Готовый перевод My father is an all-powerful eunuch / Мой отец — всемогущий евнух ✅: Глава 38

Ван Юаньюань забрал ослиное мясо в поместье Лю.

Лю Мин был по-настоящему ошеломлён. Глядя на то, как стоящий перед ним евнух то открывает, то закрывает рот, он, безусловно, понимал смысл слов, но из-за их чрезмерной прямоты на мгновение просто лишился дара речи.

Заметив это, Ван Юаньюань повторил ещё раз:

— Этот смиренный слуга пришёл за ослиным мясом. Вчера наш маленький молодой господин изволил его отведать и счёл весьма недурным. Наследник вашего поместья обещал собрать его с собой, но вчера они об этом позабыли.

— Прошу вас, проходите, а я пойду распоряжусь на кухне, — Лю Мин поспешно пригласил гостя войти и, пока вёл его за собой, попытался оправдать своё недавнее замешательство: — Прошу великодушно простить меня, почтенный евнух Ван. Я был настолько изумлен, что не сразу нашёлся с ответом.

— Пустяки, пустяки. Являться к чужим дверям ради того, чтобы выпросить ослиного мяса — дело, признаться, редкое и диковинное. Да вот только наш маленький молодой господин — знатный гурман. Он изволил похвалить завтраки на заставе Сума, а ещё особенно превозносил те лепёшки с начинкой из овечьего молока и перебродившего сусла. Будучи сыном исключительно почтительным, он после трапезы счёл это угощение невероятно ароматным и пожелал непременно привезти его своему батюшке на пробу.

Раз уж Ван Юаньюань преподнёс всё таким образом, Лю Мин поспешил подхватить его мысль:

— Раз так, то и лепёшки из овечьего молока у нас найдутся. Забирайте всё с собой.

Какое-то время они обменивались взаимными любезностями.

Ван Юаньюань был всего лишь евнухом Восточной палаты, и его визит ради куска ослиного мяса вовсе не требовал присутствия старого генерала Лю — нынешнее положение Ван Юаньюаня ещё не позволяло ему рассчитывать на личный приём у старого господина. А потому Лю Мин взял на себя все бразды правления, лично проводил гостя в боковую гостиную и усадил ждать, пока соберут припасы.

Пока они сидели в ожидании, Лю Мину всё казалось, что лицо Ван Юаньюаня ему смутно знакомо. Он украдкой бросил на него ещё несколько взглядов, размышляя об этом про себя.

Ван Юаньюань же был мастером менять личины: если кто-то перед ним задирал нос и кичился спесью, он становился ещё более дерзким и наглым, ни капли не заботясь о чужом самолюбии. Если же перед ним оказывался человек, облечённый великой властью и высоким положением, Ван Юаньюань мигом оборачивался тихим, смиренным старым евнухом — разве что изредка мог вставить словечко-другое с тонкой ядовитой иронией, а после тут же поспешно рассыпа́лся в извинениях, сокрушаясь о собственной глупости и некстати сорвавшихся речах.

Одним словом, он платил людям точно той же монетой, какую получал от них.

Лю Мин, будучи управляющим, разговаривал неизменно учтиво, внимательно и с некоторой долей житейской изворотливости, которая, впрочем, ничуть не отталкивала, а скорее отдавала приятной прямотой. Благодаря этому Ван Юаньюань довольно быстро разговорился с ним.

— Наш смиренный слуга в прежние годы нёс службу в княжеском дворце Учжоу.

— Вот оно что! То-то я гляжу, ваше лицо кажется мне на редкость знакомым, — услышав это, Лю Мин заметно расслабился и заговорил более открыто, сокрушаясь о том, что никак не может привыкнуть к столичной погоде: — Окажись мы сейчас в Учжоу, там бы уже вовсю валил снег.

Ван Юаньюань, стоило ему вспомнить те края, аж передёрнулся от холода и согласно кивнул:

— Пожалуй, ещё пару дней назад там начал порошить лёгкий снежок. А уж на заставе Сума, верно, и того холоднее.

— Почти так же.

Они лениво переговаривались о том о сём, пока наконец слуги не вынесли припасы. Это были два огромных, увесистых лакированных короба для еды. Слуги генеральского дома помогли дотащить их, а Лю Мин лично вызвался проводить Ван Юаньюаня до ворот.

И вот, когда они уже почти приблизились к выходу, Ван Юаньюань вдруг вспомнил об одном деле, которое счёл не слишком важным, и небрежно бросил:

— Да, чуть не забыл. Наш маленький молодой господин обмолвился, будто собрался выкупать того артиста, а наследник вашего поместья вознамерился поселить беднягу у себя. Наш глава приказал передать: горячиться не стоит, Восточная палата сперва досконально прощупает его подноготную. Если после этого генеральскому дому по каким-то причинам будет неудобно держать человека у себя, его вполне можно будет устроить при внешнем подворье Восточной палаты. Пускай мальчишки сами всё обсудят и решат между собой.

Лю Мин: «...»

«Нет, ну почему нельзя было сказать об этом в самом начале?! Раз уж это воля самого господина Сюя из Восточной палаты, мне следовало бы незамедлительно проводить гостя в главный двор и доложить обо всём старому генералу!»

Ван Юаньюань, подхватив короба с едой, забрался в повозку. Вспоминая напоследок ошеломлённое выражение лица Лю Мина, он мысленно рассудил: «Всё я правильно сделал. Привезти ослиного мяса для крошки Дофу — вот это дело истинной важности, первостепенное. А уж этот выкуп да проверка подноготной артиста — так, пустяк, попутное поручение, о котором можно упомянуть вскользь».

Сюй Сяомань просто побоялся, что мальчишки запутаются в объяснениях и наговорят лишнего, вот и велел ему передать слова по дороге, чтобы избавить поместье Лю от лишних хлопот.

Разумеется, Сюй Сяомань добавил: «Если в доме Лю всё же останутся сомнения, они вольны провести собственную, повторную проверку».

Вы только посмотрите на эти речи — до чего же всё это неважно, сущие пустяки!

А потому Ван Юаньюань искренне не считал это великим событием. Вот добыть ослиного мяса для маленького Дофу — это да, это было Событием с большой буквы!

Забрав мясо, Ван Юаньюань не стал сразу возвращаться во дворец, а направился сперва в загородную резиденцию Восточной палаты. За пределами Тайцзи, в том месте, где поток канала Цинцюэцюй устремлялся на восток, раскинулся целый квартал правительственных управлений. Если углубиться дальше в восточные переулки и сделать несколько поворотов, можно было наткнуться на нужное место.

С виду это было неприметное, скромное подворье, над воротами которого красовалась вывеска: «Загородное ведомство Восточной палаты».

Ван Юаньюань вошёл во двор, бережно сжимая в руках короба с едой. Повсюду сновали люди: кто-то был в невзрачных, серых одеждах простых слуг, а кто-то щеголял в расшитых парчовых халатах фэйюйфу и расшитых одеждах цзиньи.

Но даже тех, кто выглядел блекло и незаметно, ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов. Ван Юаньюань окликнул одного из таких евнухов:

— Что, опять всю ночь напролёт глаз не смыкал?

— Да нет, только-только поднялся, — ответил тот и тут же уставился на его ношу: — Чего это ты там притащил вкусненького?

Ван Юаньюань отрезал:

— А ну-ка закатай губу и глаза свои бесстыжие подбери, даже не думай разивать рот на это добро. Это я специально для маленького молодого господина привёз.

Евнух, который уже приготовился было язвительно съязвить в духе: «Ишь ты, какую-то стряпню прячет, точно сокровище великое, тьфу, аж смотреть тошно», — услышав кодовые слова, мгновенно сменил тон и понимающе закивал:

— А, для маленького молодого господина... Тогда припрячь получше, чего ты вообще её сюда припёр?

— Наш маленький господин бесконечно почтителен к главе, он сам велел выделить долю для батюшки.

Серый евнух мысленно прикинул: «Ага, значит, чуть позже можно будет наведаться к главе и выпросить пару кусочков на пробу».

— И что же это за диковина такая, раз ты над ней так трясёшься?

— Ослиное мясо с самой заставы Сума.

Серый евнух про себя решил: «Ну всё, придётся отбросить всякий стыд и выпрашивать до последнего. Столько слышал об этой приграничной еде, а пробовать ещё ни разу не доводилось».

Ван Юаньюань, едва взглянув на него, сразу всё понял и втайне задосадовал на свой слишком длинный язык. Сейчас он и впрямь во многом уступал этим пронырам из Восточной палаты. Впрочем, «наш почтенный евнух в будущем станет главным управляющим Восточного дворца и будет неотлучно нести службу при маленьком Дофу, так что ковыряться в этих грязных делах ему не с руки, да и не больно-то хотелось». Однако вслух он проворчал:

— Да ты, я гляжу, просто-напросто выведал у меня всё хитростью.

— Хе-хе, братец Ван, ну не серчай ты так, мы же с тобой родные люди, свои.

— Проваливай.

Серый евнух ничуть не обиделся, ведь их узы действительно были весьма близкими. Будь на его месте кто-то чужой, после таких слов дело непременно кончилось бы кровной обидой или затаённой местью. Что с них взять — евнухи, люди лишенные корней, характер у всех мелочный и злопамятный.

Ван Юаньюань прошёл в кабинет и водрузил короба прямо на стол Сюй Сяоманя.

— Все слова я Лю Мину передал, как ты велел. Давай, скорее отделяй половину, мне пора возвращаться во дворец. Я по дороге заглянул внутрь: в поместье Лю, помимо готовых лепёшек, не поленились положить ещё и сырые заготовки из теста. Если дома на маленькой кухне их свежими запечь — аромат будет стократ краше, так что ты пока перекуси готовыми, — торопил его Ван Юаньюань.

Сюй Сяомань ополоснул руки и вытер их полотенцем. Открыв короб, он заметил, что лепёшки успели слегка обветриться, но это было поправимо.

Он ловко, в два счета соорудил себе знатный бутерброд и сделал внушительный укус. Прожевав, он нахмурился:

— А где маринованные овощи?

— Вот они, — Ван Юаньюань быстро отыскал нужную посуду, это был небольшой глиняный кувшинчик. — Только возьми чистую ложку, чтобы зачерпнуть.

— Да где ж я тебе тут ложку найду? — Сюй Сяомань только принялся оглядываться по сторонам, как ложка материализовалась сама собой. Тот самый серый евнух, что у ворот выведывал тайны у Ван Юаньюаня (звали его Линь Чжэн), со слащавой улыбкой переступил порог: — Глава, почтенный господин, ваш ничтожный слуга самолично принёс вам ложку.

Сюй Сяомань бросил красноречивый взгляд на Ван Юаньюаня:

— Ты повстречал его по дороге и растрепал, что в коробе лежит ослиное мясо? — Вопрос прозвучал как утверждение.

Ван Юаньюань, чувствуя за собой вину, лишь виновато угукнул.

Сюй Сяомань вздохнул:

— ...И что мне с тобой делать? Вчера ты умудрился утащить Дофу смотреть пошлую оперу...

— Да откуда ж я знал! Я ведь искренне верил, что мы идём на приличное представление! — взмолился Ван Юаньюань, взывая к справедливости.

— О, так они ещё и пошлую оперу смотрели? И в какой это балаган их занесло? — Линь Чжэн, продолжая непринуждённо беседовать, под шумок невероятно виртуозно соорудил себе точно такую же лепёшку с мясом, продемонстрировав высший пилотаж маскировки. — А, вспомнил! В тот самый театр «Сянъюнь».

Сюй Сяомань сделал вид, будто не заметил, как Линь Чжэн внаглую объедает его:

— Ты и об этом знаешь?

— У вашего ничтожного слуги уши и глаза расставлены буквально повсюду, — прихвастнул Линь Чжэн и сделал внушительный кусь.

О боги, до чего же это было вкусно!

Сюй Сяомань продолжил:

— Раз так, разузнай-ка мне всё про того артиста из театра «Сянъюнь», что играет в тех срамных пьесах...

— Про Сяо Лингуаня?

У Ван Юаньюаня от изумления глаза на лоб полезли:

— Тебе и это ведомо?! Ну ты даёшь, Линь Чжэн. Не будь ты евнухом, я бы решил, что у тебя у самого мыслишки так и так по этой части так и вьются! — попытался он подловить приятеля.

— Братец Ван, да тебе просто невдомёк! Столичные господа на людях все из себя такие чинные, благородные, да вот только в каждой благородной семье непременно заведётся парочка никчёмных повес и выродков. Стоит только потянуть за эту ниточку, что пониже пояса, подлить им пару кубков вина, завлечь в нежные объятия — и они в этой ласковой неге сами всё до единого слова выболтают, — Линь Чжэн, уплетая еду, на ходу весьма изящно заменил грубое ругательство «лошадиная моча» на благопристойное «вино».

Когда Линь Чжэн потянулся уже за третьей лепёшкой, Сюй Сяомань наконец выставил его вон.

— А ну-ка проваливай отсюда. И ты тоже катись, — бросил он, поворачиваясь к Ван Юаньюаню.

В итоге Ван Юаньюань и Линь Чжэн дружно оказались за дверью. Ван Юаньюань изначально шёл лишь для того, чтобы доставить еду и исполнить сыновнюю волю маленького Дофу, но поскольку Линь Чжэн рядом уплетал угощение с таким неописуемым аппетитом, он и сам под шумок слопал две лепёшки.

Теперь оба евнуха, слегка сыто икая, стояли на крыльце, выставленные господином Сюем, и снова казались самыми закадычными братьями.

Ван Юаньюань принялся нахваливать Линь Чжэна, отмечая, что тот стал невероятно силён в делах допросов и сбора улик.

— Братец Ван у нас рождён для того, чтобы купаться в блаженстве и неге, а мне тут приходится ковыряться во всякой грязи да выполнять самую тяжёлую работу, эх, куда уж мне до тебя, — вернул комплимент Линь Чжэн.

Ван Юаньюань лишь молча выслушал эти речи. Он прекрасно знал, что у этого мальчишки кости в теле словно задом наперёд вставлены: он терпеть не мог чинно и благородно прислуживать господам во дворце, наслаждаясь тишиной, а обожал вольную, дикую жизнь, и больше всего на свете любил изводить провинившихся чиновников. Стоило ему увидеть кровь — и он становился счастливее и азартнее кого бы то ни было.

Продолжая взаимно расточать хвалу, они дошли до ворот. Линь Чжэн проводил приятеля, и Ван Юаньюань, бережно держа опустевший наполовину короб, забрался в повозку и покатил обратно.

Линь Чжэн взглянул на небо — времени оставалось ещё предостаточно. Будучи сытым по горло, возвращаться в душные застенки ему не хотелось, и он, точно ради лучшего усвоения пищи, неторопливо побрёл по улице, держа путь прямиком в сторону улицы Байфуцзе.

Хоть все они и были евнухами, но судьбы у всех складывались совершенно по-разному.

В те годы, когда Восточная палата только основывалась, Сюй Сяомань прямо спросил его, желает ли он остаться при ведомстве или выберет иной путь. Ван Юаньюань тогда сам принял решение неотлучно заботиться о маленьком Дофу. И пусть люди из Восточной палаты щеголяли в роскошной парче, занимали чиновничьи посты и слышали за спиной и в глаза уважительное «почтенный господин», он ни капли не завидовал им и никогда не жалел о своём выборе.

Сюй Дофу, благополучно доставив Лю Цяна до дома, вернулся к себе. Придворный лекарь Чжан уже осмотрел раненого и вынес вердикт: повреждения сугубо поверхностные, а поскольку погода сейчас стояла холодная, достаточно было лишь хорошенько очистить раны и нанести целебную мазь, так что ничего страшного в этом не было.

Лю Цян остался отдыхать в гостевой комнате Западного подворья. Сюй Дофу всё продолжал и продолжал сокрушённо причитать над ним, пока Лю Цян наконец не перебил его:

— Ты ведь просто-напросто не хочешь идти на уроки, верно?

— Раз сам всё понимаешь, к чему лишние вопросы? — отрезал Сюй Дофу.

Если он сейчас явится в парадный зал, когда наставник Ху уже отчитал добрую половину лекции, то лишь навлечёт на себя лишние неприятности.

И вот, обменявшись понимающими взглядами, приятели провели больше двух часов за ленивой, праздной болтовнёй. Сюй Дофу наговорился до того, что у него совершенно пересохло в горле — он в одиночку осушил целый чайник воды и дважды сбегал в уборную. Когда время наконец стало подходить к полудню, он поднялся:

— Ну всё, мне пора возвращаться.

Лю Цян прищурился:

— Ты ведь возвращаешься исключительно ради того, чтобы пообедать, так?

— Ну да. Дядя Ван обещал, что сегодня привезёт мне ослиного мяса, — Сюй Дофу всё утро напролёт выслушивал бесконечные байки Лю Цяна о том, как тот в детстве лазил по деревьям, разорял птичьи гнёзда и за это бывал нещадно бит, а потому подытожил: — Так что ты лежи себе преспокойно в моём доме и хорошенько отдыхай.

Лю Цян не шутя заволновался:

— Эй, давай мы лучше вместе у тебя поедим!

— Ну уж нет. Обедать надо в большой и весёлой компании, а глядя на твою мину, я только весь аппетит себе испорчу.

Лю Цян опешил:

— ...Ты что, сейчас меня оскорбил? Что не так с моим лицом?

— Именно, оскорбил. С твоим лицом всё в полном порядке, просто стоит тебе открыть рот, как у меня кусок в горло не лезет, — без лишних прикрас отрезал Сюй Дофу.

Прежде дома, в родных краях, Лю Цяна, надо признать, все изрядно баловали. Хоть он и рос жутким озорником и частенько получал нагоняи, над ним всегда стояли трое старших братьев, готовых разделить с ним любые забавы, а в случае крупных неприятностей всегда можно было броситься за спасением к любимому дедушке. Если уж он совсем отбивался от рук, батюшка осыпал его градом увесистых ударов, и в доме на несколько дней воцарялся долгожданный покой.

Сказать по правде, Лю Цян обладал типичным норовом благородного молодого господина, который никого и ничего на свете не боялся. Однако, прибыв в столицу Шэнду, он раз за разом терпел сокрушительное поражение исключительно от Сюй Дофу — точнее, от его острого языка.

Стоило Сюй Дофу вставить своё веское слово, как Лю Цян мигом оказывался повержен, но, как ни странно, ему безумно нравилось проводить время именно с Сюй Дофу.

Это было невероятно весело.

— Ладно, ладно, катись уже. Тоже мне, называется, принял гостя в своём доме...

— Ого! Лю Цян, да у тебя совсем стыда не осталось? Ты что, вздумал давить мне на жалость и морально шантажировать? С твоей-то физиономией и этаким богатырским телосложением роль невинной и обиженной девицы «зелёного чая» вяжется из рук вон плохо. Кто тебя только научил подобным штукам, аж смех разбирает! — Сюй Дофу так и покатился со смеху, после чего поднялся и помахал рукой: — Всё, я пошёл, бай-бай!

Поняв, что его хитрый приём «притворной обиды» потерпел сокрушительный крах, Лю Цян мигом вскочил с постели и бросился следом за Сюй Дофу:

— Эй, ну ладно, я был неправ! Хорошо, я пойду вместе с тобой. Торчать здесь в одиночестве — тоска смертная, уж лучше на уроки пойти. В конце концов, после обеда лекции наставника Яня вполне можно пережить.

Главное — не слушать, а просто хорошенько вздремнуть.

Двое закоренелых двоечников, прогуляв всё утро, вдруг с удивлением обнаружили, что бездельничать, когда совершенно негде повеселиться — занятие на редкость скучное. А потому они со смиренным и благонравным видом поплелись обратно в парадный зал.

Лю Цян покорно трусил позади Сюй Дофу, то и дело допытываясь:

— К слову, что это за диковинные слова ты сейчас наговорил? Я, конечно, понял, что ты меня обругал, но звучит это чертовски забавно!

— Никто тебя не ругал. Я просто сказал, что подобные уловки тебе совершенно не идут. И у кого ты только нахватался этих речей? — поинтересовался Сюй Дофу.

Лю Цян ответил:

— У моей старшей невестки. Стоило моему старшему брату собраться уйти из дома, чтобы выпить с друзьями, как она, когда рядом никого не было... Я тогда ещё совсем мал был...

— Всё ясно. Взрослые вечно ни во что не ставят маленьких детей и без зазрения совести заставляют их тоннами поглощать эту приторную любовную романтику, — подхватил Сюй Дофу.

В подобных вещах он разбирался как никто другой.

Лю Цян хоть и не понял мудрёных слов, но с сутью согласился:

— Вот-вот! Моя невестка тогда принималась сокрушаться: «Ну и ступай, уходи, оставляй меня одну-одинёшеньку тосковать в пустом доме!» И у брата сердце мигом сжималось от жалости, он сразу бросал все дела: «Не пойду, никуда я не пойду, останусь с тобой!»

— Вот и я сейчас сказал точно так же, почему же твоё сердце не дрогнуло, почему ты не остался со мной за компанию?

Сюй Дофу: «...»

— Ты что, моя законная супруга, что ли?

Лю Цян с великим изумлением воззрился на толстого пухляша:

— Да я твоей...

— Следи за языком, — Сюй Дофу многозначительно сжал свой кулачок, похожий на круглую булочку с бобовой пастой.

Лю Цян вовремя проглотил рвавшуюся с языка фразу «да я твоему дедушке в сыновья гожусь» и буркнул:

— Не забивай себе голову всякой чепухой, пухляш, — он небрежно тряхнул головой. — В будущем я намерен взять в жёны писаную красавицу.

— ... — Сюй Дофу от подобных речей напрочь лишился дара речи. — С твоим-то умом тебе в жёны разве что лучше жениться на свинье.

Лю Цян не шутя обиделся:

— Меня ты можешь честить как угодно, но мою будущую супругу оскорблять не смей!

— Ладно, ладно, каюсь. Тогда свинья — это ты сам, — Сюй Дофу проявил редкую готовность признать свои ошибки.

Лю Цян: «...»

«Что-то здесь явно не так, меня опять обвели вокруг пальца и обозвали».

По дороге им как раз повстречался верный Ван, возвращавшийся во дворец.

Ван Юаньюань велел мальчишкам поскорее идти в класс, пообещав, что чуть позже самолично доставит им свежеиспечённые лепёшки и горячее мясо — ведь припасы успели остыть, и их следовало хорошенько разогреть.

После таких новостей перспектива грызть гранит науки показалась уже не столь пугающей.

Стоило Сюй Дофу переступить порог парадного зала, как лекция наставника Ху как раз подошла к концу. На лице мальчика заиграла широкая, победоносная ухмылка, которую он никак не мог сдержать: надо же, какое феноменальное, ювелирное мастерство являться точно к шапочному разбору!

В этот момент наставник Ху, кажется, заметил его. Сюй Дофу поспешно опустил голову и, стараясь не встречаться со строгим учителем взглядом, мышкой прошмыгнул на своё место.

Наставник Ху лишь устало покачал головой и удалился. Этот Сюй Дофу поистине... безнадёжен, совершенно не поддаётся обучению!

Вернувшись за парту, Сюй Дофу принялся оживлённо расспрашивать однокашников о том, какое задание наставник Ху успел задать за утро. Его молчаливый маленький сосед по парте Янь Хуайцзинь протянул ему тетрадь с готовым переводом.

Сюй Дофу пришёл в неописуемый восторг и в знак безграничной благодарности легонько потрепал товарища за аккуратный пучок волос на макушке:

— Дядя Ван скоро принесёт мне лепёшки с ослиным мясом, я непременно угощу всех!

— Это то самое угощение, что мы вчера пробовали в доме Лю Цяна? Оно и правда было отменным.

Вскоре к их парте подошли Лю Цян и Ван Юаньсунь, и все они дружно принялись болтать о том о сём. Когда пришло время обеда, вся честная компания переместилась в столовую на заднем дворе.

Пока они ждали, когда накроют на стол, Ван Юаньсунь отошёл в сторону, чтобы перекинуться парой слов с другими учениками. На его лице играла неизменно вежливая, скромная улыбка. Если кто-то из однокашников оказывался чересчур говорливым, Ван Юаньсунь лишь молча и внимательно слушал, изредка согласно кивая головой.

«Этот человек...» Сюй Дофу по-прежнему никак не мог раскусить его натуру, а потому решил попросту не забивать себе голову лишними наблюдениями. Время обеда — время великого подкрепления, за работу ложками!

Ван Юаньсунь, почувствовав, как устремлённый на него взгляд исчез, как бы невзначай посмотрел в ту сторону — это был Сюй Дофу, — после чего тут же отвёл глаза.

Сюй Дофу приходился приёмным сыном первому евнуху Восточной палаты, а его батюшка Сюй Сяомань пользовался безграничным доверием и уважением самого государя. Между их семьями не было никаких пересечений по части выгоды или власти.

К тому же Лю Цяну этот пухляш явно был по душе, так что Ван Юаньсуню оставалось лишь следить за тем, чтобы ненароком не навлечь на себя немилость Сюй Дофу.

Что же касается остальных учеников в классе... Потомков прославленных военачальников следовало, как и прежде, усердно переманивать на свою сторону. Дети из клана Ли пока не явились на занятия, но стоило им прийти, и с ними нужно было сойтись как можно ближе. С гражданскими чиновниками достаточно было сохранять благопристойные, ровные отношения. Детей же императорской крови и вовсе не стоило принимать в расчёт — нынешний государь недолюбливал эту родню.

Поговаривали, будто прежде в классе безраздельно властвовал внук принца Шэня по имени Чжун Цзыкай, но теперь над воротами их княжеского дворца даже вывеску сменили. А дети из усадьбы принцессы Чанпин вовсю заискивали перед Сюй Дофу.

Были среди учеников и те, кто носил императорскую фамилию Чжун — эти при упоминании Сюй Дофу кривили губы в презрительной усмешке, выказывая пренебрежение, но в глазах их при этом неизменно сквозил потаённый страх.

Поистине, весьма занимательное зрелище.

Ван Юаньсунь, обойдя всех по кругу, примерно уяснил, кого именно ему следует превозносить и поддерживать, и главной его ставкой по-прежнему оставался Лю Цян. Нынешний государь был ещё весьма молод, прямых наследников у него не водилось... так что спешить было совершенно некуда.

Все расклады были тщательно взвешены и просчитаны, однако стоило Ван Юаньсуню вспомнить об одном обстоятельстве, как в его глазах промелькнула волна глухого раздражения.

Приходится служить кому-то преданным псом.

В последующие несколько дней Сюй Дофу был изрядно занят. С утра до вечера его жизнь превратилась в бесконечный круговорот: делай уроки, ешь, делай уроки, ешь.

Задания наставника Ху становились всё более заковыристыми и сложными, а потому он, его маленький сосед по парте, Ли Ан и Чжоу Цюань каждый божий день после окончания лекций оставались в школе, чтобы усердно заниматься.

О боги, это было до того невыносимо, что хотелось просто разрыдаться в голос!

К тому же до сих пор висел тяжким грузом тот самый праздничный указ, что наставники Ху и Янь задали ещё на каникулы: одно сочинение следовало посвятить зимней поре, а во втором — вовсю превозносить достоинства его отца-императора.

Что касается зимней темы, то остальные ученики справились с ней давным-давно, а вот над праздничной одой к юбилею государя они корпели не щадя сил: строчили строчку за строчкой, безжалостно рвали исписанные листы и раз за разом переписывали всё заново...

И в итоге ни у кого ничего не было готово!

Именно такие сведения принёс Ли Ан, разузнав о положении дел со школьными сочинениями у всего класса.

Услышав это, Сюй Дофу наконец облегчённо выдохнул: раз уж никто ничего не успел дописать, то и переживать не о чем. Однако, в отличие от своих товарищей, ему, должно быть, именно потому, что речь шла о похвале любимому батюшке, праздничное сочинение далось невероятно легко. Строчки ложились одна к одной, наполненные искренним, идущим от самого сердца чувством. Это была ода, написанная на одном дыхании.

Когда он объявил, что его работа полностью завершена, приятели тут же наперебой принялись упрашивать дать почитать.

Сюй Дофу изрядно засмущался:

— Ну уж нет, не дам. Мне как-то неловко.

«Накатила лёгкая девичья стыдливость».

За исключением Янь Хуайцзиня, двое других приятелей отнеслись к его отказу с полным пониманием: на самом деле строчить столь откровенную лесть в адрес государя — дело весьма неловкое, и они сами ни за что не пожелали бы выставлять свои труды на всеобщее обозрение.

Поскольку Янь Хуайцзинь ни о чём его не спрашивал, Сюй Дофу позже сам пододвинулся к нему поближе:

— Тебе что, совсем-совсем не любопытно?

— Любопытно, — ответил Янь Хуайцзинь, глядя на загадочную мину соседа по парте, после чего добавил: — Желаешь, чтобы я помог тебе придать слогу больше изящества?

Сюй Дофу замахал руками:

— Изящества не нужно. Если написать чересчур мудрёно и витиевато, батюшка ни за что не поверит, что эти строки вышли из-под моего пера. Но тебе я так и быть, могу показать по секрету. Только смотри, ни слова Ли Ану и Чжоу Цюаню! — заговорщически прошептал он.

Быть может, оттого, что они шептались столь таинственно, у Янь Хуайцзиня на душе потеплело: у них с Сюй Дофу появилась своя маленькая тайна, которую тот скрывал от остальных и доверял лишь ему одному.

Испытывая лёгкий прилив тихой радости, он со всей серьёзностью и почтением кивнул:

— Хорошо.

И тогда Янь Хуайцзинь погрузился в чтение.

Слог Сюй Дофу, надо признать, отличался редкой, обезоруживающей прямотой.

— Написано великолепно, — вынес вердикт Янь Хуайцзинь.

Сюй Дофу самодовольно ухмыльнулся:

— Я и сам так считаю! А вот то сочинение про зиму ты мне всё-таки помоги немного подправить, как-никак, его наставнику сдавать придётся.

— Без проблем.

Так и проходили их дни — в бесконечном чтении книг да написании трудов.

Лю Цяну в этом плане повезло больше всех: он мастерил свои задания кое-как, на скорую руку, и стоило лекциям закончиться, как он первым делом мчался прочь из школы. Ван Юаньсунь неизменно следовал за ним, и, поговаривали, они отправлялись вместе упражняться в боевых искусствах.

«И какая только муха укусила их махать мечами в такой собачий холод!» — Сюй Дофу, изнывавший над учебниками, рассуждал с самым что ни на есть кислым и завистливым видом.

Так пролетело ещё несколько дней. И вот сегодня на уроке наставник Ху объявил, что завтра наступает крайний срок сдачи работ:

— На сей раз ваши сочинения вместе с результатами экзаменов будут лично представлены на высочайшее рассмотрение государю. С тех пор как распахнулись врата этого величественного зала Чунмин, пролетело уже четыре года. Императорская милость к вам безгранична, и теперь пришло время показать его величеству плоды ваших усердных трудов...

В ту же секунду класс наводнила буря самых противоречивых чувств: кто-то из учеников занервничал, кто-то устыдился собственной лени, кого-то обуял трепет, а кто-то горько пожалел о бесцельно пропущенных часах.

Сюй Дофу, едва успевший дописать обе работы, услышав о приближении этого грозного «итогового экзамена», осознал, что ему снова придётся в спешном порядке хвататься за соломинку. Он в панике схватился за голову и жалобно завыл, утыкаясь носом в парту.

Янь Хуайцзинь легонько похлопал его по плечу своей детской ладошкой, но видя, что это не помогает, протянул руку и нежно потеребил пучок волос на макушке друга:

— Я помогу тебе, Дофу. Не бойся и не плачь.

У Сюй Дофу, надо признать, вой стоял знатный, да вот только в глазах не было ни единой слезинки. Однако, услышав столь преданные слова своего маленького соседа по парте, он преисполнился глубокого очищающего чувства, крепко обнял товарища и закричал во всё горло:

— Янь Цзиньцзинь! Ты поистине с самого детства отличаешься неописуемой красотой и безграничной добротой сердца! Ты — лучший соратник, о каком только можно мечтать!

И после этого завывания они с удвоенной силой погрузились в зубрёжку.

При свете тусклой свечи наставник Ху усердно проверял ученические сочинения. Одно он отложил в сторону: «Это написано весьма недурно, пойдёт в верхнюю стопку». Другое отложил вглубь: «А это никуда не годится, сплошное нагромождение неприкрытой лести, отправим в самый низ»... И тут его взгляд упал на свиток Сюй Дофу.

Работа Сюй Дофу была написана самым что ни на есть простым, житейским языком. Наставнику Ху было физически больно читать эти строки, и чем дальше он продвигался, тем сильнее хмурились его седые брови.

В конце концов он в ярости хлопнул ладонью по столу:

— Этот Сюй Дофу поистине переходит все границы, сущие бесчинства! Он что, возомнил, будто ведёт праздную беседу со своими домашними старцами за чашкой чая?! Это ведь ода к юбилею самого государя, сущий вздор и хулиганство!

Наставнику Яню стало любопытно.

Наставник Ху протянул ему свиток:

— Вы только взгляните на это. Начало ещё куда ни шло — хоть и написано излишне просто, но по крайней мере в этих строках сквозит чистая, идущая от самого сердца преданность и пожелание государю править долгие-долгие года. Но вот то, что идёт дальше — читайте сами...

Даже старые няньки в доме его супруги, судачя о житейских мелочах, не позволили бы себе столь грубого слога.

Наставник Янь углубился в чтение, и в его сознании замелькали строки:

«Желаю государю безграничного счастья и долголетия, становиться с каждым днём всё моложе, обладать богатырским духом и отменным здоровьем...

Государь неустанно трудится на благо народа, каждый божий день без устали проверяет доклады. Ваш ученик, едва подумает о том, сколь тяжек этот труд, преисполняется великой тревоги за драгоценное здоровье государя.

И в этот миг ваш ученик невольно вспоминает о себе самом: в последнее время мне приходится каждый день корпеть над домашними заданиями и высиживать по два огромных урока, это невероятно изнурительно, у меня уже вся спина и поясница затекли от боли.

А потому ваш ученик размышляет: нельзя ли добавить в наше расписание побольше уроков по интересам и активных занятий, дабы ученики могли хорошенько размять свои кости?

А уж если бы нам ввели зимние и летние каникулы, это и вовсе было бы пределом мечтаний...»

— Ну и как, скажите на милость, прикажете представлять подобное на высочайшее рассмотрение? — нахмурился наставник Ху. — Мне следует незамедлительно вызвать Сюй Дофу, дабы он полностью переписал этот позор, а не то и вовсе исключить его работу из общего списка.

Наставник Янь бросил мимолётный взгляд на коллегу и примирительно промолвил:

— Мне кажется, всё не так уж плохо. Давайте оставим всё как есть и передадим свиток наверх.

— Передать в таком виде? Сущее бесчинство! — наставник Ху упрямо покачал головой. — Мне прекрасно ведомо, как именно вы ведёте свои уроки: вы сквозь пальцы смотрите на любые шалости и даёте ученикам полную волю. Что ж, это ваше право, но у меня — свои незыблемые правила преподавания.

Янь Нин поспешно отвесил вежливый поклон, спеша заверить, что ни в коем случае не посягает на авторитет и методы наставника Ху, и просил того сменить гнев на милость:

— Сюй Дофу от природы мальчишка озорной, и вы, почтенный наставник Ху, уже приложили все возможные силы ради его обучения. Будет лучше, если мы передадим это сочинение наверх, дабы сам государь узрел его. Его величество справедлив, и, едва взглянув на эти строки, самолично поймет, каковы успехи Сюй Дофу, так что ни на вас, ни на меня никакой вины не падет.

Наставник Ху внимательно посмотрел на Янь Нина. Этот молодой человек разительно отличался от своего сурового отца — он умел вовремя проявить гибкость и уступить, когда того требовали обстоятельства.

Поняв это, старец понемногу поостыл, его гнев утих, и он лишь тяжело вздохнул:

— Эх. Я ведь вовсе не на вас сержусь, а лишь сокрушаюсь от бессилия. Вот взять этого Сюй Дофу: разве повернётся язык сказать, будто он совершенно не стремится к знаниям? Ведь он каждый божий день остаётся после уроков, прилежно пишет сочинения, выполняет задания, без конца расспрашивает обо всём, умоляет растолковать ту или иную премудрость... Но стоит только взглянуть на плоды его трудов — о небо! Четыре года! Целых четыре года он прилежно посещает занятия, но так и не сподобился написать ни единой красивой, изящной работы! Это что, по-вашему, сочинение благородного мужа или пустая болтовня простых крестьян у костра?!

По мере того как он говорил, голос наставника Ху невольно становился всё громче.

Янь Нин: «...»

— Ладно, ладно, пусть будет по-вашему. Положим свиток Сюй Дофу в самый низ стопки и отправим наверх. В конце концов, его батюшка — тот самый знаменитый господин Сюй, пользующийся безграничным расположением государя. Если и случится какая неприятность, отец непременно защитит своё чадо, так что мне-то какое дело. — Лицо наставника Ху оставалось мрачным, и он, сорвавшись на колкую иронию, попросту махнул на всё рукой.

Ученические труды были аккуратно сложены в ровную стопку. Завтра рано утром их должны были доставить в императорский кабинет павильона Сюаньчжэн.

В эти дни внутри императорского дворца вовсю царила суматоха: слуги принялись за генеральную уборку левого крыла, вычищая залы один за другим.

На самом деле Ведомство внутреннего снабжения начало делать закупки ещё полмесяца назад, стоило государю объявить о своём намерении отпраздновать юбилей. Указ был издан в спешном порядке, и это празднество должно было стать первым официальным днём рождения государя за все четыре года с момента его восшествия на престол.

Изначально управляющие ведомства вознамерились развернуться во всю ширь и устроить невиданное по своей роскоши торжество, однако верховный евнух Чжао строго-настрого запретил проявлять излишнюю расточительность, повелев организовать всё скромно, чинно и достойно.

«Выходит, намечается сугубо семейный пир? Но как в таком случае составить праздничный регламент?»

Управляющий Ведомства внутреннего снабжения усадил евнуха Чжао на самое почётное место и лично преподнёс ему чашу с лучшим чаем.

— Прошу вас, почтенный старец, дайте вашему ничтожному слуге прямой и ясный совет. Разумеется, в прежние времена подобные празднества устраивались не раз, но ведь наш нынешний государь разительно отличается от прежних владык. К тому же в заднем дворце до сих пор нет законной императрицы, которая могла бы взять бразды правления в свои руки. И как в таком случае прикажете поступать с приглашением знатных дам и императорской родни? Куда их препровождать, кто станет их встречать, и позволено ли чиновникам передового двора приводить с собой супружниц?..

Подобных прецедентов в нынешнем правлении ещё не водилось, и бедный управляющий Ведомства внутреннего снабжения уже сломал себе всю голову от этих забот.

Чжао Эрси в этом деле не стал чинить препятствий — он и сам прибыл сюда исключительно ради того, чтобы устроить всё в лучшем виде, без единой помарки. А потому он изрёк:

— В правом крыле дворца ныне проживают две старые вдовствующие наложницы прежнего государя. К тому же мы пригласим во дворец принцессу Чанпин. Таким образом, в праздничный день три высокопоставленные дамы возьмут на себя заботы по приёму знатных гостей, а само празднество мы устроим в павильоне Циншоугон...

Управляющий Ведомства внутреннего снабжения втайне содрогнулся от изумления: павильон Циншоугон в прежние времена служил исключительно обителью для вдовствующих императриц.

Стало быть, к нынешнему юбилею государя относились с величайшим трепетом и почтением, но отчего же тогда всё устраивалось в такой спешке?

На самом деле в правом крыле дворца обитали далеко не две старые наложницы. После того как прежний император Минхэ (Чжун Моукай) испустил дух, в живых оставалось больше тридцати его жён и наложниц. На склоне лет Чжун Моукай питал особую слабость к юным девам и без конца пополнял свой гарем. Причём этих красавиц не отбирали на официальных смотрах знатных девиц — их выискивали среди простого люда преданные чиновники и втихомолку переправляли во дворец.

Прежний император, одарив девиц своим высочайшим вниманием, не спешил жаловать им официальные титулы, а просто селил всех в одном месте, и звали их коротко: «Благословенные девы».

В те дни, когда князь Учжоу с боями прорвался в столицу, павильоны Тайцзигуна полнились самыми зловещими слухами. Некоторые старые наложницы заднего дворца, что в прежние времена изрядно пакостили и возводили напраслину на покойную императрицу Чжао, пришли в неописуемый ужас, ожидая неминуемой расплаты.

Кто-то бросался на дно колодцев, кто-то устраивал поджоги, сгорая заживо, кто-то вешался на шёлковых шнурах... Включая и гарем мятежного Чжун Жуя — в те дни задний дворец умылся кровью.

Император Нинъу, взойдя на трон, не стал устраивать суровую расправу над обитательницами правого крыла — он лишь велел собрать всех выживших в одном уединённом месте и держать под замком.

А после начался детальный пересчёт.

...

Так или иначе, к нынешнему дню в гареме Чжун Жуя не осталось ни единой души, а тех выживших женщин, что не успели обзавестись потомством, милостиво сослали в уединённые обители для принесения монашеских обетов.

Всё это было проявлением великого великодушия и милосердия императора Нинъу: как-никак, Чжун Жуй в народе прослыл вероломным отцеубийцей и узурпатором, и то, что новый государь сохранил жизнь его женщинам, служило ярким доказательством его широты души и безграничной императорской милости.

А вот с гаремом покойного верховного императора Чжун Моукая дело обстояло куда сложнее. Ведь по официальной версии император Нинъу являлся исключительно почтительным сыном, прибывшим на спасение родителя.

Сюй Сяомань, досконально изучив списки, предложил пока оставить всё как есть: правое крыло дворца было огромным, места хватало, а со временем можно будет подыскать благовидный предлог и расселить женщин.

Нельзя же было, едва взойдя на престол, взять и разом разогнать всех наложниц прежнего государя по родным домам, а тех «благословенных дев», у кого не осталось родственников, наделить серебром, выставить за ворота, обязать завести собственные хозяйства и подыскать вторых мужей.

Разве это звучало бы благопристойно?

Если бы почтительный сын с таким нетерпением принялся подыскивать наложницам своего покойного отца «вторую весну», народная молва мигом разнесла бы его в пух и прах.

А потому император Нинъу оставил эту затею.

Ныне в правом крыле оставались две старые наложницы, которые в эпоху Минхэ занимали скромные чины наложниц третьего и четвёртого рангов. Позже, когда Чжун Моукай сделался верховным императором, их немного повысили в званиях. Детей у них не водилось, и они все эти годы провели в смертном трепете, стараясь быть тише воды, ниже травы, благодаря чему и дожили благополучно до сего дня.

И надо же было такому случиться, что именно сегодня эти две испуганные пташки пришлись как нельзя кстати.

— Отправьте к ним самых опытных дворцовых наставниц, пускай хорошенько обучат их всем тонкостям придворного этикета, дабы в праздничный день они смогли достойно исполнить свой долг и не допустили ни единой оплошности, — Чжао Эрси прекрасно понимал, что эти две наложницы от страха превратились в сущих перепелок.

Те же из их числа, что в прежние годы пользовались благосклонностью императора и вели себя заносчиво, в первую же волну чисток наложили на себя руки от страха перед неминуемым судом.

— И поспешите с пошивом парадных одежд.

Управляющий Ведомства внутреннего снабжения согласно кивнул:

— Боюсь, пошить новые парадные одежды в такой короткий срок мы не успеем. Однако у нас сохранились роскошные наряды, оставшиеся от прежних высокопоставленных наложниц — их вполне можно перекроить и использовать, это изрядно облегчит нам задачу.

— Да кто вообще говорит о нарядах для этих двух старух? — с нескрываемым пренебрежением фыркнул Чжао Эрси.

У управляющего Ведомства внутреннего снабжения сердце ушло в пятки: он мигом почуял, что назревает некое великое, потрясающее основы событие...

— Пошить парадное платье гуньмянь для наследного принца мы, разумеется, уже никак не успеем, так что начните с пошива праздничных парадных одежд цзифу (парадная одежда чиновников и аристократов).

О небо! У бедного управляющего от таких слов едва ноги не подогнулись, и он умоляющим взглядом воззрился на евнуха Чжао.

Чжао Эрси, изрядно понизив голос, предостерёг его:

— Всё должно быть устроено в строжайшей тайне, ни единая душа не должна прознать об этом. Оконфузишься — с тебя первого голову и снимут.

— Ваш ничтожный слуга всё понял, почтенный дедушка, будьте покойны, я не подведу, — моментально заверил управляющий.

Кто бы мог подумать, что у великой династии Шэн вот-вот официально появится наследный принц! И всё устраивалось в такой спешке, неужели это случится прямо на...

На юбилей государя!

— Ткацкое ведомство расшибётся в лепёшку, но успеет всё в срок, — управляющий поспешно взял назад свои недавние слова о нехватке времени.

В самом деле, одно дело — шить наряды для двух испуганных старух из холодного дворца, которые и при прежнем императоре не пользовались особой милостью (для них вполне сгодились бы и прежние запасы), но совсем иное дело — наследный принц империи!

— Почтенный дедушка, да вот только вы ещё не изволили назвать мне размеры...

Чжао Эрси тонко улыбнулся:

— Ткацкому ведомству эти размеры давным-давно и досконально известны.

В голове управляющего мысли завертелись со скоростью вихря, и сердце его бешено заколотилось в груди. Чжао Эрси не стал более ходить вокруг да около и выложил всё без прикрас:

— Шейте точь-в-точь по меркам нашего маленького господина Сюй Дофу. С этого дня у вашего Ткацкого ведомства работы прибавится на многие годы вперёд.

— Ваш ничтожный слуга всё понял, почтенный дедушка, — управляющий со всеми возможными знаками почтения проводил гостя до ворот.

Какое счастье, что все эти годы они выказывали Восточной палате величайшее уважение, а уж к маленькому Дофу и вовсе относились со всей возможной учтивостью и благонравием, величая его не иначе как «маленьким молодым господином». Какая удача, какая неописуемая удача!

Вслед за пошивом праздничных одежд цзифу следовало в спешном порядке подготовить императорский выезд для наследника престола, парадные паланкины, носилки и прочую утварь. К тому же Ведомству внутреннего снабжения предстояло заново обучить целую армию дворцовых слуг и евнухов — ведь когда наследный принц официально займёт Восточный дворец, ему потребуется преданная свита.

Работы было непочатый край, но управляющий Ведомства трудился с превеликим удовольствием и воодушевлением.

Они, будучи верными слугами короны, никогда не боялись тяжёлого труда. В прежние годы, когда правое крыло дворца пустовало без законного хозяина, у них даже надежды на будущее не было, а теперь — всё изменилось!

Стоило появиться истинному владыке, как слуги готовы были расшибиться в лепёшку, ведь за верную службу можно было вознестись до самых небес.

Это были совсем не те унылые четыре года, когда правое крыло дворца пребывало в безмолвии, глубоком и неподвижном, точно стоячая вода, лишая людей всякого упования.

Разумеется, следовало вовсю похлопотать и о приёме чиновников переднего двора: все государственные мужи рангом выше пятого — те, кто имел право являться на утренние аудиенции и стоять перед залом Сюаньчжэн — обязаны были прибыть во дворец со своими супругами, облечёнными высокими титулами государева признания.

Где именно расставить столы для пиршества, каков будет точный регламент праздника — за всё это головой отвечало Ведомство внутреннего снабжения. К счастью, прежний император и вероломный пёс Чжун Жуй при жизни питали особую страсть к устроению пышных юбилеев. Особенно усердствовал Чжун Жуй: тот за полгода до заветного дня рассылал указы, требуя, чтобы со всех уголков бескрайней империи Шэн во дворец нескончаемым потоком везли драгоценные дары.

Если вдуматься, нынешний государь, впервые празднуя свой юбилей, проявлял редкую скромность, благоразумие и бережливость.

И старые, опытные мастера Ведомства внутреннего снабжения пришлись как нельзя кстати.

Сюй Дофу обо всех этих великих приготовлениях не имел ни малейшего понятия — он по-прежнему был целиком и полностью погружён в подготовку к экзаменам. До заветного дня оставалось всего трое суток, и мальчику даже по ночам снились кошмары, в которых он без конца зазубривал тексты сочинений, да так усердно, что строчки в его голове путались и перескакивали одна на другую.

Сюй Сяомань, бережно поправляя одеяло на своём любимом чаде, подолгу прислушивался к этому бормотанию, пока в конце концов и сам не заучил эти строки наизусть. Явившись позже в павильон Цзычэнь, он невольно продекламировал их вслух.

Император Чжун Чэн нешуточно изумился:

— Что это, неужто наш грозный глава Восточной палаты решил податься в учёные мужи и заговорил изящным слогом?

— При чём тут слог или оружие... Додо даже во сне без конца твердит эти строки, — Сюй Сяомань на мгновение помрачнел, нешуточно переживая за своего утомлённого ребёнка.

Чжун Чэн поманил его рукой. Сюй Сяомань подошёл и опустился рядом на кушетку:

— Что там у тебя?

— Праздничный труд нашего чада.

Сюй Сяомань принял свиток, пробежал глазами по строчкам и весело хмыкнул:

— Надо же, до чего красиво и гладко наш Додо всё изложил! Мне всё абсолютно понятно с первого взгляда, даже не придётся просить тебя растолковывать мне смысл этих мудрёных фраз. — Именно таким слогом в Восточной палате обычно составлялись судебные протоколы и доклады о расследованиях: всё коротко, ясно, с указанием времени, места происшествия, улик и того, в какой именно сундук эти улики спрятаны на хранение.

Сюй Сяомань не удержался от похвалы:

— Наш Додо поистине бесконечно почтителен к родителям.

Чжун Чэн искренне рассмеялся:

— Ты бы сперва дочитал его труд до самого конца. Как по-твоему, он эти строки излил от избытка сыновней любви ко мне, или же просто-напросто пытается выудить у меня разрешение на каникулы да выпросить побольше уроков по интересам?

Сюй Дофу в своём сочинении даже не осмелился упомянуть слово «физкультура» — он панически боялся, что его заставят каждый божий день усердно махать кулаками да нарезать круги по плацу.

Уроки по интересам, где можно было просто весело играть — вот это предел мечтаний!

Сюй Сяомань с самым что ни на есть непреклонным видом сунул свиток прямо под нос своему супругу:

— Читай сам, внимательно! Разве в самом начале он не излил в твой адрес самые тёплые поздравления?

— ...Излил, — Чжун Чэн обнял Сяоманя за пояс, крепко прижимая к себе. — Наш Девятитысячелетний владыка поистине сделался излишне властным, мне уже и слова поперёк вставить нельзя.

Сюй Сяомань возмутился:

— Ты наговариваешь на Додо, а я лишь взываю к твоей справедливости и разуму.

— Что ж, раз так, то к чёрту разум. Сегодня я побуду истинным тираном и деспотом и великим актом высочайшего милосердия утверждаю всё, о чём наше чадо просило в своём сочинении.

— Серьёзно?! — Девятитысячелетний владыка так и просиял от радости.

Его бедный Додо даже во сне без конца зубрит книги, а в последние дни и вовсе осунулся, притих и целыми днями переписывает тексты — от его прежнего весёлого задора не осталось и следа. Ребёнок и так приложил столько сил, чтобы вернуть свою прежнюю живость, нельзя же допустить, чтобы он окончательно захирел от этой учёбы!

«Государь-тиран» император Нинъу твёрдо подтвердил:

— Истинная правда.

— Ну говори тогда, чего душа твоя желает? Наш смиренный слуга сегодня готов исполнить любой твой каприз, — Девять тысяч лет ради такого дела готов был пойти на всё.

Император Нинъу, надо признать, продумал этот шаг давным-давно, а потому изрёк:

— Пусть сегодня Девять тысяч лет обратит в мой адрес все те хвалебные и нежные слова, какими он обычно осыпает нашего Додо. Прямо сейчас и начнём.

Девятитысячелетний владыка открыл было рот, но стоило заветному имени «Чэн Чэн» сорваться с его губ, как оба мужчины разом замолчали.

Сюй Сяомань изрядно засмущался, чувствуя себя крайне неловко и нелепо, а Чжун Чэн, напротив, ощутил странный, безумно пьянящий прилив нежности.

— Всё, хватит, не буду больше, до чего же это дико и странно, — Девятитысячелетний замахал руками, чувствуя, как кончики его ушей заливаются густой краской.

— Ну же, продолжай, вовсе это не странно.

Что ж, раз «женушка» требует — придётся подчиниться.

Сюй Сяомань повернулся к Чжун Чэну, протянул руку и нежно погладил его по макушке, а после перевёл ладонь на его лицо. Его глаза, чистые и сияющие, точно озёрная вода, отражали лишь один-единственный силуэт — силуэт Чжун Чэна.

Сердце Чжун Чэна бешено заколотилось в груди. Он крепче прижался к супругу и тихо прошептал:

— Никто и никогда в этой жизни не называл меня так ласково. Даже моя матушка-императрица никогда не позволяла себе подобного.

— Все они с самого детства лишь твердили мне, что я обязан во всём походить на истинного наследника престола, быть невозмутимым, чинным и благородным.

— Раз так, быть может, мне и впрямь стоит величать тебя так? — Сюй Сяомань по-прежнему находил это имя на редкость непривычным.

Чжун Чэн, заметив его смущение, проявил редкое великодушие и с улыбкой предложил:

— Если тебе неловко произносить это имя, пускай. Быть может, тогда тебе больше придётся по душе звать меня «братец Чэн»?

— ... — Сюй Сяомань от таких речей залился краской ещё пуще.

Чжун Чэн ведь был младше его на целых три года, как у него только язык повернётся величать его старшим братом, да ещё столь ласково!

Чжун Чэн слегка опустил взор и тихонько вздохнул, собираясь уже сказать, что готов отказаться от своей затеи...

— Буду звать тебя так, когда мы переберёмся в постель, — Сюй Сяомань всем сердцем сокрушался о своём суровом супруге и не вынес его печального вздоха.

В конце концов, произнести короткое «братец Чэн» — невелика беда, к чему эта глупая стыдливость!

Наш почтенный евнух, как-никак, являлся самым лучшим и преданным мужем поднебесной!

Сюй Дофу в этот момент сладко спал в своих покоях:

«Хррр-пссс... Водопад устремляется вниз с высоты в три тысячи чи, а из-за высокой стены робко выглядывает ветвь цветущего абрикоса...»

(Прим. пер.: Дофу во сне перепутал строчки из стихотворения Ли Бо про водопад Лушань со строками Су Ши о весеннем пейзаже).

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------

Слово автора:

Крошка Дофу: «Кто бы знал! Стоило моим папам утвердить указ о каникулах, как они тут же перевели разговор на другие темы! Так будут у нас в итоге уроки по интересам и долгожданный отдых или нет?!»

http://bllate.org/book/17727/1707655