижения, холодные взгляды, разлуку и лишения — изведал каждое сполна. Сердце Дао не только не угасло, но стало еще более глубоким и тяжелым, подобно тысячелетнему льду Куньлуньских гор или бездонному черному железу морских глубин.

Он перестал быть тем пылким учеником Дворца Юйшюй, что жаждал одним словом усмирить Поднебесную, а превратился в самую незаметную песчинку на улицах Чжаогэ.

Потертая холщовая одежда — неизменная из года в год.

Спутанные длинные волосы — небрежно схваченные пучком.

Старые соломенные лапти — с выглядывающими наружу пальцами ног.

Днем он стоял словно сухой обрубок дерева в самых оживленных и многолюдных местах столицы: то у ворот городского вала, то на пересечении оживленных дорог, то неподалеку от армейских казарм или у стен зернохранилищ.

Он не просил милостыни, не зазывал покупателей, ни с кем не заводил разговоров и не привлекал к себе внимания.

Просто стоял вот так в молчании, высиживал и слушал.

Праздные разговоры сменяющих караул солдат, жалобы патрульных чиновников, шушуканье торговцев меж собой, хвастовство захмелевших бродяг-меченосцев, ворчание ремесленников за работой, плач просящих подаяние нищих… Ни один звук не ускользал от его слуха, всё оседало на самом дне сердца.

Ни слова в ответ — только молчаливое запоминание, различение, упорядочивание и обобщение.

Окружающие принимали его за немого, глупца, сумасшедшего или жалкого бродягу, считали помехой, гнали, бранили, высмеивали и обижали.

Цзян Цзыя сносил всё безропотно: не гневался, не спорил, не уворачивался и не таил обиды.

То, к чему он стремился, никогда не было миской сытной еды, теплой одеждой или уважительным словом.

Ему была нужна вся столица Чжаогэ целиком.

Ему требовались жизненные силы государства Шан, его военные тайны, расстановка войск, умонастроения чиновников и чаяния простого народа.

За эти два года он сделал небеса и землю своими свитками, рыночные улицы — книгой, а людские сердца — письменами, молчаливо выстраивая общую карту падения Шан и возвышения Чжоу.

Этим утром у Южных ворот Чжаогэ забрезчил ранний рассвет.

Стражники как раз выстроились рядами для смены караула, бряцали пластины доспехов, раздавался звенящий стук. Два старых солдата прислонились к основанию городской стены, ослабили ремни на оружии и тихо ворчали:

— Когда же кончится эта проклятая жизнь? Террасу Лутай строить еще три года, зерновой налог собирают раз за разом, если так пойдет и дальше, простой народ взбунтуется, и мы пострадаем первыми.

Цзян Цзыя стоял неподалеку под старой софорой, закрыв глаза и прислушиваясь, а кончики его пальцев едва заметно подрагивали.

Другой солдат понизил голос:

— Говори тише! Услышит сотник — снова выпорет плетьми. Я тебе говорю, на стороне Сици неспокойно: этот старик Цзи Чан втайне копит войско и зерно, привечает мудрецов и талантов, говорят, под его началом немало необычных людей.

— Цзи Чан? Разве великий ван не заточил его в Юли?

— Давно отпустили! Говорят, даже пожаловали белые знамена и желтые топоры, даровав право самостоятельных карательных походов. Это же отпустить тигра с гор! Я слыхал от сотника, что сицийские войска тренируются дни напролет, оружие и доспехи отлиты заново, запасы зерна громоздятся горами, осталось только дождаться повода…

Цзян Цзыя мысленно всё понял.

Семь лет в Юли, возвращение Вэнь-вана в Сици; поворот Небесной Воли уже дал первые ростки.

Не выдав себя ни единым движением, он запечатлел в памяти каждое слово: передвижения войск Сици, пересуды гарнизона Чжаогэ, колебания в солдатских сердцах.

Вскоре двое чиновников сопровождали выехавшую за городские ворота телегу с зерном и на ходу бранились:

— Чтоб вас черт побрал, совсем замотали! Этот обоз идет к гарнизону Западных ворот, всего триста ши, не досчитаемся хоть одного доу — головы полетят у всех.

— А в усадьбе господина Фэй Чжуна еще пятьдесят ши требуют на подношение, говорят, в поместье зерна не хватает — да кто же не знает, что он всё распродал налево?

— Зернохранилище на северо-западе Западного города, тройная ограда, день и ночь на страже вооруженные воины, кроме доверенных людей, никому и близко подходить нельзя. Говорят, запасов там хватит на три года кормежки десятитысячной армии, а простой народ меж тем даже шелуху есть не может…

Цзян Цзыя медленно открыл глаза, и его взгляд скользнул в сторону Западного города с ледяным равнодушием.

Расположение зернохранилища, объемы запасов, охрана, маршруты подвоза — всё это легло наброском в его сознании.

Проходивший мимо старик, несший вязанку хвороста, заметил, что этот странный человек целыми днями стоит здесь не шевелясь, и, не выдержав, заговорил с ним:

— Сынок, ты ведь целыми днями стоишь тут, неужто ни пить, ни есть не хочешь? Смотрю на тебя, ты ведь уже года два здесь торчишь.

Цзян Цзыя слегка кивнул. Его голос прозвучал низко и хрипло — от долгого молчания он казался чужим:

— Привык.

Старик на мгновение опешил, сообразив, что тот вовсе не немой, и со вздохом покачал головой:

— Такой молодой, как же тебя угораздило докатиться до такой жизни? Ни дома, ни ремесла, ни родных, нашел бы хоть какую-нибудь работу.

Цзян Цзыя спокойно ответил:

— Я жду.

— Чего ждешь?

— Небесную Волю.

Старик решил, что тот просто сошел с ума от голода и несет бред, покачал головой и горько вздохнул:

— Жалко, как жалко… Такой парень — и с ума сошел от голода…

Старик оставил ему пол-лепешки черствого хлеба и поспешно зашагал дальше.

Цзян Цзыя поднял лепешку, отвесил легкий поклон в спину удаляющемуся старику, а затем медленно съел её.

Один кусок грубого хлеба стоил дороже любых бессмертных персиков из Юйшюя.

В полдень солнце стало припекать сильнее.

На рынке кипела жизнь: в тавернах и чайных было полно купцов, странствующих бойцов и мелких чиновников.

Цзян Цзыя по-прежнему стоял в тени переулка, впитывая слухом разговоры со всех сторон.

За соседним столом двое купцов, попивая вино, вполголоса обсуждали высших сановников при дворе.

— Нынче при дворе Фэй Чжун и Юй Хунь зажали власть в своих руках: стоит поднести достаточно серебра и золота — и высокие должности с щедрыми жалованьями тут же твои; а если не занесешь ни гроша, то будь у тебя хоть трижды выдающиеся таланты, шагу не ступишь.

— А министр Би Гань, Цзи Цзы, Вэй Цзы — те и впрямь верны до конца, радеют за народ, но сколько бы ни подавали прошений, ван неизменно гневается на них, и теперь они сами под ударом. Слыхал я, что у министра Би Ганя сердце с семью отверстиями, так та злая наложница всё глаз на него положит…

— Тс-с! Жить надоело? Такие вещи болтать!

Цзян Цзыя закрыл глаза и отметил мысленно кончиками пальцев:

Продажные чиновники: Фэй Чжун, Юй Хунь.

Верные министры: Би Гань, Цзи Цзы, Вэй Цзы.

Правитель слеп, министры подлы, верность и вероломство противостоят друг другу, государственная власть прогнила насквозь.

За другим столом несколько отставных ветеранов, разрумянившись от вина, колотили кулаками по столу и грязно ругались:

— Когда мы ходили в поход на восточных варваров Дунъи и усмиряли южных маньцзы Наньмань, проливали кровь, а теперь вернулись калеками — и от двора не дождаться ни медной монеты пособия!

— Нынешнее войско полностью подмяли под себя любимчики продажных сановников, а те ветераны, что действительно умеют воевать, либо разогнаны, либо дохнут с голоду по углам! Гарнизон Западных ворот Чжаогэ с виду выглядит блестяще в латах, а на деле там одни набранные наскоро крестьяне — столкнись с серьезным врагом, и разбегутся в первые же минуты!

— Смена караула на Восточных воротах — в час утреннего дракона, на Западных — в полдень, на Северных — в час обезьяны, на Южных — в полночь. Пароль меняется каждые три дня, а нынче пароль — Мир и покой… Смешно сказать, разве в Чжаогэ есть хоть капля мира?

У Цзян Цзыя в голове всё прояснилось окончательно.

Часы смены караула на Западных воротах, расположение сил обороны, боевой дух, недавний пароль.

Для обывателей всё это звучало лишь как пьяный бред в кабаке, но для его ушей это были военные тайны, жилы государства, ключи к победе и поражению.

http://bllate.org/book/19338/1891000