Готовый перевод Broken Jade, Cast Pearl / Разбитый нефрит и жемчуг: Глава 28

Дин Кэюй, упершись одной ногой в землю, беззаботно пообещал:

— Я освобождаюсь в шесть тридцать, в сорок пять буду на месте, посидишь в классе, попишешь уроки, пока я не подойду.

Однако Цзи Шэньюй, закинув за спину ранец, ответил:

— Не нужно, я уже запомнил дорогу.

Дин Кэюй, похоже, не поверил:

— Путь-то неблизкий, ты точно всё запомнил?

— Угу, — с уверенностью произвёл Цзи Шэньюй. — Я знаю, что ты не хочешь меня возить. Это была последняя поездка, больше беспокоиться не придётся.

Он думал об этом с самого утра: поскорее запомнить дорогу, чтобы больше никого не утруждать. Если бы вчера Дин Кэюй не забыл, он бы выучил дорогу ещё вчера вечером. Но Дин Кэюй, казалось, не сразу сообразил: он крепко сжал руль велосипеда, помолчал пару мгновений, а затем, не сказав ни слова, развернулся и уехал.

Дин Кэюй отправился на работу. Стоило ему заметить кого-то на пути, как он яростно принимался трезвонить в звонок, обгоняя всех и вся. Когда он добрался до Бюро по охране культурных реликвий, в кабинете еще никого не было. Он в одиночестве сидел за своим столом, отрешенно разглядывая бледно-зелёный лак на ногтях.

Больше не нужно возить Цзи Шэньюй — это, без сомнения, радостное и долгожданное событие, но он оказался в роли проигравшего, словно от него избавились. Хотя нет, скорее, это походило на увольнение по инициативе самого Цзи Шэньюй.

А ведь Цзи Шэньюй еще и выцарапал на его велосипеде ругательство «паршивая черепаха», и этот должок остался невыясненным.

Дин Кэюй впервые в жизни чувствовал себя настолько ущемлённым. И подумать только — вчера он, охваченный приступом внезапной совести, полвечера мучился угрызениями совести и даже не успел толком полюбоваться той горсткой поврежденных древностей.

— Какая хрень, — тихо выругался он, без прежнего задора, уныло и недовольно.

А затем повысил голос, вложив в него изрядную долю возмущения:

— Да пошёл ты, не собираюсь я с тобой возиться! Посмотрим, сколько баллов ты наберёшь на финальных экзаменах!

На самом деле, помимо Дина Кэюя, все остальные домашние тоже сгорали от любопытства. Хотя их основные специальности уже были определены, учились все братья неплохо, отставал лишь вечно ищущий развлечений Цзян Тинэнь.

Цзи Шэньюй ещё не знал, что его оценки вызывают у стольких людей праздный интерес, и просто сосредоточенно и усердно учился, не отвлекаясь ни на что. К тому же, заводить друзей в его планы не входило, а в напряжённой атмосфере приближающихся экзаменов он мог целый день провести в одиночестве и тишине, не издав ни звука.

После уроков староста неожиданно подошёл к нему:

— На следующей неделе, в дни экзаменов, твоя очередь дежурить по уборке.

Цзи Шэньюй согласился и решил остаться прибраться прямо сегодня, чтобы потом не суетиться понапрасну. Он помог подмести класс и протереть парты, и когда наконец вышел, у школы почти никого не осталось. У школьных ворот, разумеется, не было и следа Дина Кэюя — ему не пришлось ждать, а тот был избавлен от лишних хлопот.

Цзи Шэньюй пошёл пешком вдоль улицы, остановился у автобусной остановки, задрал голову, разглядывая расписание, и тут же подоспел нужный автобус. Мысленно повторяя название своей остановки, он запрыгнул внутрь. Дорога оказалась действительно долгой: к концу пути салон почти опустел, он вышел на станции Чиванфу и оттуда должен был пройти ещё несколько сотен метров пешком.

Лёгкий весенний ветерок колыхал ивы. Цзи Шэньюй подпрыгнул, ухватился за свисающую ветку, с хрустом надломил её и побрел обратно, размахивая импровизированным хлыстом. За всё время с момента отъезда из Янчжоу он впервые почувствовал себя абсолютно свободным: шёл то по левой стороне дороги, то по правой, пинал мелкие камешки или тихонько напевал песенку. Никаких наблюдательных старших, никаких насмешек недолюбливающих его соучеников — лишь бескрайнее небо и живое, раскалённое солнце на закате.

— Учитель… — тихо пробормотал Цзи Шэньюй. — Старик Цзи, я, кажется, внезапно забыл, как ты выглядишь.

Он побежал трусцой:

— Ты уж береги матушку, а обо мне не беспокойся!

Дурная дюжина шагов позади, катя перед собой велосипед, не спеша шёл Дин Кэюй, наблюдая, как Цзи Шэньюй скрывается за углом. Сославшись на то, что пришёл вовремя, он ушёл с работы на четверть часа раньше. Когда Цзи Шэньюй, мешкая, выбирался из школы, Дин Кэюй уже успел опустошить три бутылки газировки в лавке у ворот, а затем на всех парах крутил педали вслед автобусу, и перевёл дыхание лишь тогда, когда Цзи Шэньюй вышел на своей остановке.

Его терзали и опасения, что маленький южанин заблудится, и нежелание показываться на глаза после того, как его «уволили», поэтому пришлось молча тащиться за ним всю дорогу. Но эта живая и беззаботная фигурка впереди почему-то порядком его раздражала. Что это еще за фокусы? Неужели ему так радостно от того, что не нужно больше видеть его лицо?

Вернувшись домой, Дин Кэюй ходил с перекошенным от злости лицом, даже ужинать не стал — сразу разложил ту самую партию осколков, поднятых со дна моря, и принялся за изучение. Рядом лежал блокнот, исписанный убористым почерком почти на три страницы экспертных заметок, а он даже не заметил, как испачкал грязью белую рубашку.

Войдя во внутренний дворик, Цзи Шэньюй заметно замер. Зная, что Дин Кэюй вряд ли станет с умилением возиться со всяким хламом, он всё же не удержался и подошёл поближе, чтобы взглянуть, а затем не преминул спросить:

— Старший брат, что это?

Дин Кэюй осторожно взял один из глиняных черепков, сделав вид, что не расслышал. Всё его внимание было приковано к творениям, проведшим в морской пучине долгие века, а вовсе не к живому человеку, стоявшему перед ним.

Цзи Шэньюй неуверенно переспросил:

— Похоже на артефакты, поднятые со дна моря. Настоящие или подделка?

Тут Дин Кэюй наконец поднял глаза:

— Ты что, разбираешься в древностях?

— Я читал об этом в книгах, — ответил Цзи Шэньюй. — В той самой книге «Как горы и моря».

Лучше бы он об этом не вспоминал: стоило упомянуть книгу, в которой ему отказали, как Дин Кэюй снова разъярился. Он молча сгреб все вещи в охапку и ушел в кабинет. Цзи Шэньюй, не успевший толком всё рассмотреть, подошел к окну кабинета и украдкой покосился туда, заглядывая в комнату — его взгляд так и манила та куча «рухляди».

Он подумал: неужели Дин Кэюй увлекается антиквариатом и древностями? Впрочем, чего еще ждать от избалованного мажора — спустит любые деньги на то, что взбредет в голову.

И тут же подумал: что это он так усердно строчит? Неужели действительно способен разобраться в тонкостях?

Голова Цзи Шэньюй склонилась набок, а взгляд невольно сместился на сильные, узловатые пальцы Дина Кэюя. Рука выглядела мощной, перо в его пальцах то замирало, то вновь принималось скользить по бумаге, заполняя страницу за страницей. Выступающие на тыльной стороне ладони вены казались донельзя живыми, переплетаемыми и полными скрытой энергии.

Дин Кэюй ведь уже хватал его за запястье, сжимал его ладонь — воспоминания об этом внезапно всплыли в памяти.

Перо перестало покачиваться. Дин Кэюй отложил его, взял донышко какой-то чаши и попытался счистить минеральный налет, чтобы разглядеть клеймо, но только испачкал руки. Цзи Шэньюй во все глаза наблюдал, как тот хмурит брови, а затем еще и морщит свой прямой, словно горный пик, нос. Про себя он отметил, что с такой физиономией связываться не стоит — даже природная красота не способна смягчить его въедливый нрав.

Постояв так некоторое время и толком не разглядев древности, он зато досконально изучил лицо и руки Дина Кэюя, после чего наконец вернулся в свою комнату при свете ламп доучивать уроки.

Их разделяла лишь тонкая стена, каждый склонился над своим столом. Чуть за десять в переднем дворе погас свет, к одиннадцати погрузился во тьму и восточный флигель — лишь в их маленьком дворике всё ещё горел огонь. Когда пробила полночь, в мастерской неожиданно зазвенел недочищенный старинный западный маятник — заскрежетал и резко умолк.

Цзи Шэньюй захлопнул книгу, достал гладкий нефритовый камень и принялся вырезать узор, одновременно повторяя параграф вслух. Закончив, убрал инструменты — завтра можно будет продолжить. Направляясь в ванную, он заметил, что в кабинете всё еще горит свет; когда же вернулся — свет уже погас, а Дин Кэюй сидел прямо на крыльце.

Подойдя ближе, он спросил:

— Старший брат, ты чего здесь сидишь?

Дин Кэюй зевнул:

— А сам как думаешь? Жду, когда можно будет помыться.

На рубашке у того красовались целые грязевые пятна, к которым вполне могли прилипнуть и остатки каких-нибудь насекомых. Цзи Шэньюй понятия не имел, какая живность и какая грязь водилась на тех древних черепках, но сомневался, что это можно назвать чистым. Отодвинувшись чуть подальше, он наставительно произнес:

— Тогда не бросай эту одежду в корзину для белья.

Уловив в его голосе брезгливость, Дин Кэюй хмыкнул:

— И не собирался. Сейчас прямо тебе на кровать закину.

На этом их сухой, лишённый любезностей диалог завершился, и Цзи Шэньюй ушёл в спальню. С тех пор как тяжело заболел Цзи Фансюй, он толком не спал; как бы сильно ни уставал, ему требовалось немало времени, чтобы забыться сном. Пролежав добрую половину часа на спине и так и не дождавшись сновидений, он почувствовал, как в животе образовалась неприятная пустота.

Цзи Шэньюй поднялся, чтобы перекусить таосу, предусмотрительно подставив ладонь под крошки, чтобы не пропало ни крохи.

Чья-то тень скользнула ближе, остановилась за дверью, толкнула её — и вот призрак материализовался. Дин Кэюй с предельно суровым выражением лица шагнул внутрь, чувствуя себя в чужой комнате полным хозяином:

— Жутко проголодался, дай-ка мне одну.

Ужин он пропустил, задолго до этого оставшись с пустым желудком, и, не дожидаясь разрешения Цзи Шэньюй, схватил печенье.

— Гадость какая, — надкусив, тут же сплюнул он. Умереть с голоду он, конечно, не боялся, но и издеваться над собственным ртом и желудком не собирался. — Отсырело, совсем не хрустит.

Цзи Шэньюй обеспокоенно запротестовал:

— Это мне младшая тетушка подарила! — Он берёг это угощение и старался не съедать лишнего.

Дин Кэюй остался в полном недоумении и истолковал всё по-своему: неужели жалко поделиться коробкой какой-то выпечки? В конце концов, в Янчжоу должно быть полно всяких сладостей, чего устраивать такую жадность. Вспомнив, что парень — внебрачный сын, да к тому же ненавидимый законной женой Цзи Фансюя, он заключил:

— Наверняка сроду ничего слаще морковки не ел.

Услышав это, Цзи Шэньюй тут же парировал:

— Сегодня вечером матушка купила тушёную курицу из Цзюмаочжай, это по-твоему тоже не еда?

Дин Кэюй ответил:

— Старинная лавка с вековой репутацией, они вечно совершенствуют рецепт, разумеется, это отличная еда.

Цзи Шэньюй отряхнул руки:

— И после этого ты говоришь, что пробовал что-то особенное? Да то же самое на вкус.

Две минуты спустя в кухне переднего двора загорелся свет. Дин Кэюй и Цзи Шэньюй, оба упрямые и не желающие уступать друг другу, решили выяснить отношения до конца. Цзи Шэньюй не смел повышать голос, опасаясь разбудить остальных членов семьи криками с Дин Кэюем, поэтому он просто молча оттолкнул того в сторону, достал из холодильника оставшуюся половину тушёной курицы.

Дин Кэюй поинтересовался:

— Ты что удумал?

Не удостоив его ответом, Цзи Шэньюй выпотрошил марлевый мешочек со специями, засунул туда разорванную на куски курицу, добавил побег зелёного лука и ложку сычуаньского перца. Бросив узелок в холодную воду, он дождался кипения, закинул горсть тонкой лапши, а когда она сварилась, добавил туда же нежный капустный листик.

Ароматный куриный суп с лапшой был готов. Дин Кэюй замер, ослеплённый поднимающимся от миски паром, а сделав первый же глоток, почувствовал, как его лицо окончательно смягчилось. Ни капли лишнего масла или соли — весь вкус держался исключительно на тушёной курице, дополненной ароматом лука и лёгким онемевающим покалыванием сычуаньского перца. Он уплетал за обе щеки вовсе не потому, что забыл про манеры, а просто потому, что физически не мог оторваться.

Цзи Шэньюй выловил марлевый мешочек:

— Курица была готовая, но вкус уже не тот, да и мясо после повторной варки жестковато.

Голод немного отступил, и Дин Кэюй бросил:

— Тогда выбрось.

Цзи Шэньюй швырнул мешочек в мусорное ведро и, подняв глаза, встретился взглядом с Дином Кэюем. Внезапно ему расхотелось продолжать эту пикировку.

— Старший брат, — уставившись на ободок своей миски, тихо произнес он, — я тоже хочу есть.

Дин Кэюй подцепил палочками тот самый сочный капустный листик:

— Открой рот.

Ощутив во рту горячую пищу, Цзи Шэньюй блаженно прищурился, а когда открыл глаза снова, Дин Кэюй уже подчистую умял и лапшу, и бульон. Ночь стояла глубокая, а сытый желудок тотчас нагнал двойную порцию усталости.

— На автобус придется выходить рано, — пробормотал Дин Кэюй.

Цзи Шэньюй это знал.

— А ты сможешь встать? — продолжил допрос Дин Кэюй.

Цзи Шэньюй этого не знал.

— Или мне снова тебя отвозить? — в третий раз выдал Дин Кэюй.

Но раз человека уже привезли сюда, было бы глупо выгонять его обратно.

В большой гостиной прямо напротив входа стояла пара кресел, левую половину занимал диван с телевизором, а правую — большой обеденный круглый стол. Назвавший всё своими именами Дин Кэюй развалился на диване, закинув ногу на ногу, и уставился в телевизор.

Будучи здесь заводилой с предельно чёткой позицией, он задал тон, которому незамедлительно последовали остальные трое братьев. Дин Эрхэ под первым попавшимся предлогом испарился в восточный флигель, Дин Кэюй замер за спинкой дивана, разделяя его досуг, а юный Цзян Тинэнь, не умевший усидеть на месте, то выбегал на улицу, то вновь вихрем влетало обратно.

И ни один из них не удостоил Цзи Шэньюя взглядом.

Ступая по густому ковру, Цзи Шэньюй чувствовал себя не в своей тарелке, спина покрывалась испариной. Впервые попав на север, он наивно полагал, что здешнее лето будет прохладным, но никак не ожидал такой же духоты.

Одиноко застыв столбом и не смея шелохнуться, он отчётливо чувствовал себя нежеланным гостем, отчего пот градом катился по лицу.

Дин Яньшоу и Цзян Шулю всегда жили в согласии, а после недельной разлуки им было о чём поговорить, так что они настолько увлеклись друг другом, что попросту забыли о присутствии гостя, стоявшего ни живого ни мертвого.

Пока из прихожей пулей не влетел Цзян Тинэнь, завопив на весь дом:

— Дядя! Эти огромные ящики у входа — неужели всё ваше?

Цзи Шэньюй отреагировал быстрее всех: он бросил взгляд на Цзян Тинэня, а затем перевёл его на Дина Яньшоу. Тот качнул раскрытой ладонью в его сторону и обронил:

— Всё это вещи Шэньюя, вы, парни крепкие, помогите-ка их перетащить.

Цзян Шулю нерешительно протянула:

— Куда же их...

Правый глаз Дина Кэюя нервно дёрнулся дважды, когда он услышал распоряжение отца:

— Перенесите во двор к Ханбаю, поселите его в комнате рядом с главной.

По дому прокатилась волна злорадных смешков. Дин Кэюй отвесил подзатыльник Дин Кэюю, мысленно собираясь запротестовать, но во дворе действительно пустовали лишь те две комнаты. Поднявшись с дивана, он шаг за шагом прошел через всю комнату и остановился прямо перед Цзи Шэньюй, выдав с обречённым отвращением:

— Пойдём, пятый младший братец.

Цзи Шэньюй, с каплями пота на висках, послушно последовал за ним из дома, тяжело дыша от волнения. Его тяжёлые дорожные сундуки так и стояли у самого входа в дом, запертые на замки, что вызывало у остальных ещё большее недовольство.

Дин Кэюй подбоченился:

— Даже знатные девицы на выданье не тащат с собой столько добра.

Дин Кэюй поддел один из ящиков мыском туфли, и Цзи Шэньюй невольно вскрикнул:

— Не трогай!

Трое братьев слегка опешили, разом уставившись на него. Дин Кэюй сунул руки в карманы брюк и невозмутимо замер на месте:

— Только мне не трогать? Думаю, никому не стоит прикасаться. Тащи сам раз такой умный.

Цзи Шэньюй тут же принёс извинения за свой излишне резкий тон:

— Вещи внутри хрупкие, я испугался за них. Старший брат, не сердись.

Обижать того, кто извиняется с улыбкой, не принято, однако хмурый и озабоченный вид Цзи Шэньюй не позволил Дину Кэюю сразу выплеснуть раздражение. Решив, что демонстрации превосходства с него хватит, он велел Дин Кэюю и Цзян Тинэню взять один сундучок, а сам вместе с Цзи Шэньюем поволок второй, и в два захода они перетащили всё имущество в маленький дворик.

Уединённый дворик, где жил Дин Кэюй, утопал в зелени. Возле возведённой сзади серой стены была прорублена круглая арка-проход. В северном крыле располагалось три комнаты: две спальни и кабинет; в южном — две объединённые комнаты, где хранились материалы и станки. Хотя помещений хватало, простором они не отличались, и три массивных сундука намертво загромодили весь проход у двери.

Цзян Тинэнь, вытирая пот со лба, простонал:

— И куда мы их засунем при таких габаритах?

Цзи Шэньюй заглянул внутрь:

— А если вплотную к стене?

— Не пойдёт, — Дин Кэюй отряхнул штанину от пыли. — Ты будешь здесь жить, но это вовсе не значит, что всё вокруг принадлежит тебе. Три сундука загромоздят комнату до безобразия. Открывай, разбирай: что оставить — оставляй, остальное на выброс, не хватало ещё разводить здесь помойку из рухляди.

То ли от жары, то ли от злости лицо Цзи Шэньюя покраснело:

— У меня нет никакой рухляди, всё это мне нужно.

Дин Кэюй, сам выросший в изнеженности, терпеть не мог, когда ему перечили:

— Ты с кем это споришь, мелкий южанин? — бросил он и, отказавшись помогать дальше, умылся и зашагал прочь. Дин Кэюй с Цзян Тинэнем, верные пёсики при хозяине, поспешили следом до самого выхода из двора.

На ходу Дин Кэюй нарочито громко бросил:

— Позовите второго, мы с братьями идем в Чжуйфэнлоу на обед!

Дин Кэюй радостно воскликнул:

— Старший брат, я так соскучился по их кальмарам в супе!

— Каких ещё кальмаров, — обернувшись на пороге, Дин Кэюй бросил взгляд на дверь комнаты. — Сегодня едим рис по-янчжоуски!

Полуденный зной поднимался от земли волнами. Цзи Шэньюй, оставшись один у порога с тремя огромными деревянными сундуками, растерянно замер на ступеньках. Разве он мог просто войти внутрь? Без разрешения Дина Кэюя он не смел и шагу ступить: а вдруг он сдвинет стул или заденет чашку, и тогда по возвращении Дин Кэюй устроит скандал?

Со времен смертельной болезни наставника он безвылазно ухаживал за ним, а перед этим суетился с похоронами — почти не ел и не спал. Одно потрясение сменяло другое, затем долгая дорога сюда вместе с Дином Яньшоу, полная тревог... Ни пристанища, ни душевного покоя в совершенно незнакомом городе. Стоя сейчас под палящим солнцем, он не смел никуда пойти, боялся лишний раз о чем-то спросить, чтобы не стать обузой, и от накатывающей волны истощения и тревоги чуть не сорвался со ступенек.

Цзян Цайвэй застала его именно в таком виде — потерянным, с раскрасневшимся лицом и пропитанными насквозь потом прядями волос.

Быстро подойдя, она промокнула его лоб платком и заговорила:

— Я тетушка Ханбая. Зять уже несколько дней был в разъездах, только сегодня заглянул в лавку, а моя сестра ушла покупать тебе новые постельные принадлежности и вещи. Ты почему здесь стоишь как вкопанный?

Появление Цзян Цайвэй оказалось как нельзя кстати, и Цзи Шэньюй с благодарной улыбкой ответил:

— Тетушка, меня зовут Цзи Шэньюй.

— Я знаю, какое чудесное имя. Наверное, твой наставник придумал? — она мягко подтолкнула его внутрь. — Те парни небось успели показать тебе зубки? Не бери в голову. У моего зятя очень высокие требования к ученикам, сколько детей из уважаемых семей просилось в ученики — всем отказал. Про Ханбая и говорить нечего, а остальные хоть и любят пошалить, но тоже парни не промах. Вот они и бесятся оттого, что тебя приняли без долгих разговоров да еще привезли из такой дали, из самого Янчжоу.

Цзи Шэньюй поспешно заверил:

— Я не опозорю учителя Дина, я неплохо умею работать руками.

Он хотел добавить, что и сам кое на что способен, но постеснялся.

Цзян Цайвэй рассмеялась:

— Сначала поешь, потом помоешься и как следует выспишься, а разберешь всё уже вечером, когда спадет жара.

В его дорожной сумке лежало немного одежды — наряды были скромными, но сшитыми с невероятным изяществом, что неизменно наводило на мысль о былом достатке и нынешней неустроенности. Выйдя из ванной, он какое-то время сидел на краю кровати, глядя в одну точку, и лишь дождавшись, пока полностью высохнут волосы, лёг под одеяло — боялся намочить подушку и дать Дину Кэюю повод для очередной насмешки.

На прикроватной тумбочке лежала книга «Война и мир». Он полистал её немного, а когда начало клонить ко сну, аккуратно вернул фолиант на прежнее место, создавая видимость, будто к нему вообще не прикасались. Спать вольготно он тоже не смел — вытянувшись вдоль края постели, лежал на спине, не ворочаясь и не раскидывая ног, выглядя куда спокойнее, чем покойный Цзи Фансюй.

Он вовсе не боялся Дина Кэюя — он просто прекрасно знал, какими манерами должен обладать человек, живущий на чужом попечении.

А Дин Кэюй давно уже выбросил Цзи Шэньюя из головы: пообедав с младшими, они отправились в кино, после чего катались по городу и вернулись лишь с наступлением сумерек.

Шагнув во двор, он наконец вспомнил о появлении нового жильца. Крадучись ступая за зарослями бамбука, он бросил взгляд на крыльцо — три массивных сундука по-прежнему стояли на прежнем месте. Широким шагом пересек двор, бесшумно нырнул в спальню и с видом инспектора принялся изучать каждый угол.

Цзи Шэньюй в испуге подорвался с постели — в руках он всё еще держал «Войну и мир». Истощённый до предела, он проспал до самого вечера, а поскольку страстно любил чтение, то, раскрыв книгу на интересном месте, зачитался главу за главой, совершенно потеряв счёт времени.

Дин Кэюй подошел к самому изножью кровати:

— Надеюсь, ты не затерял мою закладку?

Цзи Шэньюй в панике заворочался, листая страницы в поисках картонки, но никаких закладок там не было. В ужасе оглядывая постель и пол, он залепетал:

— Я не видел никакой закладки... А как она выглядит?

— Золотая пластинка с прорезным узором, в виде облачка, — с нажимом ответил Дин Кэюй. — Чистое золото.

Наклонившись, Цзи Шэньюй заглянул под кровать, но и там ничего не нашлось. Книга в его руках мгновенно стала раскалённой, однако растерянность длилась недолго: бросив томик, он выбежал во двор. Достав ключи, он отпер один из сундуков, достал оттуда свёрток и, развернув слои старой одежды и газет, извлек наружу россыпь мелких нефритовых вещиц.

Дин Кэюй, наблюдавший за ним издалека, с удивлением бросил:

— Ты что удумал?

Цзи Шэньюй с горящими глазами произнес:

— Я возмещу тебе убыток.

Покопавшись в необработанных нефритовых заготовках, он извлёк из глубин сундука маленькую деревянную шкатулку, прикрыл её крышку ладонью и, зажав что-то в кулаке, решительно зашагал обратно.

Теперь Дин Кэюй понял истинную причину прежней бережливости Цзи Шэньюя — в сундуках действительно хранились сокровища, неудивительно, что он так трясся над ними.

Подойдя вплотную, Цзи Шэньюй разжал кулак: на ладони лежала серёжка. Платина, инкрустированная жадеитом — безупречное качество и тончайшая работа. Подняв украшение повыше, он задал риторический вопрос:

— Тебе подойдёт?

— М-м? Это мне?

— Угу, учитель оставил это для моей будущей жены.

Цзи Шэньюй никогда не задумывался о столь далёких вещах, но Дин Яньшоу однажды обмолвился, что отныне он не просто ученик, а названный сын. Раз уж этот дом должен стать его новым очагом, он никак не мог позволить себе в первый же день остаться должником Дина Кэюя и портить отношения с родней.

Он в глаза не видел никакой золотой закладки, но, судя по обстановке в доме, вещь явно была баснословно дорогой, так что ему оставалось расплачиваться лишь собственными ценностями.

Дин Кэюй замер с серёжкой в пальцах, чувствуя себя крайне неловко. Книга эта его ничуть не интересовала, а золотая закладка давным-давно лежала себе в кабинете — он брякнул это чисто ради шутки, кто же знал, что парень воспримет всё всерьёз.

— На кой чёрт мужику серёжка?

— Для будущей жены.

— И что, жене положена только одна? А где вторая?

Цзи Шэньюй снова сжал кулак:

— Одна золотая закладка в обмен на две платиновые серёжки с жадеитом... А вы, северяне, неплохо умеете поживиться за чужой счёт.

Дин Кэюй даже переспросил от неожиданности:

— Это кто здесь поживился за чужой счёт?

Цзи Шэньюй не остался в долгу:

— А как ты меня назвал? Мелкий южанин?

— ...

Этой ночью Дин Кэюй страдал от бессонницы, коря себя за излишнюю мягкотелость. В любой другой ситуации он бы мигом нашёлся, что ответить, загнав оппонента в тупик, но с Цзи Шэньюем всё обстояло иначе — тот никогда не лез на рожон, а упрямился с таким видом, будто и впрямь отстаивает справедливость.

Главное же заключалось в том, что брать чужое было стыдно. Ворочаясь с боку на бок, он уставился на ночник: серёжка была аккуратно зацеплена за шёлковую кисточку абажура, и зеленоватый блеск жадеита в мягком свете лампы делал тончайшую ювелирную работу ещё более заметной.

http://bllate.org/book/19144/1880238