Готовый перевод My father is an all-powerful eunuch / Мой отец — всемогущий евнух ✅: Глава 37 (2 в 1)

Усадьба генерала первого класса.

Лю Цян примчался из главного двора, где обитал его дедушка, прямиком на тренировочную площадку — и это, надо признать, было истинным примером того, как человек сам находит место для собственной порки. Впрочем, в этот момент Лю Цян вовсе не думал, что дед действительно станет его бить. Дедушка с самого детства души в нём не чаял, и если Лю Цян кого и боялся в этой жизни, так это своего сурового батюшку, перед дедом же он страха не ведал.

С дедушкой у них были прекрасные, близкие отношения.

В молодые годы у старого генерала Лю было двое сыновей и дочь, но все они погибли — кто пал на поле боя, кто угас в младенчестве. Познав горькую участь беловласого старца, провожающего в последний путь своих черноволосых детей, он лишь к середине жизни дождался рождения Лю Цицяня. Имя сыну выбирали по натальной карте у гадателя, и получилось оно весьма причудливым: «Цицянь» означало «семь тысяч». Сделано это было ради того, чтобы обвести вокруг пальца подземных посланников смерти — пускай думают, будто этот мальчишка в семье аж седьмой по счёту, а впереди него есть ещё братья и сёстры.

Лю Цицянь благополучно вырос, женился, обзавёлся потомством, но за долгие годы у него родился один-единственный сын — Лю Цян.

В роду Лю наследников всегда было удручающе мало, и в народе поговаривали, будто это кара за великую кровь и смертные грехи, совершённые на войне.

К слову сказать, во времена прежнего императора Минхэ, когда жива ещё была императрица Чжао, в заднем дворце царили лад и согласие. Наследников тогда насчитывалось в избытке — сыновей и дочерей в общей сложности было больше десятка.

Однако после того, как император Минхэ устроил кровавую расправу над кланом Чжао, ветвь его потомков во дворце увяла: за последующие десять лет ни одна наложница так и не разродилась ни принцем, ни принцессой. В те годы среди простых людей ходили упорные слухи, шептались, будто император Минхэ вероломно отравил законную супругу и безвинно вырезал под корень весь род верного министра, совершив злодеяние против самой небесной справедливости, за что и понёс заслуженную кару.

И даже то, что император Минхэ позже пал от рук наёмного убийцы, люди считали прямым подтверждением небесного возмездия.

Когда же поднял восстание князь Учжоу, в народе толковали на все лады, но в глубине души большинство сходилось на том, что у князя Учжоу имелись на то веские причины.

Крупные кланы и знатные семьи не спешили открыто вступать в игру — они лишь выжидали со стороны, надеясь заявить о себе в самый подходящий момент, чтобы снискать славу верных сподвижников нового государя.

Что же касается книжников и учёных мужей, те в большинстве своём чтили законную власть: по их логике, даже если император Минхэ действительно безвинно казнил род Чжао, то «государь велит слуге умереть, и слуга обязан повиноваться; отец велит сыну погибнуть, и сын не смеет противиться». Вот как это трактовалось. А потому князь Учжоу не должен был затаивать обиду и поднимать бунт против императора Минхэ.

Примерно такие суждения бытовали тогда в мире.

Но вернёмся к нашей истории.

Лю Цян добежал до тренировочной площадки, даже не сбив дыхания. Оглянувшись, он заметил, что дедушка бежит медленнее и никак не может его нагнать: старые раны на ногах дали о себе знать, старец покачнулся и замедлил шаг. Пользуясь этой заминкой, старый господин Лю взмахнул плетью и ловко сцапал внука.

При свете луны старый генерал прижал внука к земле, высоко занеся над ним плеть:

— А ну говори мне всю правду! Пока не поздно, сознавайся, тебе говорю, Лю Цян!

— Неужто ты позабыл законы, по которым Лю управляют армией?

Лю Цян выкрикнул:

— Ничего я не забыл! В военном лагере строго-настрого запрещено распутничать с блудницами, пить вино и играть на деньги! Но я ведь был не в лагере, и с блудницами не путался, я просто оперу посмотрел!

— Ты ещё и обижаться вздумал?! Посмотрел он оперу! И ради этого решил притащить актёра в дом?! — старый господин Лю просто дышал праведным гневом.

Лю Цян принялся миролюбиво объяснять деду:

— Дедушка, ты просто не знаешь! Сяо Лингуань такой несчастный! Сегодня из-за меня и тех паршивых пошляков разгорелась ссора, и бедному Сяо Лингуаню пришлось перед ними извиняться. Его так обидели, а эти грязные мужики ни за что ни про что лапали его и пользовались беззащитностью!

— Хорош, ничего не скажешь! Ради безродного актёришки стал ввязываться в драку из-за ревности! Ничему хорошему в этой столице не научился, всего за несколько дней перенял повадки сынка Ма Чжи! — старый генерал разжал пальцы и скомандовал: — Ложись ничком и снимай верхнюю одежду.

Под «сынком Ма Чжи» дедушка имел в виду второго брата — сына дяди Ма Чжи, который был названым братом его отца.

Лю Цян опешил, у него даже времени не нашлось, чтобы оправдать второго брата и доказать, что тот вовсе не портил его. Он обернулся и с нескрываемым изумлением спросил:

— Дедушка, ты что, серьёзно собираешься меня побить?

— Накажу по военным законам! Пусть мы и не в военном лагере, но в генеральском поместье такому бесчинству не бывать. В нашем роду отпрыски никогда не вели себя столь непотребно! — с железным выражением лица отрезал старый генерал Лю.

Лю Цян чувствовал себя совершенно растерянным, и на душе у него было скверно. Однако он подумал: «Если я вытерплю эту порку, то смогу забрать Сяо Лингуаня к нам в услужение в качестве слуги. Пускай бьёт!»

В конце концов, это из-за него артиста незаслуженно оскорбили, к тому же он сам твёрдо пообещал Сюй Дофу, что без колебаний приютит человека у себя дома.

И вот, обуреваемый вспыхнувшим чувством справедливости и юношеской горячностью, Лю Цян сам скинул верхний халат, оставшись в нательной рубахе, и выпрямился на коленях.

Старый генерал Лю, глядя на это, распалился ещё пуще: «Паршивец совсем голову потерял! Мал ещё, а уже повадился содержать актёров, да ещё и упорствует в своём заблуждении, ни капли не раскаивается!»

Он резко взмахнул рукой, и плеть со свистом обрушилась на спину внука. Хлысь! — и на белоснежной ткани нижней рубахи Лю Цяна мгновенно проступила кровавая полоса.

— Осознал свою ошибку?!

Лю Цян был парнем упрямым и искренне не понимал, в чём же его вина, ведь он всего лишь спасал человека.

— Я не виноват!

Старый генерал от ярости нанёс ещё два удара подряд: хлысь! хлысь!

Лю Цян от боли качнулся вперёд, но тут же переборол себя и снова выпрямился, упрямо уместившись на коленях. Старый генерал взглянул на окровавленный кончик плети, и сердце его дрогнуло от жалости.

Смягчив тон, он попытался вразумить внука:

— Да сколько тебе лет-то? Повадился средь бела дня шататься по пошлым представлениям, а воротившись, ещё и людей в дом тащишь! Скажи на милость, разве я несправедливо тебя высек?

— Дедушка, я ведь спасал человека, — ответил Лю Цян, едва сдерживая рвущееся с языка: «Я не виноват».

Стоявший неподалёку дядя Лю Мин поспешил вмешаться, прерывая назревавшую бурю:

— Генерал, быть может, стоит выслушать Цян-эра до конца? Вы ведь сами его вырастили, он у нас парень благородный и простодушный. Возможно, его просто обвели вокруг пальца эти слащавые, речистые столичные актёры.

— Дядя Мин, Сяо Лингуань вообще ничего не говорил! Это Сюй Дофу вызвался выкупить его, просто после выкупа Сяо Лингуаню совершенно некуда идти. Вот я и предложил взять его к нам в усадьбу простым слугой, — на одном дыхании выпалил Лю Цян.

Поступок, который он совершил, никак не был связан с какими-то умыслами самого артиста, тот ведь ни о чём его не просил. К чему тут попрёки в слащавости, будто этот бедняга — какой-то коварный интриган?

Старый генерал, всё ещё сжимавший в руке плеть, застыл в изумлении:

— Погоди-ка... Что ты сейчас сказал?

Лю Цян послушно повторил всё с самого начала.

Тут уже и Лю Мин сообразил, что дело принимает совсем иной оборот:

— Ох, молодой господин, что ж ты сразу-то всё толком не объяснил, как только переступил порог?

— Да я же объяснял! Как только вошёл во двор и увидел дедушку, сразу всё и выложил! — взмолился Лю Цян, чувствуя себя безвинно оклеветанным.

Ведь он и впрямь с порога обо всём доложил.

Позже Сюй Дофу спросил у Лю Цяна, какими же были его самые первые слова, когда он предстал перед дедом.

Лю Цян передал дословно: «Дедушка, я сегодня водил ребят посмотреть пошлую оперу, скукота смертная. Но там был один актёр по имени Сяо Лингуань, можно мы заберём его и поселим у нас в усадьбе?»

Сюй Дофу: «...»

У него просто помутилось в голове.

После долгого, ошеломлённого молчания он смог выдавить лишь одно: «Что ж, свои три удара плетью ты получил абсолютно заслуженно. В следующий раз учись подбирать слова и осваивай искусство ведения беседы».

На это Лю Цян резонно возразил Сюй Дофу: «А сам-то ты как своим родителям преподнёс эту новость?»

И тут Сюй Дофу, который сам привык рубить правду-матку, внезапно притих.

О боги, мало того, что он невольно выставил Лю Цяна форменным глупцом, так, похоже, общаясь с ним слишком долго, и сам заразился этой непроходимой прямотой!

В конце концов Сюй Дофу нашёл оправдание их обоюдному простодушию: всё дело в том, что они безгранично доверяли старшим членам своих семей. Лю Цян верил дедушке, а он сам — двум своим папам.

Вот только Лю Цяну досталось три удара плетью, а ему самому — хоть бы хны!

«Папочки меня так сильно любят, а я безумно люблю их!» — со счастливой улыбкой подумал хвастливый маленький принц.

Возвращаясь к событиям в генеральском доме: когда Лю Цян повторил свои слова во второй раз, старый генерал Лю и Лю Мин на мгновение замерли, осознав, какое нелепое вышло недоразумение.

Старый господин переспросил:

— Так это Сюй Дофу собрался выкупать человека?

— Ну да! Только у него с собой серебра не хватило, и он сказал, что пойдёт просить денег у отца.

Лю Мин мог лишь мысленно развести руками: «Надо же, впервые вижу кого-то, кто действует ещё более напролом, чем наш Цян-эр».

Старый генерал, услышав это, ощутил в душе странное удовлетворение. Сын Сюй Сяоманя пошёл просить у отца денег на выкуп актёра из борделя — на этом фоне его собственный внук выглядел чуть ли не образцом благоразумия!

Разумеется, подобные мысли пришли к нему лишь потому, что он понял: внука высекли по ошибке. Мальчишка вовсе не путался с блудницами и не помышлял о непотребных связях, а руководствовался исключительно благородным порывом спасти человека.

Лю Мин, видя, что гнев господина поутих, поспешил бережно поднять Лю Цяна с колен и увести, чтобы обработать раны. Звать лекаря не имело смысла — в генеральском доме всегда водилось лучшее целебное снадобье от подобных повреждений, а уж опыта в нанесении мазей Лю Мину было не занимать. Когда-то он точно так же обрабатывал спину Лю Цицяню, теперь вот взялся за младшего — дело привычное.

Они вернулись в главный дом. В гостиной ярко горели светильники. Лю Цян сидел с обнажённой спиной, пока дядя Мин бережно посыпал его раны целебным порошком, и то и дело шумно втягивал сквозь зубы воздух: «Ссс...»

Старый генерал, глядя на это, втайне сокрушался, что погорячился и ударил слишком сильно, сердце его сжималось от жалости к внуку, но вслух он всё же проворчал:

— Упрямый ты мальчишка! Покуда стоял на коленях — хоть бы пикнул для приличия, а теперь вот изнываешь от боли.

— Дедушка, ты ведь был в страшном гневе. Раз заслужил — бей, мужчины из рода Лю такой малости не боятся!

От этих слов рука Лю Мина дрогнула, и он сыпанул чуть больше лекарства, отчего порошок сбился в комок.

Лю Цян снова резко зашипел от боли:

— Дядя Мин, полегче, больно же!

— Цян-эр, в следующий раз старайся выражать свои мысли яснее и подробнее.

— Да я и так всё ясно сказал! — Лю Цян до сих пор чувствовал себя глубоко уязвлённым. — Я прямо с порога всё чётко разложил.

Лю Мин лишь вздохнул:

— ...Значит, в следующий раз постарайся говорить не столь... прямолинейно и сжато.

— Да боже мой, как же мне тогда вообще разговаривать?! — вконец разкапризничался Лю Цян.

Тем временем во дворце Тайцзи, внутри павильона Сюаньчжэн.

Стоило отцу-императору задать вопрос, как Сюй Дофу без утайки выложил всё как есть, совершенно не видя в этом ничего дурного. Вот только неосторожная фраза Девятитысячелетнего: «В следующий раз и отца с собой возьми» — подлила масла в огонь.

Поэтому глава Восточной палаты поспешил перевести тему:

— Кхм-кхм, уже поздно, давайте сначала поедим.

— Папа, перед возвращением я поел жареной утки и попил супа, так что не очень голоден.

— Все равно надо поесть, — Сюй Сяомань бросил на сына умоляющий взгляд, безмолвно умоляя: «Сынок, спаси жизнь своему папочке!»

Сюй Дофу послушно кивнул:

— Хорошо.

Когда они сели за обеденный стол, подле них, как обычно, остались лишь самые доверенные евнухи, а остальные слуги удалились. Не успели они устроиться, как Сюй Сяомань принялся услужливо наливать императору суп и подкладывать в его тарелку лучшие кусочки.

Император Чжун Чэн, пробуя суп, негромко произнес:

— Новый человек еще не вошел во дворец, с чего бы главе Восточной палаты проявлять такое рвение?

Не голодный Сюй Дофу тут же уткнулся носом в миску и принялся уплета́ть еду за обе щеки.

— Да какой еще новый человек, в моем сердце есть только ты! — Сюй Сяомань был готов принести клятву на крови.

Чжун Чэн отпил супа и с легкой усмешкой добавил:

— А как же один пухлый малыш, который сейчас усердно прячет нос в тарелке?

Сюй Дофу: «...»

«Да я вообще никого из вас двоих не трогал!»

Чжун Чэн, конечно, не собирался всерьез ревновать — до этого дело бы не дошло. Отхлебнув супа, он обратился к Сюй Дофу, который все еще пытался слиться с миской риса:

— Ну, рассказывай.

— Папа, ты ведь и так уже все знаешь, — моментально сориентировался Сюй Дофу, заискивающе назвав императора отцом.

Чжун Чэн слегка улыбнулся:

— Если присмотреться, Дофу у нас вовсе не толстый.

Сюй Дофу усердно закивал головой. Ну конечно не толстый!

Фальшивые узы отца и сына с легкостью восстановились.

Сюй Сяомань тоже с облегчением выдохнул. Атмосфера за столом, где ужинала семья из трех человек, стала на редкость уютной и теплой.

Сюй Дофу, словно высыпая бобы из бамбукового тубуса, без утайки вывалил всё, что произошло за день. Особенно горячо он возмущался по поводу театральной постановки:

— Папа, ну скажи, разве они не должны были бить тигра?

— Действительно, — искренне согласился Сюй Сяомань. — Неудивительно, что ты запутался. По логике сюжета там и правда лучше смотрелось бы избиение тигра.

— Вот-вот! Этот актер в роли воина так круто крутил копьем, выпил три чаши вина для храбрости — и тут бац, пошел ловить призраков! Тот, кто писал этот сценарий, совершенно не умеет сочинять истории! — Сюй Дофу вошел в раж и, опираясь на свой богатый опыт чтения веб-новелл в прошлой жизни, принялся делиться мыслями с папами: — Если уж писать пикантный сценарий, то классикой жанра должен быть бедный ученый и слабая, беззащитная девушка-призрак. Ну, или спасение куртизанки из публичного дома!

Чжун Чэн бросил мимолетный взгляд на разглагольствующего сына:

— А ты, я вижу, много в этом понимаешь.

— Папочка, папа, я ведь в прошлой жизни, когда учился, столько романов перечитал! У меня огромный опыт! — с гордостью заявил Сюй Дофу.

Сюй Сяомань весело расхохотался. Чжун Чэн же с интересом спросил:

— Раз ты прочитал так много книжек с историями, как продвигались твои успехи в учебе? — Он был уверен, что дела обстояли из рук вон плохо.

Сюй Дофу гордо выпятил грудь:

— Я поступил в университет второй категории!

— Что еще за университет второй категории? — поинтересовался Чжун Чэн. — А какой уровень самый высокий?

Вся гордость Сюй Дофу мигом улетучилась, и он робко сжался:

— ...Первый уровень. И еще элитные вузы проекта 985...

Сюй Сяомань уже собирался вмешаться и сгладить углы, чтобы не портить семейный ужин скучными разговорами об учебе, к тому же не стоило винить в этом его Додо. Но, к его удивлению, Чжун Чэн лишь спокойно кивнул и произнес:

— Весьма недурно.

Сжавшийся Сюй Дофу с крайним изумлением уставился на отца-императора. Это он серьезно или шутит?!

Чжун Чэн добавил:

— Если спросишь еще раз, это станет шуткой.

Сюй Дофу весело прихихикнул, пододвинулся поближе к отцу-императору и пододвинул к нему тарелку с очищенными креветками, которые сам уже попробовал и счел невероятно вкусными. С самым преданным и подлизывающимся видом он защебетал:

— Папа, папа, отведай вот это, это безумно вкусно!

Креветки на этой тарелке уже были изрядно ворошены палочками Сюй Дофу.

«Ладно уж, это ведь мой собственный почтительный сын». Чжун Чэн благосклонно принял это проявление сыновней любви и тихо угукнул.

Ужин прошел в полной гармонии и тепле. Сюй Дофу разомлел от удовольствия, но после еды снова вспомнил о Сяо Лингуане — во время ужина они как-то незаметно съехали с этой темы. И теперь он обратился к Сюй Сяоманю с просьбой выкупить человека:

— Вычти эти деньги из моих карманных расходов.

— Тогда тебе придется сидеть без карманных денег еще несколько лет, — заметил Сюй Сяомань.

Сюй Дофу: «!»

Его лицо глуповато вытянулось от шока, но, стиснув зубы, он решительно кивнул:

— Идет!

Сюй Сяомань ласково потрепал сына по голове и спросил:

— И почему ты так загорелся желанием спасти этого Сяо Лингуаня?

— Ему ведь всего лет четырнадцать-пятнадцать, он совсем ребенок. Папа, если бы он просто честно пел на сцене, я бы слова не сказал — каждый выживает как может, благодаря своему мастерству. Но у него голубые глаза, он чужеземец, да еще теперь играет в этих пошлых пьесах. К тому же он такой красивый, вылитая девчонка! Наверняка какие-нибудь мерзавцы с грязными мыслями уже положили на него глаз, — с жалостью объяснил Сюй Дофу.

Сюй Сяомань знал, насколько у его Додо доброе сердце.

Подобные вещи в прошлые годы частенько случались в Учжоу и в районе заставы Сума. Если двигаться дальше на север, то там начинались земли племен И. Мужчины И были высокими, с резко очерченными переносицами, а у некоторых из них глаза тоже были голубыми или зелеными. Иной раз женщины из этих племен, невероятно красивые и вызывающие жалость, скатывались до подобного положения в борделях, а при проверке оказывались шпионками, сливавшими кучу ценных сведений своим соплеменникам.

Впрочем, сейчас не стоило упоминать об этом.

Сюй Сяомань посмотрел на сына, немного подумал и сказал:

— Давай сделаем так. Дай папе немного времени, чтобы проверить его прошлое. Нужно прощупать его подноготную. Неважно, поселим мы его в усадьбе Лю или оставим при каком-нибудь внешнем подворье Восточной палаты — его прошлое должно быть абсолютно чистым.

— Я понял, папа! Сделаю все, как ты скажешь! — с готовностью согласился Сюй Дофу.

Он верил, что Сюй Сяомань не пытается его обмануть.

На этом тему Сяо Лингуаня временно закрыли.

Отец и сын привыкли разговаривать без утайки. Раньше Сюй Сяомань оберегал Додо и ни во что его не посвящал — отчасти из-за слабого здоровья мальчика, отчасти из-за его детской простоты. Но теперь всё изменилось.

Додо был смышленым парнем, умел слушать и вникать в суть вещей. К тому же Чжун Чэн твердо вознамерился объявить его наследным принцем.

А значит, больше нельзя было нянчиться с Додо как с несмышленым младенцем. Нужно было открыто раскладывать перед ним все выгоды и опасности.

Чжун Чэн наблюдал за тем, как Сюй Дофу и Сюй Сяомань уютно устроились рядышком на кушетке. Сам император восседал на одном конце мягкого ложа, а эти двое делили противоположный. В этот момент в нем и правда взыграла легкая ревность, и он подал голос:

— Этот малец из семьи Ван сегодня тоже развлекался вместе с вами?

— Ван Юаньсунь? Да, он был с нами.

Сюй Сяомань поинтересовался, как все прошло. Сюй Дофу, склонив голову набок, уставился на Сюй Сяоманя:

— В каком смысле «как»?

— Значит, вы не сошлись характерами, — сразу все понял Сюй Сяомань.

Сюй Дофу немного подумал и сказал:

— Мы еще толком не общались, но мне этот парень постоянно кажется каким-то странным.

— Раз не сошлись характерами, то и общаться не стоит, — твердо обрубил Чжун Чэн. — Семью Ван пока трогать нельзя...

«То есть в будущем вы собираетесь их уничтожить?!» — Сюй Дофу в ужасе вытаращил глаза и мысленно замахал руками: «Папа, папа, папа! Неужели стоит мне только косо посмотреть на какого-то парня, как ты сразу решишь устроить его клану полное крушение?!»

Разве можно обладать столь разрушительным обаянием? Он теперь и пикнуть лишний раз побоится!

Император Нинъу лишь кивнул в сторону сына подбородком, безмолвно приказывая объяснить, что это ещё за диковинные фразы.

Сюй Дофу пришлось послушно расшифровать родителям смысл этого современного интернет-мема.

— Твой отец-император вовсе не это имел в виду, — с улыбкой пояснил Сюй Сяомань, ласково потрепав сына по щеке. Этот ребёнок был поистине безгранично добр. — Когда мы с боями пробивались от Учжоу до самой столицы Шэнду, Учжоу находился на севере, и именно род старого генерала Лю оказал нам самую ярую поддержку. Семья же Ван обосновалась на юге. И только когда наши войска уже прорвали оборону у заставы Цзюньгуаньдао, кланы Ван и Ли соизволили подать голос и двинули свои армии к столице, намереваясь зажать врага в тиски вместе с нами и сокрушить Бао Чжунжуя.

Сюй Дофу не знал, где именно находится эта застава Цзюньгуаньдао, но легко догадался: к тому моменту его папы уже обладали колоссальным преимуществом и стояли у самых врат столицы. А кланы Ван и Ли просто примчались к шапочному разбору, чтобы урвать свою долю славы и заслуг.

— Ну и ничтожные же люди эти два клана, — фыркнул Сюй Дофу.

Чжун Чэн возразил:

— Нельзя назвать их ничтожными. Большинство людей в поднебесной лишь ищут выгоду, а тех, кто по-настоящему чист сердцем, прям и отважен — единицы.

— К тому же, хоть наши кони тогда и растоптали заставу Цзюньгуаньдао, без выступления армий Ван и Ли мы не смогли бы столь стремительно завершить войну. Неминуемо завязались бы новые сражения, унёсшие множество жизней.

Сюй Дофу начал постепенно понимать: кланы Ван и Ли стали той самой последней соломинкой, что переломила хребет Чжунжую. Пусть их вклад и казался незначительным, они заставили врага осознать безвыходность своего положения и сдаться без бессмысленного сопротивления.

— Ясное дело, что открыто карать заслуженных сановников нельзя, иначе это охладит пыл и преданность подданных, — подхватил Сюй Сяомань и привычно сорвался на колкость: — К тому же твой отец — вовсе не какой-нибудь жестокий Чжун Моукай.

Чжун Чэн лишь хмыкнул: Сяомань, когда хотел обругать кого-то, подбирал самые грязные сравнения.

— Само собой.

Сюй Дофу уловил в этих речах едва заметный намек:

— Папа, открыто трогать их нельзя, но вы ведь всё равно планируете это сделать, верно?

— Маленький пройдоха, — Чжун Чэн бросил взгляд на сына, поражаясь его чуткости в подобных вопросах, и ответил прямо: — Разумеется, со знатными кланами придётся разобраться. Но действовать напролом, рубя головы с плеча, как раньше, нельзя. Их нужно подтачивать изнутри, пожирать постепенно. У Ван Цзо, к слову, есть младший брат.

Раз уж разговор зашёл об этом, Сюй Сяомань решил заодно растолковать сыну, как обстоят дела в роду Лю.

Только теперь Сюй Дофу узнал, что у дедушки Лю Цяна, оказывается, был старший брат. Именно та, старшая ветвь рода Лю, являлась главной. В прежние времена они составляли костяк армии, помогавшей первому императору основывать государство, и из поколения в поколение прочно удерживали под своим контролем земли Сицяньдао — исконную вотчину семьи Лю.

Когда в прошлые годы Чжун Моукай развязал кровавую расправу над кланом Чжао, старый господин Лю сам подал прошение об отправке на охрану заставы Сума.

Застава Сума была нищим, суровым, бесплодным краем с крайне редким населением. Земли империи Шэн там граничили с племенами И, которые то и дело совершали набеги — грабили и сжигали приграничные деревни, после чего стремительно уносились прочь на конях. В тех краях постоянно вспыхивали стычки, но столичным властям не было до этого дела.

Это было невероятно опасное, хлопотное и неблагодарное место.

Подав такое прошение, старый господин Лю фактически разделил свой клан изнутри, добровольно ослабив его влияние.

Чжун Моукай, разумеется, несказанно обрадовался. Он терпеть не мог, когда военачальники, имевшие под рукой преданные войска, набирали слишком большой вес. Расправившись с Чжао, он как раз собирался припугнуть остальные три великих клана, и семья Лю проявила редкую угодливость и благоразумие.

— У старого генерала тогда оставалось не так много воинов. Но когда он решил последовать за нами, старец сделал это исключительно ради боевого братства и верности дяде Чжао Шу, который когда-то спас ему жизнь, — добавил Сюй Сяомань.

Сюй Дофу теперь окончательно уяснил слова отца-императора о том, что большинство в этом мире ищет лишь корысть, и лишь ничтожная часть людей способна на искреннее и самоотверженное благородство.

— Второй дедушка по-настоящему замечательный человек, — с благоговением вздохнул Сюй Дофу.

Чжун Чэн согласно кивнул. Люди из рода Лю всегда отличались подобным нравом: в их сердцах не было места алчности, они оставались прямыми, преданными, не жаждали безграничной власти и не уподоблялись прочим аристократам, которые со стороны взирали на чужую борьбу, выжидая удобный случай для выгодной ставки — желая выиграть, но панически боясь рисковать.

— Истинных друзей всегда ничтожно мало, и их, разумеется, нужно беречь. Что же касается большинства — твоя задача лишь правильно расставлять их на доске. Если фигура стоит на своем месте, она станет превосходной пешкой.

— А как же быть с великими негодяями и коррумпированными чиновниками? — поинтересовался Сюй Дофу.

— Захочешь — казни, а сможешь — используй до капли.

Сюй Дофу недоуменно захлопал глазами.

Чжун Чэн пояснил:

— Если улучить подходящий момент и стравить двух продажных чиновников между собой — пускай один расследует дела другого, — они вцепятся друг другу в глотки. Когда же в этой борьбе они оба обессилят и понесут урон, ты сможешь прихлопнуть обоих разом, снискав при этом славу мудрого и справедливого правителя.

— Папа, на словах у тебя всё выходит так просто. Но мне кажется, это невероятно сложно. Поди угадай, когда и куда кого поставить, чуть ошибёшься — и пиши пропало, всё полетит кувырком, — честно признался Сюй Дофу, прекрасно знавший цену своим скромным способностям.

Сюй Сяомань ласково поворошил причёску сына и бросил многозначительный взгляд на супруга: мол, ты слишком заумные вещи ему толкуешь, погоди, дай ребёнку время.

Чжун Чэн перехватил этот взгляд и с улыбкой добавил:

— Не к спеху. Ты ведь сам говорил, что мы с твоим папой проживём до ста лет. Так что тебе суждено пробыть в наследных принцах чуть ли не до семидесяти-восьмидесяти.

— О, и правда! Хе-хе-хе, буду самым пожилым наследником престола в истории! — Сюй Дофу мгновенно приободрился.

Настоящее воплощение принципа «сидеть на шее у родителей.jpg».

Чжун Чэн не смог сдержать смеха. В прежние времена его венценосные братья на каждом углу кричали о своей сыновней почтительности, но втайне лишь и грезили о драконьем троне, прикидывая, когда же наконец испустит дух Чжун Моукай, когда падёт могущественный клан Чжао и каково это — стать единоличным владыкой поднебесной.

Сейчас же Чжун Чэн ни на миг не сомневался: их с Сяоманем сын совершенно искренне и преданно желал им обоим долгих-долгих лет жизни.

Поистине, на редкость почтительный ребёнок.

Пока в уединённом павильоне дворца царило нежное семейное тепло — двое отцов излучали родительскую любовь, а весёлый сын радовал их своим сыновним благочестием, — в усадьбе принцессы и в доме Чжоу друзьям Сюй Дофу приходилось несладко: кого-то нещадно секли, а кого-то сурово наказывали.

Госпожа Чжоу весь остаток дня провела в страшной тревоге и смятении. Когда её супруг вернулся со службы, она поначалу пыталась выгородить сына, но её бледный вид и взволнованные манеры не укрылись от проницательного взгляда мужа, который тут же принялся расспрашивать о причинах. Господин Чжоу поначалу и вовсе решил, что супруге нездоровится, и уже собирался послать за лекарем.

Однако стоило ему узнать правду — о небо! — как господин Чжоу просто взвился от ярости.

В дело пришлось вмешаться даже дедушке Чжоу. Выслушав гневные упрёки сына, старец нахмурился и промолвил:

— Наш Цюань-эр не из тех мальчишек, что способны на подобные глупости. Наверняка здесь кроется какая-то иная причина.

— Я и сам хочу верить в его благоразумие! Но ты только посмотри, с кем он нынче водится? Мальчишка из рода Лю — обыкновенный неотёсанный вояка; приёмный сын евнуха из Восточной палаты — бездельник, который и двух строк путно связать не может! Разве что отпрыск из княжеской усадьбы принцессы хоть как-то тянется к знаниям, — господин Чжоу явно питал глубокие предрассудки к окружению сына.

После того как сына зачислили на обучение в зал Чунмин, господин Чжоу по возвращении того домой то и дело устраивал ему строгие проверки по пройденным наукам, выспрашивая обо всех деталях. Иногда во время утренних аудиенций он даже обращался с расспросами к самому почтенному наставнику Ху.

Семью Чжоу нельзя было назвать безродными бедняками. В прошлом среди их предков числились видные сановники, просто за несколько поколений род изрядно угас. К моменту, когда пришёл черед отца Чжоу, их усадьба на родине мало чем отличалась от крестьянского дома, и от былого величия остались разве что сундуки со старинными книгами да доброе имя.

Отец Чжоу долгие годы провёл за скудным столом у заиндевевшего окна, упорно грызя гранит науки, пока наконец не сдал экзамены и не получил чин. На государевой службе он трудился не покладая рук, не примыкал ни к одной фракции, не участвовал в тайных сговорах и всем сердцем стремился оставаться исключительно верным слугой короны. Дома он проявлял безграничную почтительность к отцу (его матушка скончалась рано), искренне уважал законную супругу, содержал двух благонравных наложниц и не обделял лаской детей от них.

Нрава он был исключительно строгого и безупречного. Даже цензоры из императорской палаты, которые ежемесячно выискивали, на кого бы настрочить очередной донос ради выполнения своего плана, оглядывая ряды чиновников, никогда даже не смотрели в сторону отца Чжоу.

Уж настолько этот чиновник был безукоризнен, что к нему невозможно было подкопаться.

И вот теперь его собственный сын мало того, что связался с компанией никчёмных бездельников (на это отец Чжоу ещё закрывал глаза, поскольку — учёба мальчика не страдала), так сегодня они умудрились притащиться в злачное место ради пошлой оперы, устроили там драку из-за смазливого актёра, да ещё и подставили семью под денежные вымогательства, когда дельцы явились прямо к дверям усадьбы!

От подобных новостей отец Чжоу едва не лишился чувств.

Поэтому, едва переступив порог родного дома, Чжоу Цюань первым же делом отправился засвидетельствовать почтение старшим. В главном зале его ждал суровый приём: там восседали дедушка и разгневанный отец, а подле них тихонько всхлипывала матушка с покрасневшими от слёз глазами.

Чжоу Цюань мгновенно всё понял: дело плохо, их сегодняшние похождения дошли до ушей родителя.

Это был полный провал.

Господин Чжоу грозно вопросил:

— Мерзавец, ты ещё смеешь возвращаться?! Отвечай, где ты шлялся сегодня весь день?

Чжоу Цюань не отважился лгать и без утайки выложил всё как есть. Гнев отца утих наполовину — по крайней мере, сын не стал юлить. Однако господин Чжоу продолжил:

— Твоя несчастная мать из-за твоих бесчинств весь остаток дня провела в смертном страхе! Эти уличные вымогатели и проходимцы явились прямо к нашим дверям, требуя денег...

«Так вот откуда просочилась весть», — сообразил про себя Чжоу Цюань.

Дедушка Чжоу, дослушав рассказ до этого места, поспешил взять внука под защиту:

— Цюань-эр ведь тоже оказался обманут, он до последнего думал, будто идёт в приличный театр. Ладно, на этом и порешим, мальчик уже осознал свою вину.

— Дедушка, отец, матушка, ваш недостойный сын искренне признаёт свою ошибку, — с глубоким поклоном произнёс Чжоу Цюань.

На этом дело вполне могло бы и закончиться. Господин Чжоу уже велел сыну подняться с колен, и матушка Чжоу поспешила бережно поддержать его под локоть, как вдруг отец добавил:

— С этого дня оборви все связи с теми бездельниками, что были сегодня с тобой. Не смей больше знаться с ними.

— Отец, но ведь их тоже обвели вокруг пальца! — запротестовал Чжоу Цюань. Он не желал лицемерить перед родителем — соглашаться на словах, а за спиной втайне продолжать общаться с Ли Аном и остальными. Он твёрдо произнёс: — Отец, я буду трудиться ещё усерднее, не стану отвлекаться на пустые забавы и игры. Но Ли Ан — парень исключительно прилежный, его успехи в учёбе великолепны; Сюй Дофу — человек невероятно искренний и честный, а Лю Цян — бесконечно благороден и предан друзьям...

— Хорош! Стоило мне высказать один-единственный запрет, как ты тут же разразился целой тирадой, смея перечить мне!

— Ваш сын не смеет перечить, я вовсе не это имел в виду, отец.

— Прежде ты никогда не позволял себе подобного! С каких это пор ты стал столь дерзок на язык?

Матушка Чжоу принялась тихонько уговаривать сына поскорее попросить прощения у разгневанного родителя, однако Чжоу Цюань оказался в крайне затруднительном положении:

— Отец, они — мои самые близкие, преданные друзья. Я не могу и не желаю отрекаться от них из-за этого случая.

Едва утихомирившийся гнев отца Чжоу вспыхнул с новой, сокрушительной силой...

...

В княжеской усадьбе принцессы братья Ли Мао и Ли Ан поначалу лелеяли надежду скрыть произошедшее, сделав вид, будто ничего из ряда вон выходящего не случилось. Они и понятия не имели, что в усадьбе обо всём давно ведают, а потому из-за своей наивности даже не обратили внимания на странные, суровые мины старших. И в результате — лишь усугубили свою вину.

Ведь за то, что их обманом заманили в то сомнительное заведение, их бы строго не карали, но вот лгать и утаивать правду от старших — это было абсолютно недопустимо.

Впрочем, утаивать братьям удалось от силы пару минут: стоило им переступить порог, как они тут же, перебивая друг друга, выложили всё до единого слова.

В конце концов принцесса Чанпин решила ограничиться малым наказанием в назидание на будущее — она лишила обоих братьев карманных денег сроком на один месяц.

А их ежемесячное содержание составляло три лана серебра на каждого.

Ли Ан сгорал от стыда и покорно принял кару. После этого он со смурным видом поплёлся в свои покои и лёг спать — ведь завтра поутру его ждали занятия, однако из-за терзавшего его раскаяния он так и не смог толком сомкнуть глаз, предаваясь самобичеванию.

Ли Мао же, вернувшись к себе, хоть и отличался робким нравом, но был уже в том возрасте, когда кровь начинает бурлить: в ту самую ночь его посетили весьма пикантные, весенние сновидения.

Этот парень во время дневного представления хоть и заливался краской от смущения, стыдливо прикрывая глаза ладонью, на самом деле раздвигал пальцы так широко, что умудрился разглядеть добрую половину происходившего на сцене непотребства.

У кого-то дома бушевали грозы, а у кого-то царил полный покой. В поместье генерала Ван обстановка оставалась на редкость безмятежной.

Когда Ван Юаньсунь вернулся в усадьбу, его отец, генерал Ван, как раз находился дома. Юноша первым делом отправился в главный двор, чтобы засвидетельствовать почтение родителю. Генерал Ван вскользь поинтересовался, как прошёл день и не случилось ли чего примечательного. Ван Юаньсунь на мгновение задумался и ответил: «Нас обманом затащили посмотреть пошлую оперу».

Генерал Ван, услышав слово «пошлая опера», даже бровью не повёл. Он лишь небрежно махнул рукой, давая понять, что сын свободен.

Ван Юаньсунь откланялся и вышел.

Он размышлял про себя: «Сюй Дофу вознамерился выкупить актёра, а Лю Цян объявил, что заберёт этого артиста к себе в дом. Очевидно же, что ни тому, ни другому не суждено сбыться. Отец Сюй Дофу ни за что не отсыплет ему столько серебра, а в поместье Лю тем более не допустят, чтобы какой-то балаганный шут осквернял их порог. А раз так, то и рассказывать отцу об этих бреднях нет никакой нужды».

Все эти знатные усадьбы были сотканы из одного теста: на людях они строили из себя образцы безупречной чистоты и благородства, с презрением взирая на низшие сословия, а на самом деле... В глубине глаз Ван Юаньсуня промелькнула мрачная, зловещая тень: «Все они насквозь грязные».

Поскольку завтра предстояло отправляться во дворец, Ван Юаньсунь лёг спать пораньше.

Среди ночи его обуял кошмар. Он метался по постели, обливаясь холодным потом, а в его сознании эхом разносились глумливые фразы тех сегодняшних уличных проходимцев:

«Эти чужеземцы до чего же похотливы...»

«Его голубые глазищи так и созданы, чтобы соблазнять мужиков...»

«А ну, стони послаще да зови меня любимым братиком...»

«Да хорош ломаться, неужто и впрямь возомнил себя благородным господином?»

«Ты правда думаешь, что отец дорожит тобой? Да он держит тебя вместо цепного пса, чтобы выслуживаться перед другими!»

...

Одно за другим эти мерзкие лица сменялись до боли знакомыми чертами его так называемого старшего брата и кузена из усадьбы дяди. Два никчёмных ничтожества, которые на людях прикидывались честными и добродушными парнями!

Впрочем, сам Ван Юаньсунь тоже был далеко не промах — они ещё горько пожалеют, что нарвались на такую стальную скалу, как он.

Скрипя зубами от ярости, юноша резко пробудился от кошмара. Слуги в комнате даже не смели приблизиться к нему. Ван Юаньсунь долго сидел неподвижно в темноте, а посреди ночи поднялся, вышел во двор и принялся с остервенением точить свой огромный боевой секач.

В тот миг ему безумно хотелось лично искромсать тех уличных вымогателей на мелкие кусочки.

Но нельзя.

По мере того как камень скользил по лезвию, смертоносная ярость Ван Юаньсуня мало-помалу улеглась. Будь это прежде, он бы просто вернулся в постель и сделал вид, будто ничего не произошло. Однако на сей раз он подозвал слугу и велел: «Достань из моих запасов сто лянов серебра. Завтра они мне понадобятся».

Слуга, утирая выступивший от страха холодный пот, поспешно закивал.

Должно быть, молодой господин сегодня натолкнулся на улице на каких-то безглазых тварей, посмевших оскорбить его благородный лик.

Но расспрашивать слуга не смел, предпочитая оставаться в блаженном неведении. Прежде в усадьбе старший молодой господин то и дело так и норовил уколоть Ван Юаньсуня попрёками о его происхождении от наложницы, а позже и вовсе принялся насмехаться над его чересчур красивым лицом, сравнивая со смазливыми мальчиками-куртизанами. В такие моменты молодой господин всегда становился сам не свой. Правда, после того как старший брат пару раз жестоко поплатился за свои длинные языки, он притих, но его место тут же занял третий молодой господин из усадьбы второго дяди...

Нрав Ван Юаньсуня с каждым разом становился всё более непредсказуемым и пугающим.

...

На следующий день солнце взошло точно в срок, озаряя столицу своим привычным светом.

Сюй Дофу со смурной миной на лице шёл на занятия, таща за спиной маленький ученический ранец:

— Эх, дядя Ван, ну почему счастливые дни пролетают так мимолётно?

— Если говорить положа руку на сердце, молодой господин, после вчерашних приключений вам должно казаться, что даже учёба — не такое уж плохое занятие.

Сюй Дофу застыл от глубокого изумления, резко вскинул голову и уставился на Ван Юаньюаня полным укоризны взглядом, который буквально кричал: «Дядя Ван, ну до чего же ты холодный и безжалостный человек!»

Ван Юаньюань, глядя на эту пантомиму, едва сдерживал улыбку: «До чего же этот маленький Сюй Дофу очарователен — глаза огромные, круглые, блестящие, а щёчки так и раздуваются от напускной обиды!»

— Эх, — Сюй Дофу ещё немного повозмущался одними глазами, но вскоре не выдержал: утренний ветер дул слишком сильно, и глаза начали слезиться.

Ван Юаньюань весело подмигнул ему:

— Как только молодой господин войдёт в парадный зал, ваш слуга мигом отправится в поместье Лю, заберёт ослиное мясо и хорошенько разогреет его к вашему возвращению. В обед как раз полакомитесь.

Услышав о еде, Сюй Дофу, будучи знатным гурманом, мгновенно воспрянул духом:

— Идет!

И вот он уже в прекрасном расположении духа зашагал к дверям школы. В конце концов, он смирился со своей участью: всем детям положено учиться, круглый год, где бы ты ни находился — везде эта учёба! Остаётся лишь тяжело вздыхать, глядя в небеса.

В первый день после каникул все ученики имели обыкновение опаздывать. Янь Хуайцзинь, как обычно, явился точно в назначенный час, застав однокашников за поеданием сладостей и весёлой болтовней. Под глазами Ли Ана залегли отчётливые тёмные круги — вид у него был крайне невыспавшийся. Чжоу Цюань же казался мертвенно-бледным и при ходьбе заметно покачивался, словно ноги плохо держали его.

Сюй Дофу, едва завидев их, нешуточно занервничал:

— Что, вчерашнее дело всё-таки всплыло наружу?

Ли Ан уныло кивнул:

— Бабушка лишила нас карманных денег на целый месяц.

Чжоу Цюань лишь тихо вздохнул, не прибавляя ни слова.

Видя, что Чжоу Цюаню пришлось куда хуже, Сюй Дофу шёпотом поинтересовался:

— Твои домашние... они побили тебя? Может, мне стоит пойти к твоему отцу и всё объяснить?

— Всё в порядке, просто пришлось изрядно постоять на коленях, — Чжоу Цюань предпочёл умолчать о том, что отец строго-настрого запретил ему впредь знаться с этой компанией.

За всю свою жизнь он впервые посмел пойти наперекор воле родителя. И хоть ему пришлось вытерпеть телесное наказание, на душе у него было на редкость легко и спокойно.

Сюй Дофу не стал расспрашивать дальше, желая сберечь гордость друга.

Ли Ан сочувственно похлопал Чжоу Цюаня по плечу:

— Эх, брат, мы с тобой товарищи по несчастью: у одного пострадал кошелёк, у другого — ноги.

— Да уж, а у тебя к тому же красуются великолепные синяки под глазами, — попытался пошутить Чжоу Цюань.

Два горе-приятеля обменялись горькими улыбками и разом повернулись к Сюй Дофу и Янь Хуайцзиню.

Янь Хуайцзинь спокойно промолвил:

— Мой дядя не стал меня наказывать. Я сказал ему, что толком ничего не разглядел, поскольку Сюй Дофу вовремя зажал мне глаза и уши. Дядя лишь понимающе кивнул. — На самом деле почтенный дядя явно порывался прочесть ему какую-то нотацию, но в конце концов, видимо, решил, что племянник ещё слишком мал для подобных разговоров.

— Знаете что, вам двоим лучше даже не спрашивать, как дела у меня, — со смешком протянул Сюй Дофу, тщетно пытаясь сдержать расползающуюся до ушей ухмылку. Заметив их завистливые взгляды, он поспешно добавил: — Ой, ну ладно, раз уж вы сами спросили... Мне право неловко перед вами, честное слово, не обижайтесь, что заставляю вас исходить завистью! Мой папа пальцем меня не тронул и слова дурного не сказал!

Чжоу Цюань и Ли Ан лишь безмолвно воззрились на него: «...»

— Вот подождём, когда придёт Лю Цян, и я всё расскажу вам разом, — пообещал Сюй Дофу, а затем с любопытством спросил: — Но всё-таки, как ваши старшие умудрились обо всём разузнать?

Стоило зайти об этом речи, как Чжоу Цюань снова помрачнел и поведал, как всё было. Только тогда Ли Ан наконец сообразил:

— Так это те уличные вымогатели и проходимцы явились к вам в усадьбу с жалобами, пытаясь содрать серебро?! А я-то, наивный, решил, будто мы с третьим братом просто не умеем лгать, вот нас и раскололи.

— Ну, лгать вы и впрямь совершенно не умеете, — без обиняков констатировал Сюй Дофу. — Ладно ещё ты, но твой третий брат Ли Мао — это же ходячее простодушие! Всё, что у него на уме, крупными буквами написано на лице. Стоит кому-то просто закинуть удочку да поспрашивать, как твой брат выложит всё до мельчайших подробностей, со всеми причинами и следствиями. — Сюй Дофу со злостью хлопнул ладонью по столу: — Какая же редкостная гниль эти уличные хулиганы, до чего же мерзкие!

Чжоу Цюань и Ли Ан дружно закивали в знак согласия.

Лю Цян сегодня приехал в повозке. По дороге он повстречал Ван Юаньсуня, и они вместе вошли в класс. Лю Цян, который сам отучился здесь всего без году неделю, теперь с важным видом на правах старожила объяснял Ван Юаньсуню, где находится парадный зал и где расположено его место. Услышав яростный возглас Сюй Дофу, он, даже не успев дойти до первых рядов, громогласно поддержал друга:

— Точно!

— Ты про тех вчерашних паршивцев? Их мало просто проклинать последними словами! Но с чего вдруг вы опять о них вспомнили? С самого утра завели такие речи, всю душу мне перевернули, только настроение портите.

Сюй Дофу огорошил его:

— Сейчас я испорчу тебе настроение ещё пуще. Те грязные уличные псы вчера умудрились притащиться в дома Ли Ана и Чжоу Цюаня с жалобами.

Лю Цян грязно выругался.

Чжоу Цюань и Ли Ан уныло подтвердили его слова, вид у обоих был крайне измождённый.

Лю Цян просто закипал от ярости. Он размашисто шагнул вперёд и со всей силы бабахнул кулаком по столу Сюй Дофу. От этого резкого движения раны на его спине натянулись, и парень мгновенно скорчил дикую гримасу от боли: «Ааах!» Сюй Дофу, заметив это неладное, тут же вскочил со своего места и подхватил друга за предплечье:

— Полегче ты! Что с тобой? Твоя спина...

— У него спина изранена, — бесстрастно подал голос шедший следом Ван Юаньсунь.

Сюй Дофу моментально разжал пальцы и с тревогой спросил:

— Твой дедушка побил тебя? Слушай, тогда тебе ни в коем заведении нельзя оставаться на занятиях! Я сейчас же пойду к наставнику Ху и отпрошу тебя. Отправляйся ко мне домой, ляжешь поспать и отдохнуть, а я велю лекарю из императорской палаты осмотреть твои раны.

— Не нужно, пустяки, — попытался хорохориться Лю Цян. — Подумаешь, какие-то три удара плетью, ерунда.

Сюй Дофу: «!»

Его глаза чуть не вывалились из орбит от изумления.

Три удара плетью! «Какие-то»! «Ерунда»!

— Да хорош тебе упрямиться! — Сюй Дофу тут же сменил тон на лукавый: — Неужто тебе так безумно хочется высидеть все скучнейшие лекции наставника Ху?

Лю Цян с надеждой уставился на Сюй Дофу:

— А ты правда сможешь меня отпросить?

— Могу! — твёрдо заверил Сюй Дофу.

Он мысленно твёрдо решил: да пусть ему сегодня придётся кататься по полу, реветь и устраивать форменную истерику перед наставником Ху — он расшибётся в лепёшку, но добудет для Лю Цяна это освобождение! Вот она, настоящая братская верность!

Лю Цян впервые в жизни решился проявить слабость перед сверстниками:

— Ну... если честно, те три удара действительно вышли знатными, дед приложился от души. Я вчера всю ночь глаз сомкнуть не мог, пришлось спать исключительно на животе. А посреди ночи поднялся до ветру, неловко повернулся, так спину рвануло — чуть духу не лишился от боли!

Чжоу Цюань и Ли Ан, услышав о столь тяжких увечьях Лю Цяна, невольно приободрились: на фоне окровавленной спины друга их собственные наказания — лишение карманных денег да стояние на коленях — казались сущей детской забавой.

Янь Хуайцзинь поднялся со своего места:

— Я пойду поговорю с наставником.

— Я с тобой! — Сюй Дофу побоялся, что у его молчаливого соседа по парте не хватит красноречия, а уж он-то, если надо, умел устраивать переполох со скоростью молнии.

Впрочем, Сюй Дофу изрядно недооценил ту безграничную любовь и трепет, которые наставники питали к первому ученику класса Янь Хуайцзиню. Да и к тому же, присутствие или отсутствие двух отъявленных лоботрясов и двоечников на уроках для почтенного учителя не имело ровным счётом никакого значения.

Освобождение им выдали без лишних проволочек.

Янь Хуайцзинь ради верности заглянул даже к своему дяде и уладил этот вопрос и там.

И вот Лю Цян получил желанный выходной. Он сиял от счастья до ушей, напрочь позабыв о ноющих ранах: «Не болит, вообще не болит!»

Перед тем как отправиться на покой в Восточную палату, Лю Цян обернулся к Ван Юаньсуню и дружески хлопнул его по плечу:

— Садись на моё место, брат! Всеми моими вещами можешь пользоваться без стеснения, мы же друзья!

Ван Юаньсунь тихо угукнул про себя, думая о том, что те сто лянов серебра были потрачены абсолютно не зря.

Лю Цян, как и ожидалось, клюнул на эту уловку с полпути.

А вот сделал ли Ван Юаньсунь это исключительно ради того, чтобы втереться в доверие к наследнику генерала, или же в его душе действительно жило потаённое желание спасти того чужеземного артиста — оставалось ведомо лишь ему одному.

До начала уроков оставались считанные минуты. Сюй Дофу, гордо шествуя на правах спасителя с негласным указом наставника в руках, вызвался лично конвоировать Лю Цяна к себе домой. Он прекрасно понимал, что наставник Ху на них двоих и смотреть-то без слёз не может — стоило Сюй Дофу заикнуться об уходе, как старец, даже не поднимая ве́к, лишь устало махнул рукой, соглашаясь отпустить бездельников.

Определённо, в доле закоренелых двоечников были свои несомненные радости!

Сюй Дофу и Лю Цян весело шагали бок о бок. Поначалу Сюй Дофу искренне намеревался поддержать друга под локоть — как-никак, тот числился раненым, — однако Лю Цян не удержался и ляпнул какую-то глупость.

Сюй Дофу тут же вскипел:

— А ну закрой рот, а то вмиг онемеешь! Я с придворным лекарем Чжаном на короткой ноге, велю ему выписать для тебя ядовитого зелья, мигом дар речи потеряешь!

Лю Цян, радуясь, что прогуливает уроки, пребывал в благодушном настроении и продолжал пакостничать на словах:

— Раз вы с лекарем Чжаном такие закадычные друзья, что ж ты не попросишь его выписать тебе микстуру для роста? Чтобы вытянуться хоть капельку.

— ... — Сюй Дофу яростно заскрежетал зубами: — Не знаю, как насчёт зелья для роста, но вот раздобыть для тебя ведро самой отборной, невыносимо горькой бурды я точно смогу! Хорошее лекарство всегда горчит, зато дурь из башки мигом выбивает!

Тут уж Лю Цян предпочёл не искушать судьбу, ведь он прекрасно знал: Сюй Дофу слов на ветер не бросает и действительно способен на такое. Он поспешно и весьма неуклюже перевёл тему:

— Да ладно тебе... Слушай, когда я сегодня только пришёл, Ван Юаньсунь сунул мне сто лянов серебра. Сказал, что если ты надумаешь выкупать того артиста, он готов внести свою долю. К тому же у меня самого припрятано лянов двести личных сбережений. Да и дедушка дал добро — разрешил поселить человека у нас в поместье.

Смена темы вышла грубой, но действенной.

Сюй Дофу с гордостью выпятил грудь и с превеликим удовольствием выложил другу всё то, что собирался рассказать только при полном сборе компании:

— Мой папа объявил, что деньги — это вообще не проблема! Но сперва он должен досконально прощупать прошлое Сяо Лингуаня. Если подноготная окажется абсолютно чистой — мы его выкупим без лишних слов.

— Дядя Сяомань действительно невероятно мудр и проницателен, — с уважением признал Лю Цян.

Сюй Дофу так и просиял от гордости:

— Ну ещё бы! Конечно же, я унаследовал это от отца, — такой же гениальный и сообразительный!

Лю Цян озадаченно почесал затылок:

— Погоди, с чего вдруг ты заговорил про корабли? Какое ещё судно, да ещё целое «водное»? Сюй Дофу, у тебя что, с глазами совсем беда, привиделось чего?

(Прим. пер.: Лю Цян из-за созвучия слов перепутал слово «генетический/наследственный» со словом «корабль/судно»).

Сюй Дофу: «...»

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

От автора:

Малыш Дофу: «А мои папы меня не били и даже не ругали, бе-бе-бе~»

http://bllate.org/book/17727/1707637