Готовый перевод The Beautiful Beauty / Прекрасная красавица: Глава 23

Глава 23

(22) Сорок тысяч

Процессия на повозках добралась до места, называемого Пятью Излучинами, а дальше начиналась лишь извилистая горная тропа, по которой можно было пройти только пешком, поэтому здесь остановились на короткий привал. Юноши, разумеется, не боялись тягот пути, но несколько знатных барышень не выносили лишений: они велели служанкам расстелить на ровной площадке шерстяные ковры, разложить разнообразные закуски к чаю и остались здесь любоваться видами.

Пять Излучин и впрямь были чудесным местом: прозрачный ручей вился в горном ущелье, словно играющий дракон, делая пять поворотов, и в каждой излучине громоздились острые скалы и торчали отвесные утёсы, выглядевшие чрезвычайно опасно. Но среди этих величественных каменных громад буйно вились дикие розы, и как раз сейчас они цвели: при беглом взгляде казалось, будто горы укрыты толстым розовым ковром, ветерок шелестел, и в воздухе кружился пёстрый дождь лепестков, сопровождаемый пьянящим густым ароматом, — красота, сочетавшая в себе и силу, и нежность.

Несколько барышень ещё стояли на оглоблях повозок, но, увидев летящие навстречу розовые лепестки, уже принялись ахать, твердя, что поездка не была напрасной.

Нравы императорской династии Великая Мин были открытыми: юноши и девушки могли путешествовать вместе, если их сопровождали слуги, но, чтобы избежать пересудов, всё же не смели приближаться друг к другу и занимали отдельные полянки для бесед. Ю Шу подвели к Ван Тянью и велели сочинить стихотворение об этих прекрасных видах. Ю Шу пропустил слова мимо ушей, не притронулся и к изысканным пирожным, принесённым этими людьми, а достал из-за пазухи два остывших паровых хлебца и принялся мелко откусывать от них.

Приглашённые были близкими друзьями Ван Тянью, вернее сказать — его прихвостнями, и потому нашлись те, кто, желая угодить Ван Тянью, принялся открыто насмехаться над Ю Шу. Ван Тянью, однако, тут же вспылил и в речах своих всячески защищал юношу.

— Прошлый раз, когда я в гневе ушёл, это была моя вина. Разве я не знал, что за небом есть небо, а за человеком — человек? Наша Великая Мин процветает, и, естественно, таланты рождаются один за другим. Это ведь благо, просто я зациклился на своём. Посему сегодня я в наказание себе выпью три чаши и приношу тебе извинения.

Он взял поднесённый слугой кубок и приподнял его в сторону юноши.

«Сначала напоить меня допьяна, потом вести в горы, а после свалить всё на то, что я сам оступился и упал в пропасть. Хорош расчёт». Ю Шу всё прекрасно понимал, но не боялся и молча поднял кубок, осушая его за кубком.

— Хорошо! Молодец! Ещё!

И впрямь, несколько прихвостней рядом начали подливать.

Духовная сила Ю Шу была велика: хотя он и не мог выпускать её наружу, она позволяла мозгу сохранять ясность при любых обстоятельствах. Не то что древнее вино с его невысоким градусом не могло его свалить — даже современный высокоочищенный дистиллят не сумел бы его напоить. Поэтому он не отказывался ни от одного кубка, пил без остановки, а сам тем временем смотрел на плечи Ван Тянью.

Два чертёнка, получив ни с того ни с сего сто лет даосской практики, перестали бояться тех браслетов. Они собирались замучить врага до смерти, но потом решили, что это слишком лёгкая кара, и задумали дать ему испить горькую чашу позора и гибели. Они разинули рты и принялись извергать обиду большими клубами; чёрная обида тонкими струйками вползала в глаза, уши, нос и рот Ван Тянью, превращаясь в бесконечную жестокость, что таилась в его мозгу. Заражённый такой обидой, человек обнаруживает, что грязные желания, глубоко погребённые в сердце, разрастаются без предела, и без помощи духов или посторонних он сам себя загонит в могилу.

Мало-помалу глаза Ван Тянью налились кровью, а безмятежно-праздное выражение лица сменилось напряжением, предвещающим бурю. Он перестал обращать внимание на Ю Шу и то и дело поглядывал в сторону барышень, то и дело облизывая губы, словно изголодавшийся.

Поскольку положение четвёртого принца как наследника престола было весьма прочным, большинство столичной знати были его сторонниками. А Ван Цзюньси, которой предстояло стать наложницей наследного принца, естественно, чувствовала себя как рыба в воде, всюду находя поддержку. Семьи, приехавшие молиться в храм Бодхи, в основном были приглашены домом Ван: либо вассалы, либо свойственники, — отношения самые близкие. Барышни, приехавшие с Ван Цзюньси, во всём следовали за ней, но среди них была одна девочка лет семи-восьми, чьё положение было совершенно особым: даже Ван Цзюньси должна была её лелеять и оберегать.

Выглядела она премило: круглое личико, большие глаза, вишнёвый ротик, а улыбалась беззаботно и сияюще. Ван Цзюньси то подавала ей пирожное, то вытирала уголок рта — с чрезмерной услужливостью. Ю Шу услышал, как её называют цзюньчжу, и понял, что она, видимо, в близком родстве с императорским домом или же с четвёртым принцем.

Ван Тянью в одиннадцать лет испытал первое семяизвержение, и в нём всколыхнулась похоть, с которой он не смог совладать: он изнасиловал свою шестилетнюю служанку и с тех пор пристрастился к насилию над детьми. Взгляд его был устремлён не на кого иного, как на эту самую цзюньчжу.

Два чертёнка хихикали и снова выдохнули ему в лицо густой чёрный клуб обиды. И как раз в этот момент вышитый мяч, которым перебрасывались барышни, покатился-покатился в сторону юношей. Маленькая цзюньчжу, по-детски любопытная, не стала утруждать служанок, а, приподняв подол, бросилась за ним вдогонку, и лицо её сияло восторгом.

Судя по траектории, мяч должен был остановиться в ложбинке, на некотором отдалении от юношей. Но девочка, сидевшая на левом плече Ван Тянью, подплыла туда и принялась подталкивать мяч ногой за ногой, пока тот не очутился у самых ног Ван Тянью.

Ван Тянью поднял мяч, и лицо его сделалось каким-то странным. Маленькая цзюньчжу вскоре подбежала, протянула белые ручки и попросила:

— Братец Ван, отдай скорее мячик!

Лёгкий рукав соскользнул, обнажив запястье белое, словно лотосовый корень. Эта нежная кожа, это сияющее прелестное личико — не чета простолюдинкам. Ван Тянью не раз в мечтах своих посягал на знатных малолетних дев из благородных семей, а эта, без сомнения, была лучшей из лучших. Отчего-то ему показалось, что жар в груди невозможно унять, и он внезапно притянул маленькую цзюньчжу в объятия, намереваясь надругаться…

— Братец, что ты делаешь!

Окружающие в ужасе остолбенели, не зная, как реагировать, но Ван Цзюньси уже бросилась вперёд.

Два чертёнка-духа были именно ею столкнуты в огонь, как же они могли её пощадить? Они подлетели ближе и принялись извергать обиду один за другим. В этом мире устоять перед разъедающей разум обидой способен лишь тот, кто либо твёрд духом, либо бескорыстен, либо обладает благородной судьбой, либо наделён могучей духовной силой. Ни одним из этих качеств брат и сестра Ван не обладали. Напротив, они от природы были злонравны и подлы, и едва обида коснулась их — явили своё истинное обличье.

Ван Цзюньси, с одной стороны оттаскивая вопящую и рыдающую маленькую цзюньчжу, закричала:

— Братец, это же родная племянница госпожи наложницы Сяо, родная двоюродная сестра наследного принца, пожалованная самим императором титулом Аньхуа-цзюньчжу! Тебе никак нельзя её трогать!

— Прочь!

Ван Тянью пнул сестру ногой и, наливаясь кровью, прорычал:

— А я сегодня непременно отведаю, каковы на вкус знатные малолетние девицы. Тех презренных рабынь, что присылали ты и матушка, я давно уже изведал до отвращения!

Маленькую цзюньчжу Аньхуа дёргали туда-сюда, и от испуга и боли она едва не лишилась чувств. Лишь тут её личная служанка опомнилась и бросилась отбивать госпожу.

Два чертёнка один за другим плевали обидой в брата и сестру, и те постепенно теряли последний рассудок. Ван Тянью выхватил из-за пояса мягкую плётку и принялся хлестать сестру; уворачиваясь, Ван Цзюньси выхватила из толпы другую барышню, тоже лет семи-восьми, и, подтолкнув её вперёд, взвизгнула:

— Отпусти скорее маленькую цзюньчжу! Хочешь знатную малолетнюю девицу? Изволь, вот она! Отец у неё хоть и мелкий чиновник, но она у него любимица, избалована до крайности, вкус у неё наверняка отменный!

Она впихнула остолбеневшую от ужаса девочку в объятия брата, а сама, пользуясь моментом, выхватила маленькую цзюньчжу и принялась утешать:

— Всё хорошо, всё хорошо.

Эта особа была любимицей наложницы Сяо и наследного принца: упади с её головы хоть один волос, и те двое будут переживать полдня, — как же можно было позволить брату её опозорить?

Она полагала, что уладила дело наилучшим образом, и не ведала, что словами своими уже выдала множество тайн. А цзюньчжу Аньхуа с малых лет вращалась при дворе: при всей своей внешней чистоте и прелести она была не промах. Снесённое сегодня чудовищное унижение она запечатлела в сердце лютой ненавистью к брату и сестре, тотчас вырвалась из рук Ван Цзюньси, бросилась в объятия своей служанки и, всхлипывая, приказала:

— Едем! Немедленно домой!

Не получив маленькую цзюньчжу, Ван Тянью вцепился в девочку, подсунутую сестрой. А эта девочка была не кто иная, как родная сестра Фан И — того самого, кого он подкупил, чтобы тот отравил Ю Шу, — Фан Фан. В Фан И всё же взыграла кровь: он бросился на Ван Тянью с кулаками, пытаясь вырвать сестру. Остальные юноши реагировали по-разному: кто-то отбежал подальше, кто-то поспешил улизнуть, кто-то подошёл увещевать. Один лишь Ю Шу сидел на месте, откусывая по крошке от парового хлебца и с интересом наблюдая за этой комедией. Два чертёнка устроились рядом с ним, прикрывая рты ладошками и хихикая.

Сегодняшней прогулки к Тигриному Прыжку, видно, не будет. При мысли об этом он с сожалением покачал головой.

Ван Тянью, глубоко заражённый обидой, обезумел: даже восемь человек, навалившись разом, не могли его удержать. Видя, как Фан И разбил ему лицо в кровь и исполосовал всё тело, Ю Шу лишь негромко подсказал:

— Сдави ему сонную артерию сбоку на шее, и через десяток вдохов мозг лишится кислорода, и он потеряет сознание.

Один из юношей, посерьёзнее, решил попробовать — и действительно вскоре скрутил Ван Тянью.

— Всё, едем обратно.

Ю Шу проглотил последний кусок хлебца, поднялся и распорядился.

Все были в полной растерянности и слушались его беспрекословно: связали Ван Тянью поясами, бросили в повозку и быстро тронулись в обратный путь. Барышни разъехались ещё тогда, когда уехала цзюньчжу Аньхуа, и лишь Ван Цзюньси осталась. Делать нечего — пришлось ей ехать в одной повозке с бесчувственным братом.

Никто не заметил, что браслеты из буддийских чёток, надетые на брате и сестре, начали испускать слабое сияние, впитывая в себя обиду из их тел. Но драгоценные вещи часто обладают духом: если владелец чист помыслами и искренен в вере, они многократно усиливают свою духовность; напротив, если владелец порочен — они разъедаются и истончаются, постепенно превращаясь в заурядную безделушку.

Посему, не успев впитать и половины обиды, некогда сияющие браслеты высохли и почернели, словно их опалило адским пламенем. Ван Цзюньси заразилась обидой куда меньше брата, и под защитой браслетов постепенно вернула себе рассудок. Вспомнив недавнюю сцену, вспомнив свой разговор с братом, она схватилась за голову и разрыдалась в голос.

Присутствующие не были дураками — разве не догадались бы они о подоплёке? А уж цзюньчжу Аньхуа, воспитанная лично наложницей Сяо, каких только мерзостей не навидалась — она-то понимала всё досконально. Кто знает, что она наплетёт о ней и о брате, вернувшись домой?

Всё кончено, кончено! Репутация погублена, место наложницы наследного принца потеряно, а ещё, чего доброго, навлекут на себя кару наложницы Сяо, наследного принца и самого государя! В этот раз она и впрямь пробила небо! При мысли об этом её охватили и страх, и отчаяние; взглянув на лежащего без сознания брата, она не удержалась и принялась яростно колотить его.

Ю Шу без разбору забрался в какую-то повозку и принялся неторопливо пережёвывать только что виденную комедию. Те, кто водится с Ван Тянью и Ван Цзюньси, — все, как один, непростые люди. Почти за каждым из них тащится по злому духу, а уж цзюньчжу Аньхуа, при таком-то юном возрасте, успела заморить трёх служанок. Эта напасть — ей поделом, расплата.

Вспомнив, как эти люди только что сбивались в кучки, болтали и смеялись, самодовольно красовались, а за спинами у них плясала нечисть, выли и завывали духи, Ю Шу от всего сердца вздохнул: «Грязный же у них кружок! Чище всего — рядом с моим господином!»

Однако он запамятовал: рядом с Цзи Чанъе чисто не потому, что тот добр, а потому, что злые духи не смеют и приблизиться.

http://bllate.org/book/18302/4631195