Готовый перевод Broken Jade, Cast Pearl / Разбитый нефрит и жемчуг: Глава 27

Почему он здесь?

Раз уж он здесь, почему не взял его с собой?

Цзи Шэньюй перевел взгляд и увидел рядом с Дин Ханьбаем девушку. Они что-то обсуждали, глядя в каталог музея, перебрасываясь словами: то, что говорил Дин Ханьбай, девушка знала, а что говорила девушка — знал Дин Ханьбай.

Цзи Шэньюй вдруг понял: Дин Ханьбай не хотел брать его в музей — он просто хотел пойти в музей и прихватил его заодно. Но раз уж пообещал, почему не сдержал слово?

В прошлый раз он не встретил его, потому что забыл, а теперь — полностью нарушил обещание.

Цзи Шэньюй молчал. У него не было ни положения, ни права требовать от этого старшего собрата внимания к себе. Он опустил взгляд. Белая фарфоровая тарелка оставалась белой фарфоровой тарелкой, но он больше никогда не хотел верить Дин Ханьбаю.

Он заглянул в дом — на окнах толстым слоем наросла грязь, наверное, не мыли несколько лет. Дверь была плотно закрыта, по бокам висели рваные новогодние парные надписи, наклеенные, должно быть, много лет назад.

— Дедушка? — позвал он.

— Ай! — отозвался изнутри Лян Хэчэн. Голос громкий, но не полный силы, скорее выкрикнутый с усилием, после которого ноги стали ватными. Дверь открылась, Лян Хэчэн стоял на пороге. Всего лишь прошел дождь, а он уже накинул тонкую стеганую куртку.

Цзи Шэньюй замялся, не решаясь войти:

— Я… я пришел проведать тебя.

Лян Хэчэн сказал:

— Я ждал тебя. — Те же слова, что и в день выписки из больницы: «Я ждал тебя».

Цзи Шэньюй спросил:

— А если бы я не пришел, ты бы ждал зря?

Лян Хэчэн ответил невпопад:

— Не пришел — значит, не судьба. Пришел — значит, у нас с тобой, деда и внука, есть связь.

Видя, что вот-вот снова пойдет дождь, Цзи Шэньюй последовал за хозяином в дом. Внутри некуда было ступить. Кожаный диван, резной платяной шкаф, повсюду на полу — старинные редкости и драгоценности. У него закружилась голова, он попятился и уперся спиной в дверь, не зная, на чем остановить взгляд — на белом фарфоре или на селадоне.

Лян Хэчэн улыбался, излучая отеческую доброту:

— Всего две комнаты. Хочешь осмотреть?

Ноги Цзи Шэньюя налились свинцом, каждый шаг давался с мучительной борьбой — он боялся задеть что-нибудь. Наконец, добравшись до входа во внутреннюю комнату, он осторожно отодвинул занавеску и тут же судорожно вдохнул, почувствовав кислый запах.

На большом столе стояла пара чашек с рисунком облаков и драконов из железного красного — эпохи Сяньфэн; в чаше с сине-белым рисунком Восьми Бессмертных — эпохи Гуансюй — лежала половина лепешки; еще были маленькая коробочка с крышкой из печи Юэ, чаша для кистей в форме листа лотоса с белой глазурью — каждая вещь со своей историей.

Он опустил взгляд — на полу, на подоконниках, в углах и на видных местах были навалены древние безделушки, пестрые, разнообразных форм. Тот кислый запах шел от тумбочки у кровати. Цзи Шэньюй подошел, принюхался и узнал запах, знакомый ему по той банке.

Лян Хэчэн сел на край кровати:

— Как там ваза с узором «Сто долголетий»?

Цзи Шэньюй резко поднял голову, наконец вспомнив, зачем пришел.

— Дедушка, я как раз из-за вазы с узором «Сто долголетий». — Он отступил и выпрямился, словно докладывая обстановку: — Вазу с узором «Сто долголетий» продали… продали за сто тысяч.

Он думал, что Лян Хэчэн удивится или пожалеет, но тот остался невозмутим и даже удовлетворенно кивнул.

Цзи Шэньюй продолжил:

— На самом деле та ваза с узором «Сто долголетий» — подделка. Ты знал?

Лян Хэчэн на мгновение опешил. Цзи Шэньюй решил, что старик действительно ничего не знал, но Лян Хэчэн вдруг расхохотался, прижимая руку к груди:

— Кто бы мог подумать, что ее определят как подлинную или подделку. Я считал, что даже слепой Чжан не сумеет распознать.

Цзи Шэньюй хотел спросить, кто такой слепой Чжан, но Лян Хэчэн неожиданно спросил:

— А как твоя селадоновая ваза?

— Позавчера подал заявку, директор Чжан до сих пор не посмотрел. Наверное, у него близорукость.

Ответил Дин Ханьбай. Молодой человек, только что отметивший двадцатилетие, проработал в Бюро по охране культурных реликвий уже больше полугода, любил опаздывать, но не особенно стремился уходить пораньше. Зарабатывал меньше, чем тратил. Подкладка на сиденье — атласная с гладкой вышивкой, подставка для кистей — квадратная, с рисунком «рыбья икра». Его привычная поза — согнув длинные ноги, опустив взгляд, размышляя, куда бы отправиться вечером развеяться.

Руководитель группы Ши знал, что Дин Ханьбай и директор Чжан не очень ладят, и сказал:

— Фуцзянь далеко, не поедешь — не страшно.

Дин Ханьбай кивнул, принимая утешение, но ничего не ответил. Он хотел поехать, не столько из любви к работе, сколько потому, что в Фуцзяни была партия морских артефактов, которые его очень интересовали — чисто из личного любопытства.

Как только наступило время уходить с работы, Дин Ханьбай схватил сумку и вышел, сел на велосипед с большой поперечиной, не торопясь, медленно поплелся домой. Летом дни длинные, каждый день, возвращаясь домой, он еще до ужина выслушивал ворчание матери, поэтому лучше было потратить время на оживленных улицах.

На полпути он свернул руль, вырулил на проспект Встречи Весны и прибавил скорость. Ветер раздувал рубашку, и он остановился только у входа в старый городской ресторан. Дин Ханьбай слез с велосипеда, купил порцию куриных крылышек в масле, повесил пакет на руль и, уезжая, медленно обернулся, взглянув на «Юй Сяоцзи» напротив.

Самый престижный старый магазин нефритовой резьбы в городе, который днем и ночью был пуст, и при этом у него было не одно, а целых три помещения.

Дин Ханьбай ехал домой, вдыхая аромат куриных крылышек. Заворачивая на улицу Шаэр, он заметил чей-то силуэт. Изящный и стройный, длинные волосы закрывали лопатки, прямые плечи и ноги, белая юбка в складку добавляла этому жаркому летнему дню прохлады.

Дин Ханьбай яростно зазвонил в звонок, подлетел прямо к девушке и заорал:

— Чья же это такая видная барышня?

Девушка обернулась и сделала вид, что хочет ударить его:

— Вечно ты без уважения! Я скажу твоей маме.

— Ой, да это же моя тетушка. — Одним из главных удовольствий в жизни Дин Ханьбая было подкалывать родственников матери по материнской линии. Например, его бабушка с дедушкой в преклонном возрасте родили еще одну дочь, а несколько лет назад они скончались, и эту тетю, которая была всего на три года старше его, взяла под опеку их семья. Она была для него как старшая сестра.

Цзян Цайвэй перешагнула через высокий порог, помогла ему взять сумку и спросила:

— Опять поехал в объезд покупать еду? Как дела в магазине?

Дин Ханьбай вкатил велосипед во двор:

— Да все так же. Я только одним глазком глянул.

У семьи Дин было наследное мастерство — резьба по нефриту и камню, единственная в городе такая техника. «Юй Сяоцзи» проработал несколько поколений, закрывался в трудные времена, после многих преобразований осталось три отделения. Предки установили правило: кто лучше владеет мастерством — тот и получает большую долю. Проще говоря, кто круче — тот и главный. Это делалось для того, чтобы мастерство только прогрессировало, а не регрессировало.

Сейчас самым крутым был отец Дин Ханьбая — Дин Яньшоу, а его дядя Дин Хоукан был немного слабее.

Дин Ханьбай был старшим сыном и внуком, еще не научившись ходить, он уже учился держать резец на коленях у отца. Талант рос вместе с его ростом, рост остановился, но он оставался прямым, не горбясь, талант достиг предела, и он напрочь забыл, как пишется слово «скромность». К тому же, в самом безрассудном юном возрасте Дин Ханьбай выбрал учебу за границей, но знаний набрал немного, а денег потратил кучу.

Он расстегивал пуговицы на рубашке, входя в дом. В комнате были повсюду улики его расточительства: белая фарфоровая тарелка для восьми драгоценностей, бронзовая курильница для ароматов с двумя ручками-драконами в виде восьми триграмм, на тумбочке у кровати стояла пара подвесных зеркал в медных позолоченных рамкх с живописными изображениями на шелке.

Переодевшись и умывшись, Дин Ханьбай пошел в большую гостиную переднего двора ужинать. Их род был в прошлом очень богат: большой дом, большой двор, в каждой комнате звенели и гремели груды нефритовых украшений, с серебряными долларами играли, а банки для масла, соли, соевого соуса и уксуса были из резного драконьего и фениксова материала.

Сейчас они жили в квартирах или особняках, но семья Дин по-прежнему селилась вместе, занимая тройной двор. Родители Дин Ханьбая и его тетя жили в переднем дворе, семья его дяди — в восточном, а в другом маленьком дворике жил один Дин Ханьбай. И Дин были такими непоседами: в приливе вдохновения они сносили стены, а когда остывали — возводили арочные ворота, сажали траву и цветы, не гнушались и резными балками с росписью.

Но в душе Дин Ханьбай презирал это. Какой бы большой и красивый ни был двор, он не сравнится с тем, что было несколько поколений назад. Чем больше суеты, тем больше заметен упадок, будто пытаются закрыть глаза на нисходящий тренд, изо всех сил создать видимость былого величия — на самом деле все это самообман.

Он хотел что-то изменить и понимал, что работа в Бюро по охране культурных реликвий не принесет пользы.

Гостиная была ярко освещена, на большом круглом столе уже стояло четыре холодных и три горячих блюда, на кухне продолжали хлопотать. Дин Хоукан сидел на своем месте, наливая себе рисовое вино — по маленькой стопке каждый день, в последнее время из-за жары пил только полстопки.

Дин Ханьбай подошел к двери кухни, принюхался и спросил:

— Мам, а мои куриные крылышки в масле?

Цзян Шулю мешала овощной суп в кастрюле и обернулась:

— Цайвэй, а его крылышки?

— Наверное, пережарились, я не заметила. — Цзян Цайвэй с наслаждением открыла крышку и выудила шесть почерневших крылышек. — Заработка не хватает даже на то, чтобы перекусить, а он все «Международный отель», «Чжуйфэнлоу», да «Ресторан западной кухни «Петр» — выбирает самое дорогое.

Дин Ханьбай забрал крылышки. Ему до смерти надоели эти две сестры с их болтовней. С восемнадцати лет его желание на день рождения каждый год было одним и тем же: чтобы Цзян Цайвэй поскорее вышла замуж.

Когда ужин был готов, обе семьи сели есть. Семья Дин Хоукана была из трех человек: два сына, Дин Эрхэ и Дин Кэюй, были двоюродными братьями Дин Ханьбая. Дин Ханьбай был единственным ребенком и часто доводил Дин Яньшоу до бессонницы.

— Кстати, дядя уже шестой день как уехал, верно?

Главное место пустовало — Дин Яньшоу уехал в Янчжоу на похороны умершего друга Цзи Фансюя. Но даже если он три дня сидел у тела, то уже должен был вернуться. Дин Ханьбай, грызя крылышко, усмехнулся и сказал:

— Мастер Цзи, наверное, уже похоронен. Мой папаша, небось, начал путешествовать по Янчжоу.

Цзян Шулю пригрозила ему взглядом:

— Какое путешествие? После похорон нужно утешить семью, посмотреть, нужна ли помощь Цзи Фансюю в чем-то.

Дин Ханьбай подхватил:

— А что там может быть? Разве у них в Янчжоу нет родственников и друзей? К тому же, по возрасту мастера Цзи, у него должны быть дети, ну, или ученики. А ученики на что? Пока жив — учатся мастерству и прислуживают, умрет — заботятся о родне. Если только у учеников нет совести.

Цзян Шулю не могла переспорить его и наложила ему полную чашку риса, чтобы заткнуть рот.

Вечером стало немного прохладнее, Дин Ханьбай заперся в мастерской с механизмами и начал уборку. Он никогда не занимался домашними делами — если стул падал, он его обходил, но не соизволял поднять. Но мастерская была исключением: он никому не позволял к ней прикасаться, сам убирал, обычно запирал двери и окна, а ключи носил с собой.

Цзян Цайвэй постоянно подшучивала, что там спрятаны десятки тысяч отличных материалов. Дин Кэюй однажды из любопытства проник туда, просто чтобы полюбоваться, но Дин Ханьбай вышвырнул его в пруд перед экраном, и тот в морозную зиму проболел простудой почти месяц.

Летняя лунная ночь, свет во дворе был мягким и прозрачным. Дин Ханьбай, покрытый потом, вышел из мастерской, держа в левой руке поднос из красного сандала, на котором лежал камень «Личжидун». Он помылся, сел в плетеное кресло, при свете луны и маленькой лампы начал резать. Самый маленький резец, он вел его по тонким линиям, похожим на редис. Резец не возвращался — это была работа, не терпящая ошибок.

Дин Ханьбай вырезал статуэтку Гуаньинь с жезлом желаний, размером с ладонь. Не успев проработать детали, он уже начал клевать носом. Зевнув, посмотрел на луну и с горькой усмешкой подумал: «Куда спешить? Все равно, даже если вырежу, не факт, что продам».

Он просто пошел спать.

В Бюро по охране культурных реликвий обычно было нечего делать. Дин Ханьбай пришел пораньше и как раз попал на прием заместителя директора городского музея. Они обсуждали отчетность по последней партии выставляемых реликвий и заодно уточняли время проверки со стороны бюро.

Как только руководитель музея ушел, появился Чжан Инь. Дин Ханьбай тут же вскочил с бодрым видом:

— Директор Чжан, у вас рубашка из хорошей ткани.

Чжан Инь выдавил улыбку:

— Я всю неделю хожу в этой рубашке.

Дин Ханьбай не выдержал и на одном комплименте:

— Вы же вроде как офисный работник, как же вы так не следите за собой?

Он прошел за ним в кабинет. Чжан Инь сел, и Дин Ханьбай тут же уселся напротив, всем своим видом показывая, что хочет что-то сказать и о чем-то попросить. Чжан Инь подвинул свою чашку вперед, принимая откровенную позу. Он прикинул: из всех сотрудников в этом кабинете только Дин Ханьбай, самый молодой, ни разу не заварил ему чай.

У Дин Ханьбая были деньги и характер, но не было чутья на лесть. Он посмотрел на чашку, от дна до краев, и с сожалением вздохнул:

— Рядовой товар, из универмага. Никуда не годится. Зайдите к нам в магазин, выберите себе чашку, я подарю.

Чжан Инь разозлился: мало того, что чай не заварил, так еще и его вещь критикует. Он откинулся на спинку кресла, нахмурился и спросил:

— Что у тебя за дело?

Дин Ханьбай приподнял стопку бумаг на столе и вытащил нижний лист:

— Я в понедельник подал заявку на командировку, а сегодня уже пятница.

— И что с того, что пятница? — Чжан Инь не взял лист, скрестил руки на подлокотниках, сцепив пальцы. — Не утверждаю. Я поеду с Лао Ши.

Дин Ханьбай сжал заявление:

— Руководителю группы Ши уже за пятьдесят, вы хотите, чтобы он тащился в такую даль? К тому же, эта поездка — осмотреть ту партию реликвий. Я в этом разбираюсь, я буду полезнее всех.

Чжан Инь скривил губы:

— Разбираешься или нет — решаю не ты. Не строй из себя знатока передо мной. Что бы там ни было, твоя семья всего лишь резчики по камню. Неужели ты считаешь себя своим в этом кругу?

К этому времени другие сотрудники уже подошли и все невольно заглядывали в кабинет. Те, кто переживал, беспокоились, что Дин Ханьбай навлечет на себя неприятности, а те, кто был равнодушен, просто смотрели шоу. Дин Ханьбай не обманул ожиданий и удовлетворил обе группы зрителей. Спокойно и невозмутимо он ответил:

— Считаю или нет — это я уже сказал. Разбираюсь я или нет — в любом случае больше, чем наш директор. А нашей семье не нужно переворачивать небо — даже если останется одна лавка «Юй Сяоцзи», мы все равно будем лидерами в этом деле.

— Камнерезы? — Дин Ханьбай откинулся на спинку стула, словно отдыхал в плетеном кресле во дворе. — Даже тот камень, который я испортил, тебе не по карману. А вот ты забавный: небось, решил, что раз стал директором бюро, то уже эксперт? Выйдешь из этого кабинета — кому ты сдался?

Дин Ханьбай несколькими фразами заткнул Чжан Иня, и его утренняя смиренная манера испарилась. С ним можно было о чем угодно договориться, но он не выносил, когда задевали мастерство и положение его семьи. Книжники — кислые и гордые, а он, человек с высоким мастерством и смелостью, был не просто горд, а еще и дерзок.

Чжан Инь вскипел от гнева, но из-за своего положения не мог выплеснуть его. Он давно уже смотрел на Дин Ханьбая косо, за эти полгода подкалывал его много раз, но ссора в открытую была впервые.

Дин Ханьбай прекрасно все понимал. Одна его подставка для кистей стоила как три года зарплаты Чжан Иня. Когда начальник бюро видел его, он сразу же спрашивал, нет ли чего нового в «Юй Сяоцзи». В общем-то, в этом не было ничего особенного, но Чжан Инь был мелочным и жадным, поэтому для него это имело значение.

Самое главное, что и Чжан Инь, и он сам интересовались древностями, а в кругу антикваров не было простаков. Те, кто знал мало, презирали новичков, а знатоки друг друга не признавали.

Выпустив пар, Дин Ханьбай лениво поднялся. Дойдя до двери, он остановился:

— Командировку не утвердили, а отпуск утвердите?

Чжан Инь не хотел его видеть:

— Проваливай отсюда!

Дин Ханьбай ушел. Если бы он сейчас вернулся домой, Цзян Шулю непременно бы его заворчала, поэтому лучше он поехал на рынок материалов. Рынок оживал с четверга, крупные оптовики и придирчивые покупатели — все были покупателями.

Перед каждым прилавком с нефритом покупатели торговались. Дин Ханьбай не взял с собой много денег, поэтому, прогулявшись, зашел в магазин древесины. Он хотел выбрать кусок сандалового дерева, чтобы вырезать на нем иероглифы. Продавец, увидев, что он молод и одет опрятно, не похож на искателя товара, не обратил на него внимания.

— Хозяин, это сандаловое дерево? — спросила стоявшая у прилавка женщина.

Продавец сказал:

— Настоящий мелколистный сандал. Посмотрите на текстуру. Я покажу вам образец, чтобы вы увидели золотые звезды.

Женщина немного разбиралась:

— Сейчас много поддельного мелколистного сандала, я не уверена.

— В нашем магазине гарантия подлинности, даже более настоящая, чем в «Юй Сяоцзи». — Продавец листал образцы. — Сестра, вы выбираете материал для бус или для чего-то еще? Сейчас модно делать бусы и браслеты из мелколистного сандала.

Женщина тут же забыла про подделку:

— Я хочу отнести в «Юй Сяоцзи», чтобы сделали бусы. Готовые слишком дорогие, я куплю материал сама — дешевле.

Дин Ханьбай хотел спокойно посмотреть, но продавец то и дело задевал его за живое. Он облокотился на прилавок, засунув руки в карманы, и открыто слушал. Продавец сказал:

— Конечно, мой материал лучше, чем в «Юй Сяоцзи». Честно говоря, в «Юй Сяоцзи» все ужасно дорого, кто знает, настоящее ли оно.

Дин Ханьбай вставил спокойно:

— Это лучше, чем когда вы выдаете кровавое сандаловое дерево за мелколистный сандал и морочите людям голову.

Он сказал женщине:

— В «Юй Сяоцзи» агат — это агат, сандал — это сандал. Можете объехать весь Тихий океан, чтобы проверить — не ошибетесь. И хотя дорого, но, учитывая рынок, бусы из сандала поднимутся в цене, так что вы еще и заработаете.

Сказав это, Дин Ханьбай ушел, смывшись до того, как продавец успел разозлиться.

На самом деле «Юй Сяоцзи» действительно был силен, иначе те люди не стали бы принижать его, чтобы поднять свою цену. Но почему из всеобщего фаворита он превратился в объект для критики? В конечном счете, бизнес пошел хуже, магазины сокращались. Репутация, накапливавшаяся почти сто лет, исчезла за год-другой.

Но больше всего Дин Ханьбая возмущало то, что «Юй Сяоцзи» пришел в упадок не из-за плохого качества товара, а из-за стремительного развития этого ремесла в последние годы. В этот круг пришло много людей, появилось много неликвидного материала, а когда много — неизбежно появляется хлам. Но «Юй Сяоцзи» не желал снижать планку, и остался одиноким на вершине.

У него пропало настроение, он выбрал кусок дерева и отправился домой.

Выходные всегда были шумными. Все братья были в сборе, приехал и младший брат от матери Цзян Тинэнь. Все были мальчишками лет семнадцати-восемнадцати, любили моду и новинки, но, прослышав, что сегодня Дин Яньшоу прилетает самолетом, пришлось сидеть дома и делать вид, что усердно учатся.

Дин Ханьбай вырезал иероглифы за письменным столом. Под обработанным куском дерева лежал слой рисовой бумаги. Он написал иероглифы кистью, затем приготовился резать. Три брата обступили его с двух сторон, заслонив свет. Он с досадой поднял голову:

— В зоопарк пришли, на обезьян поглазеть?

Дин Эрхэ, ровесник, поторопил:

— Не тяни, хватит уже, обезьяна на тебя смотрит, ладно?

Дин Ханьбай взял резец. Угол запястья не менялся, работали только пальцы, прилагая усилие и поворачивая. Горизонтальные, вертикальные, откидные, крюки — все одним махом. Точки — это точки, крюки — это крюки. Следы глубокие, скорость ровная. Вырезав три иероглифа, он просто сдул стружку, обдав ею лица троих.

Цзян Тинэнь недовольно сказал:

— Старший брат, ты так быстро делаешь, мы не научимся.

Дин Ханьбай покосился на маленький столик с арбузом:

— Сходи на кухню, принеси тарелку льда, я хочу охладить арбуз.

Цзи Шэньюй взял [вещь], и с открытым видом сказал:

— Нравится. Изящно.

Дин Ханьбай нашел это забавным: даже если ругаешься, то выбираешь что-то красивое — довольно утонченно, это ему по душе.

Поев, они пораньше вышли. Рюкзак все еще висел на руле. Дин Ханьбай нажал на звонок и отъехал на несколько метров. Он мог бы, подняв руку, ухватиться за свисающие у дороги ветви ивы, сломать одну ногтем и, вытянув руку назад, беспорядочно хлестнуть. Цзи Шэньюй не мог увернуться, да и ветки ивы, касаясь тела, вызывали зуд, поэтому он ухватился за другой конец, чтобы Дин Ханьбай не проказничал.

Дин Ханьбай левой рукой держал руль, а правой тянул и дергал, не зная, как поступить. Тогда он, как змея, поедающая бобы, стал ногтем перехватывать ветку, продвигаясь по сантиметру, дюйм за дюймом атакуя, приближаясь все ближе, пока внезапно не задел кончики пальцев Цзи Шэньюя.

Молниеносный удар — тыльная сторона ладони Дин Ханьбая получила шлепок.

Ветка ивы упала, попала в подшипник колеса, претерпела там издевательства, а упав на землю, была сдута ветром — судьба везде была неблагоприятной. Эта шалость Дин Ханьбая не имела смысла, а закончившись, вызвала неловкость. Он опустил голову, увидел иероглифы на перекладине и нарочно вздохнул:

— Сила такая, что, когда вырезал, наверное, сильно меня ненавидел.

Цзи Шэньюй молчал. С самого выхода и до этого момента он запоминал каждую улицу, которую они проезжали, и заметные ориентиры на перекрестках. В кармане у него была ручка, время от времени он доставал ее и рисовал линию на ладони. К тому времени, как они добрались до Школы №6, на ладони у него сложилась карта размером с ладонь.

http://bllate.org/book/19144/1880237