Готовый перевод I Choose Who Gets to Be the Emperor / Кого выберет ваш смиренный слуга, тот и станет императором ♟️: Глава 13. Красота женушки — вещь объективная, так и тянет умыкнуть :)

На другой день облака разошлись, дождь утих.

Вэнь Чжо впервые после перерождения являлся ко двору. Император Шуньюань передвигался нетвердой походкой, все время опираясь на евнуха Лю Цюаня. Весенний турнир приближался, и сегодня на приеме никаких важных дел, в сущности, не намечалось: государю оставалось лишь наблюдать, как ученики восьми школ грызутся, обмениваются колкостями и бьют себя в грудь, бахвалясь силой. Однако двое его сыновей не дали ему покоя.

Шан Чжицинь, глава Министерства общественных работ, вдруг выступил вперед и рухнул на колени, да так, будто хотел пробить в полу две ямы. Обычно в таком духе и творили дворцовые увещевания; Вэнь Чжо порой даже жалел их колени. Как один из столпов партии достойного князя, Шан Чжицинь одним этим движением заставил сердца сторонников наследного принца болезненно сжаться. Извлекши из-за пазухи тайное письмо и держа его обеими руками, он с мрачным лицом доложил:

— Этот чэнь полагает, что дело Цао Фанчжэна еще не окончено.

Наследный принц резко обернулся, сверкая глазами:

— Шан Чжицинь, что это значит?! Тебе и жизни его мало? Неужто ты хочешь истребить весь род Цао до девятого колена?!

Но ведь под девятое колено рода Цао подпадал и сам наследный принц, и даже ныне правящий государь. Шэнь Чжэнь намеренно нахлобучивал на Шан Чжициня самую черную шапку. Достойный князь, разумеется, не мог позволить нацепить ее на своего человека; он выступил вперед и, пользуясь высоким ростом и широким станом, бросил на Шэнь Чжэня пренебрежительный взгляд, а затем обратил к императору Шуньюаню привычную мину радетеля о государстве и народе:

— Шан-дажэнь еще и слова не вымолвил. О чем же так тревожится дянься? Хуаншан, сын ваш полагает, что дело это чрезвычайной важности, и лучше бы выслушать его. Все эти годы Цао Фанчжэн творил произвол, и, боюсь, дянься тоже многого не знал.

Император Шуньюань прочистил горло и, склонившись к плевательнице, сплюнул, после чего повелел Шан Чжициню:

— Что у тебя там, излагай.

— Слушаюсь, — Шан Чжицинь передал тайное письмо подошедшему Лю Цюаню и, расправив полы халата, опустился на колени. — В преддверии Весеннего турнира чиновники из всех округов и провинций съезжаются в столицу, дабы внести свою лепту в торжество. Среди них есть смотритель вод из Цяньчжоу. Узнав, что Цао Фанчжэн попал в тюрьму, он тайно донес мне следующее.

Шесть лет назад на переправе Лянхэ в Цяньчжоу случилось наводнение; оно погубило бессчетные поля и усадьбы, в один миг поднялись толпы беженцев, и повсюду стоял стон. Бу-дажэнь из Министерства финансов должен помнить: тогда двор выделил на борьбу с бедствием два миллиона лянов. После Цао Фанчжэн подал прошение о строительстве дамбы на Лянхэ; наше Министерство одобрило, и двор ассигновал еще три миллиона. Все это занесено в учетные книги.

Император Шуньюань кивнул: что-то такое он смутно припоминал.

Шан Чжицинь с горечью продолжал:

— По закону дамбу должны возводить совместно казенные работники и мобилизованные крестьяне; в нашей Великой Цянь издавна существует закон о равномерной трудовой повинности. Но лишь вчера этому чэню стало известно, что по тайному указу Цао Фанчжэна цяньчжоуские чиновники и сельские старосты, вступив в сговор, переложили тяжкие повинности, которые по закону должны были нести землевладельцы и жители, на плечи арендаторов и беженцев. А паек, положенный народу от казны, весь разворовали казенные служащие.

Это привело к тому, что множество арендаторов пропустили пахоту и сев, обнищали, перемерли от голода, и в домах остались лишь старухи да слабые женщины. Женщинам этим нечем было утолить голод, им некуда было податься. И вот они, собравшись вместе, принялись соблазнять и грабить проезжих купцов и чиновников. Тогда Цао Фанчжэн послал войска и, подавив их, нарек «румяными воровками».⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Мерзавец! — император Шуньюань пробежал тайное письмо, и лицо его исказилось; швырнув лист на черные плиты пола, он взревел: — Паршивец! Песья смерть!

Сановники поспешно повалились на колени, нестройно забормотав:

— Чэнь дэн^[1] виновны!

Шан Чжицинь, вскинув голову и расправив плечи, сверкнул глазами на сторонников наследного принца и многозначительно добавил:

— Вот только неведомо, в чей карман в конце концов утекли все эти богатства, награбленные Цао Фанчжэном!

Партия достойного князя метила не в одного лишь Цао Фанчжэна; через него они надеялись под корень вырвать весь клан Цао и обломать крылья наследному принцу. Тот вмиг побелел как полотно; икры у него мелко задрожали, и он украдкой метнул взгляд на Гун Чжиюаня.

Гун Чжиюань помолчал, собираясь с мыслями, а затем заговорил:

— Хуаншан, словам этого смотрителя вод нельзя доверять всецело. Дело было шесть лет назад. Если злоупотребления и впрямь достигли такой глубины, почему он не донес двору тогда же? Полагаю, у него личные счеты с Цао Фанчжэнем, а теперь он попросту топит упавшего. Этот чэнь считает, что его поступок продиктован не заботой о дворе, и помыслы его заслуживают казни. К тому же, хуаншан должен помнить: Цао Фанчжэна некогда наградили за заслуги в обуздании водной стихии.

В последней фразе и заключался ключ. Некогда император Шуньюань лично удостоил Цао Фанчжэна награды, похвалив за «неустанное рвение и выдающиеся заслуги». Если теперь признать его виновным, это означало бы, что император тогда ошибся. Громкое дело о казнокрадстве, доведи его до конца, неминуемо попало бы в анналы, и на императора Шуньюаня легло бы клеймо государя, не отличающего преданных от коварных.

Так и вышло: услышав эти слова, император Шуньюань остыл и надолго умолк. Такую реакцию Вэнь Чжо предвидел заранее: тут сказывался не тайный порок государя, а порок, присущий всякому человеку. Простому смертному трудно признать ошибку, а уж государю и подавно; много ли сыщется в истории тех, кто издавал покаянные указы? Дело Цао Фанчжэна еще можно было замять, но вот та исполинская гроза, что готовил для государя Вэнь Чжо, уже была в пути.

Наконец император Шуньюань изрек:

— Цао Фанчжэн, в ослеплении поправший государя, бунтовщик и святотатец! Вывести на Длинную улицу и немедля забить палками до смерти!

— Хуаншан! — вскинулся Шан Чжицинь.

Бусины на императорском венце легко дрогнули; стареющий владыка приподнял отяжелевшие веки, и в них снова проступило то леденящее спину равнодушие, что свойственно долго правящему властелину.

Се Ланъян, стоя среди сановников, всей душой тянулся к Вэнь Чжо: он ждал, что они, как прежде, сумеют улучить миг и обменяться взглядом, пусть даже полным горечи. Но Вэнь Чжо так ни разу и не посмотрел в его сторону, постоянно глядя туда, где кипели страсти. Ладони Се Ланъяна невольно сжались в кулаки. Примерно через полчашки чая Вэнь Чжо будто что-то почувствовал, и взгляд его вдруг метнулся в сторону, но не задержался на нем ни на миг, скользнув, как по пустой пылинке. В груди у Се Ланъяна словно набух пропитанный водой ком ваты. Он снова и снова прокручивал в голове ту безжалостную сцену в зале Цинлян, и на языке проступала горечь. Был ли у него с самого начала хоть какой-то выбор? Императорская власть давила, точно горный кряж, и вот теперь, когда Вэнь Чжо ушел, он сам превратился в такую же шахматную фигуру, придавленную этой горой. Он раскрыл рот, но не нашел для себя оправданий, ведь муки, что выпали на долю Вэнь Чжо, стократ превосходили его собственные. И остался лишь вздох.

Управление ритуалов возгласило об окончании приема; чиновники начали расходиться. На этот раз наследный принц, хоть и потерял дядю, но, к счастью, потери оказались не слишком велики. Сторонники обступили Гун Чжиюаня, восхваляя его хладнокровие перед лицом опасности — дескать, достоин звания первого советника. Гун Чжиюань, не забыв, мимоходом окликнул зятя Се Ланъяна, и тот поспешно склонился в приветствии:⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Эньши^[2].

Дождавшись, пока Гун Чжиюаня, окруженного толпой, увлекли прочь, Се Ланъян бросился искать Вэнь Чжо, но того уже и след простыл. Он поспешно кинулся вдогонку и лишь на длинной дворцовой улице наконец настиг его.

Вэнь Чжо стоял у края дороги, спрятав руки в широких рукавах чиновничьего платья, и наблюдал за исполнением наказания. Забить человека палками до смерти в императорском дворце было делом вполне обычным: кара настигала и вельмож, прогневивших государев гнев, и слуг, совершивших ничтожную оплошность. Зрителей собралось немного, но Вэнь Чжо глядел очень внимательно. Руки Цао Фанчжэна намертво прижимали к земле; тяжелые, залитые кровью батоги взлетали вверх и с глухим стуком опускались. Перед болью, сокрушающей душу, всякое достоинство и гордость обращались в ничто. Цао Фанчжэн уже не кричал человеческим голосом, а лишь бился в диких конвульсиях, точно выброшенная на сушу рыба; кровь стекала сквозь исподнее прямо на ледяной весенний кирпич и растекалась по швам кладки, и в ноздри зрителям ударил этот горький, тошнотворный запах крови.

Все, чем было полно сердце Се Ланъяна, разбилось вдребезги при виде этого зрелища, и он не мог выдавить ни звука. Из-за него Вэнь Чжо когда-то претерпел ту же лютую муку, и это даже нельзя было назвать унижением, это было сокрушением. Наконец голос Цао Фанчжэна затих. Вэнь Чжо выпростал руку из рукава и щелчком пальцев уронил на землю черный камень. Камень дважды звякнул о плиты и застыл в кровавой луже.

Он заговорил первым; усмешка его была точно присыпана льдом:

— Когда же мне вернут мою «Оду Ваньшань»?

— Я... — Се Ланъян сам не ожидал, что голос вырвется дрожащим.

Вэнь Чжо насмешливо бросил:

— Се-шилан^[3] испугался?

Се Ланъян хотел сказать, что это не страх, а сострадание к тому, с кем он чувствовал себя единым целым. Но услышал лишь:

— Не торопитесь. И у вас с Шэнь Чэнем тоже наступит такой день.

С этими словами Вэнь Чжо зашагал по длинной улице прочь от дворца.

— ...Ты и вправду ненавидишь меня до такой степени? — пробормотал Се Ланъян ему вслед.

День был ясный, небо безоблачное, дул легкий ветерок. Вэнь Чжо даже не обернулся.

Сев в экипаж, он направился прямиком к башне Дун. В столице было четыре главных шахматных павильона: башня Дун на улице Гуаньци, башня Си на улице Минши, башня Нань на улице Чаотянь и башня Бэй на улице Линчунь. В каждом павильоне насчитывалось до семисот больших и малых комнат, способных вместить тысячи игроков, ищущих удовольствия за доской. В дни крупных состязаний все четыре павильона вывешивали в главном зале огромную доску, на которой в живую воспроизводили важнейшие партии, давая гостям всего здания наслаждаться и разбирать их. В обычные дни от посетителей не было отбоя, комнаты приходилось заказывать заранее, и только высшие сановники имели привилегию: для них держали несколько десятков комнат высшего разряда на пятом этаже.

Вэнь Чжо вошел, произнес первую половину стихотворения, и слуга потайным ходом провел его в комнату под знаком «цзя-цзы». На этот раз Шэнь Чжэн явился раньше: ему-то не надо было на прием. Едва войдя, Вэнь Чжо увидел, что Шэнь Чжэн полулежит, опершись о край доски, и вертит в руках продолговатый серый камень: он размеренно поднимал его и опускал, а затем перекладывал в другую руку и повторял то же самое. «Похоже, каторжные работы в Наньпине вошли у него в привычку, — подумал Вэнь Чжо, — и теперь ему неймется, если в руках нет тяжести?»⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Завидев Вэнь Чжо, Шэнь Чжэн с беспомощной усмешкой проговорил:

— Ну пощадите! Из всех стихов Чжао Шисю вы выбрали не самое ходовое «От праздных шашек на доске — фитильный нагар», а «Тысячелетняя лазурь — сон на страницах истории»? Не учись я в детстве разному понемногу, ни за что бы сюда не попал.

Вэнь Чжо изумленно уставился на него:

— Что же здесь неудачного? Лучшим стихотворением Чжао Шисю считается как раз «На террасе Гусу».

Шэнь Чжэн поперхнулся. Надо же, как чудовищно различаются вкусы эпох.

Вэнь Чжо взял циновку и, преклонив колени, опустился на нее, расправив полы платья. В этот миг ворот его слегка разошелся, обнажив крохотный участок кожи на шее… даже мягкий нефрит не светился так нежно. Солнечный луч, проникнув сквозь оконную решетку, казалось, скользил по этой тонкой коже, полный бескрайнего очарования.

Шэнь Чжэн засмотрелся. Он не мог представить, как хороши были Сун Юй или Пань Ань^[4], но случись Вэнь Чжо попасть в современность — ему, наверное, и на улицу нельзя было бы выйти без того, чтобы не запрудить людьми всю дорогу. Интересно, подумал он, стали бы те ученые и любители истории из будущего, что яростно поносят Вэнь Чжо, хоть немного снисходительнее и милосерднее, увидев это лицо?

— Раньше я жил в месте под названием Саньлитунь, и, готов поклясться, что лаоши продержался бы там на свободе меньше минуты, а потом тамошние его умыкнули бы.

Вэнь Чжо расставлял камни по звездным точкам, углам «комоку» и «три-три» и безразлично отозвался:

— Бедность плодит пороки. Должно быть, этот... тунь — глухое захолустье в Наньпине, потому там и нравы столь дикие.

Шэнь Чжэн расхохотался:

— Вовсе нет. Беден Саньлитунь или нет, вопрос субъективный, а вот то, что вас непременно попытаются умыкнуть, — объективно.

Вэнь Чжо метнул на него взгляд. Шэнь Чжэн тут же прикрыл рот камнем, показывая, что больше не болтает лишнего.

— Убери этот камень, — сказал Вэнь Чжо, — жутковато с ним выглядишь.

— Не-не, я его едва отыскал: по краям широкий, в середке узкий, в руку ложится отлично.

— И зачем он тебе?⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Силовая тренировка. Активирую бицепс. Чтоб не быть тощей собакой.

Пусть речи Шэнь Чжэна часто отдавали южным привкусом и были невнятны Вэнь Чжо, насчет силовой тренировки он понял. Подумал, что в Шэнь Чжэне все же течет кровь Юннин-хоу, и пусть он уехал из столицы в восемь лет, в костях его живет воинский дух. Это немного порадовало Вэнь Чжо, и голос его смягчился:

— Что тебе известно о Весеннем турнире?

— Великое шахматное событие, раз в год. Завоюешь титул государственного мастера — перевернешь судьбу, купаешься в роскоши. Но уже десятки лет мастера выходят почти сплошь из знатных родов: они держат в своих руках самые изощренные приемы игры.

— Верно. Я тоже, лишь поступив на службу, получил доступ к глубоким техникам разных школ. Смотри внимательно: вот эту партию...

Шэнь Чжэн настороженно перебил:

— Погоди. До Весеннего турнира осталось три дня. Ты что, собираешься натаскать меня до уровня вэйци-шу? Такого и дерганьем всходов не добиться!

Вэнь Чжо нахмурился и посмотрел на него с непостижимым выражением:

— Хоть ты и признал меня учителем, но на твои таланты я не возлагаю столь радужных надежд.

Шэнь Чжэн: «...»

Парень, да я вообще-то был первым на всю провинцию.

Вэнь Чжо постучал пальцем по доске, и в уголках его глаз блеснули бессчетные искорки хитрого расчета:

— Мне нужно лишь, чтобы до финального тура ты без единой ошибки запомнил три партии, которые я тебе передам.

— Три партии?

Шэнь Чжэн еще не опомнился, как вдруг с улицы грянул оглушительный удар гонга, и тонкие ивы вдоль дороги испуганно задрожали. На улице Гуаньци образовался проход, и вперед вышел человек в короткой куртке темно-зеленого узорного шелка, с золотым гонгом у пояса; на ходу он возглашал:

— Наньпинские мастера прибыли в столицу на Весенний турнир Великой Цянь! Ныне они сметут первую тройку и покажут циньским игрокам, что за небом есть еще небеса, а среди людей есть высшие!

Столь наглая выходка, разумеется, подняла в башне Дун бурю негодования. Несколько человек в ярости рванулись, чтобы проучить наглеца, но тот слуга уже поджег от огнива связку хлопушек, и над улицей разразился трескучий град взрывов, заглушивший возмущенные крики.

Услышав эту дробь хлопушек, так похожую на звук новогодней ночи, Вэнь Чжо вдруг увидел перед глазами окровавленный помост на длинной улице, и следом почувствовал ту же пронизывающую до костей боль, что и в ту ночь, разом нахлынула на него, плотно, точно сетью, опутывая с головы до ног. Лицо его разом утратило все краски; шахматный камень с негромким стуком выпал на доску и покатился по черно-белым линиям.

— Что с тобой? — Шэнь Чжэн с быстротой молнии схватил его за плечи; под ладонями тело Вэнь Чжо мелко дрожало.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Ставь ❤️

[1] Чэнь дэн (臣等) — мы, ваши слуги; самоуничижительная формула, используемая чиновниками при обращении к императору, особенно когда признают вину.

[2] Эньши (恩师) — наставник, благодетель-учитель; почтительное обращение ученика к учителю, выражающее глубокую признательность за оказанные благодеяния.

[3] Шилан (侍郎) — заместитель главы министерства, вторая по старшинству должность после главы министерства.

[4] Сун Юй (宋玉) — древнекитайский поэт периода Воюющих царств, традиционно считается образцом мужской красоты.

Пань Ань (潘安) — знаменитый красавец эпохи Цзинь, чье имя стало в китайской культуре нарицательным для обозначения идеально красивого мужчины.

http://bllate.org/book/17970/1732534