Готовый перевод The Foolish Gong vs. the Tragic Script! / Глупый гун против сценария трагедии! 🐶 [Перевод закончен полностью]: Глава 28. Бо Кун втайне принял твердое решение: что бы ни случилось, никогда, ни за что нельзя допустить, чтобы Чу Ичэнь узнал, что он, совсем как белая змея из рассказа, — яогуай.

После полевых учений дали день отдыха, и Бо Кун весь этот день не делал ровным счетом ничего, только спал, свернувшись клубком на кровати.

Обычно он спал не слишком глубоко и мог, подражая людям, лежать чинно и прямо. Но на этот раз из-за чудовищной усталости предыдущих дней он провалился в такой беспробудный сон, что напрочь потерял связь с реальностью, и его истинная природа вылезла наружу.

Чу Ичэнь заметил, что Бо Кун во сне свернулся в клубок — точь-в-точь щенок, обнимающий лапами свой хвост.

Такую диковинную позу он видел впервые и даже заколебался, не разбудить ли Бо Куна: на его взгляд, спать, свернувшись в узел, должно быть, очень неудобно.

Но, вспомнив, каким сонным и измученным Бо Кун был прошлой ночью, он не стал его тревожить, а просто подошел к кровати и попытался поправить ему руки и ноги.

Заслышав приближающиеся шаги, уши Бо Куна настороженно дернулись, но он тут же учуял знакомый запах, и его сознание, едва начавшее просыпаться, снова ухнуло обратно в сон.

С Чу Ичэнем он не держал оборону и невольно под него подстраивался, так что Чу Ичэнь без особого труда распрямил ему конечности и уложил по-человечески.

На этот раз поза стала вполне приличной. Но не прошло и нескольких минут (Чу Ичэнь только отвернулся), а Бо Кун уже опять свернулся калачиком.

Чу Ичэнь снова подошел и снова поправил.

Но, как и в первый раз, едва он отходил, Бо Кун опять принимал позу зародыша. После нескольких попыток Чу Ичэнь сдался: видимо, эта поза была для Бо Куна самой что ни на есть любимой, да и спал он, свернувшись, самым сладким сном. Чу Ичэнь махнул рукой и оставил его в покое.

Он вернулся за стол и снова взялся за книгу.

Он только-только оправился после болезни. То ли из заботы, то ли в знак недовольства его вчерашним поступком, Чжао Е велел ему пока хорошенько отдыхать, а все дела временно отложить. Подумав, Чу Ичэнь решил: все и так движется по плану, спешить некуда, к тому же ему действительно нужно восстановить силы. Болезнь спутала все карты, так что главное сейчас поправиться, и он позволил себе передышку.

Для некоторых людей чтение, это сущая мука (взять хотя бы того, кто сейчас сладко посапывал на кровати), но для Чу Ичэня это был отдых и удовольствие. За книгой он обычно забывал обо всем: часто, бывало, опускал голову при свете дня, а поднимал — уже глубокая ночь. И пусть до анекдота, когда тушь по ошибке макают в еду, с ним не доходило, читал он всегда с полной самоотдачей.

Однако сегодня он то и дело отвлекался. Сперва — чтобы поправить Бо Куну позу, а потом, уже бессознательно, взгляд сам собой перемещался на Бо Куна.

Если посчитать, они знакомы почти месяц. Поначалу Чу Ичэнь постоянно был настороже и все боялся, что этот рослый мужчина причинит ему вред. Но постепенно, он и сам не заметил когда, его страх исчез, и теперь при виде Бо Куна ему, напротив, становилось немного спокойнее. С другими, даже с союзником Чжао Е, он взвешивал каждое слово, прежде чем произнести; с Бо Куном же ничего такого не требовалось.

Бо Кун был простым — простой нрав, простые мысли. И Чу Ичэнь, словно заражаясь от него, тоже невольно становился проще. Как человек, который долгие годы носил на лице тяжелую маску и наконец-то мог сбросить все притворство и все доспехи.

Чтение приносило Чу Ичэню отдых; но и глядеть на безмятежное спящее лицо Бо Куна тоже было отдыхом.

Теплое, ласковое солнце заливало комнату сквозь оконный переплет. В отличие от палящих летних лучей, этот весенний свет был мягким и тихим, навевая на Чу Ичэня иллюзию, будто время замедлило свой ход и все в мире хорошо.

Он знал, что впереди его ждут опасности и невзгоды. Но по крайней мере сейчас, в этих ласковых лучах, рядом с Бо Куном, он чувствовал давно забытый покой.

Дневное время пролетело быстро, а для Бо Куна оно и вовсе уместилось в один миг между тем, как смежить веки и как их разомкнуть. Когда он проснулся, луна уже висела на западе.

После сна он еще понежился, лениво свернувшись и не желая шевелиться, но тут услышал голос Чу Ичэня:⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌‌​​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Проснулся? Я оставил тебе ужин, вставай, поешь.

Бо Кун проспал целый день и, конечно, проголодался. Он мигом перевернулся, сел и, сверкая глазами, устроился за столом в ожидании кормежки.

Чу Ичэнь вытащил оставленный ужин. Он специально убрал его в утепленную коробку для еды, но Бо Кун проснулся слишком поздно, и все уже остыло.

Хотя весна уже была на исходе и с каждым днем становилось жарче, есть холодное все равно вредно. Чу Ичэнь сказал:

— Я пойду разогрею на кухне.

Он уже направился к двери, но Бо Кун остановил его:

— Не надо. Я привык есть холодное, — он взял ужин прямо из рук Чу Ичэня, схватил насквозь остывший баоцзы и вгрызся в него с таким аппетитом, будто это было изысканное лакомство.

Чу Ичэнь опешил и невольно спросил:

— Разве можно часто есть холодное? Желудок не испортится?

До двенадцати лет Чу Ичэнь был избалованным молодым господином из богатого дома, а в богатых домах испокон веков тьма всяких правил: не есть холодного и сырого, не есть вчерашней еды... Эти въевшиеся с детства привычки и понятия остались с ним даже после того, как он пал на самое дно, так что слова Бо Куна вызвали у него искреннее недоумение.

— Не-а, — так же искренне недоумевая ответил Бо Кун. — Зимой моя добы... моя еда застывала в ледышку, и я все равно ел ее прямо так, и никогда ничего с желудком не было.

Ох, пронесло, чуть не проговорился. Яогуай украдкой смахнул лапой с уголка лба несуществующую испарину.

Чу Ичэнь опять замер. Холодная еда еще куда ни шло, но как можно есть то, что превратилось в кусок льда? Допустим, можно… но это же наверняка невкусно?

Он нахмурился и спросил:

— А твой дедушка разве о тебе не заботился?

Бо Кун сказал, что привык есть холодное, а не что любит есть холодное. Стало быть, со вкусом у него все в порядке. А вот дедушка, который позволял ему так питаться, явно чего-то недоглядел…

— Заботился, — Бо Кун сначала проглотил кусок баоцзы и только потом ответил. — Он учил меня совершенствоваться и защищал, чтобы меня в горах не сожрали тигры там или волки. Он ко мне очень хорошо относился.

— Но он не умел охо... готовить, — продолжил Бо Кун. — Я с тех пор, как научился ходить, сам себе добывал еду. В другие времена года еще ничего, а зимой было совсем тяжко: бывало, целый день бродишь по снегу и не находишь ни крошки. Тогда я прятал недоеденную еду в снег, она замерзала, и на следующий день я ее доедал.

Говорил он об этом совершенно спокойно, как о чем-то давно привычном, ничуть не видя во всем этом ничего особенного. Но у Чу Ичэня от его слов защемило сердце. Он-то думал, что такой человек, как Бо Кун, с его боевым мастерством, живет припеваючи, и никак не ожидал, что тому пришлось так горько в прошлом.

Сам он в детстве ел с золотой посуды под звон колоколов, окруженный толпой слуг, а Бо Кун в это время сутками рыскал по глубокому снегу в поисках хоть какой-то еды, лишь бы не умереть с голоду.

Помолчав, Чу Ичэнь вдруг сказал:⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌‌​​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Я пойду разогрею.

В этот раз он не дал Бо Куну отказаться: просто забрал у него из-под носа коробку с едой, а заодно и недоеденный баоцзы из рук.

— Больше не ешь холодное, для желудка вредно, — проговорил он строго.

Бо Куна этот тон так приструнил, что он аж уши прижал и послушно выдавил:

— Ага.

Через некоторое время Чу Ичэнь вернулся с горячим ужином. Бо Кун потянулся было лапой за едой, но Чу Ичэнь шлепнул его по руке:

— Слишком горячо, подожди, пока остынет.

То холодно, то горячо… другого бы такие качели уже вывели из себя, но Бо Кун только покорно ждал, пока Чу Ичэнь не кивнул ему, разрешая снова взяться за еду.

Поужинав, они снова сели за ежедневный урок. За столько дней Бо Кун хоть и писал по-прежнему криво-косо, но иероглифов узнавал уже гораздо больше. Чу Ичэнь больше не учил его по одному знаку: теперь он давал Бо Куну читать отрывки и говорил спрашивать, если встретится незнакомый знак или непонятное слово.

Бо Кун сидел за столом и, шаря глазами по тексту, читал. Этот отрывок Чу Ичэнь подобрал специально: он был довольно простой, без мудреных фраз, к тому же написанный знакомым Бо Куну почерком. Скорее всего, рукой самого Чу Ичэня.

Только вот буквы выглядели чуть более детскими, чем тот почерк, которым Чу Ичэнь писал обычно, будто написано было еще в юные годы. А кроме того, рядом с текстом имелся совсем другой почерк, незнакомый. Словно кто-то проверял написанное Чу Ичэнем: обводил кружками, подчеркивал и оставлял на полях пометки.

Пусть Чу Ичэнь и обладал способностью запоминать все с одного взгляда, но в юности его суждения были еще немного мелкими и поверхностными. А тот, кто делал пометки, неизменно бил точно в цель, указывая на ошибки.

Бо Куну стало слегка любопытно: что это за человек, который как будто бы даже посильнее его лаопо? Он перелистнул сразу в конец и обнаружил там оттиск печати, оставленный писавшим. С трудом, но разобрал: кажется, четыре знака — «Вэнь До Цзюй Ши».

Кто такой этот Вэнь До Цзюй Ши? Непонимание так явно отразилось на лице Бо Куна, что сидящий напротив Чу Ичэнь заметил и спросил:

— Что-то непонятно?

Бо Кун поспешно замотал головой, собрался с мыслями, перестал глазеть по сторонам и послушно уткнулся в текст.

Прочитав от начала до конца, он показал Чу Ичэню незнакомые знаки и слова. Чу Ичэнь подробно все объяснил, а когда Бо Кун их усвоил, то, видя, что вечер еще ранний, он достал для него очередной отрывок.

Лицо Бо Куна в одну секунду поплыло и заметно скисло.

Он не любил читать. Вот ни капельки не любил. Все его прежнее усердие было сплошным притворством: он до смерти боялся, что Чу Ичэнь его прогонит, и потому корчил из себя прилежного ученика. Он думал: выучу знаки, и дело с концом. Но Чу Ичэнь еще и писать его заставил учиться. Он опять подумал: ну ладно, научусь выводить буквы, и на этом точно все. А теперь Чу Ичэнь уже заставляет его читать целые отрывки! Да еще один прочитал — и тут же второй. Бо Кун бросил взгляд на книжный шкаф, на толстенные груды книг, и остро ощутил, что чтение это тюрьма без конца и без края.

Сказать вслух, как ему тошно учиться, он не решался: это выставило бы его каким-то ленивым, бестолковым яогуаем. А люди любят толковых и усердных. Значит, он просто обязан быть толковым и усердным.

Он изо всех сил старался сохранить обычное выражение лица, но Чу Ичэнь еще в тот миг, когда Бо Куна перекосило, все заметил. Он украдкой изогнул губы в улыбке. Вообще-то он давно понял, что Бо Кун чтение не жалует, и догадывался, что тот заставляет себя учиться только из-за него. Но Чу Ичэнь с тихим коварством делал вид, что ничего не замечает. Во-первых, читать Бо Куну и вправду было нужно; во-вторых, глядеть на его физиономию, когда он из последних сил изображает прилежание, хотя его от чтения откровенно воротит, — в этом было свое особое удовольствие.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌‌​​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Однако меру надо знать. Если совсем уж загнать Бо Куна, он может взбрыкнуть и вовсе все бросить. Поэтому Чу Ичэнь быстро сменил пластинку:

— Ладно, не будем читать отрывки. Почитаем вот это.

Он снял с полки сборник разных историй, где было собрано множество коротких рассказов о чудесах и небылицах. Сам Чу Ичэнь считал, что россказни о духах и демонах, это сплошной вымысел, но почитать такие истории для развлечения — почему бы и нет. Ему подумалось, что от такого чтения Бо Кун не будет слишком уж отбиваться.

Так и вышло. Едва он сказал, что в книге рассказы о духах, чудесах и странных происшествиях, от прежней кислой мины Бо Куна не осталось и следа. Вместо нее появилось напряжение, которое Чу Ичэнь не вполне понял.

— Эт-то... про яогуаев? — осторожно спросил Бо Кун.

— В том числе, — Чу Ичэнь повертел книгу в руке. — Почитать?

Бо Кун с силой закивал. Тогда Чу Ичэнь сел рядом с ним, и они вместе раскрыли сборник.

В книге было собрано множество разных историй, и многие из них — редкостные и жуткие, такие, что после прочтения по спине невольно бежал холодок. Но, глядя на Бо Куна, Чу Ичэнь подумал, что тот немного побаивается всей этой чертовщины, а потому выбрал одну очень известную историю без всяких страшных эпизодов — о любви.

— «Сказание о Белой Змее»? — прочитал Бо Кун заголовок.

Чу Ичэнь кивнул и, чтобы Бо Куну было легче разбирать знаки, принялся читать вслух, предложение за предложением, и тут же пояснять прочитанное.

С доселе невиданной сосредоточенностью Бо Кун вслушивался в этот рассказ. Когда он услышал, что белая змея в благодарность за добро обратилась в женщину и вышла замуж за Сюй Сяня, он невольно подумал: пусть причины у них разные, но то, что сделала белая змея, удивительно похоже на его собственный поступок. Она тоже скрыла, что она яогуай, и вступила в брак с человеком.

Поэтому он до глубины души проникся этой историей. Когда Чу Ичэнь читал, что после свадьбы белая змея и Сюй Сянь жили в мире и согласии, душа в душу, Бо Кун искренне радовался. А когда появился монах, распознал в ней змею и велел Сюй Сяню испытать жену вином с реальгаром^[1], Бо Кун страшно разволновался.

— А дальше что? — поторопил он Чу Ичэня.

Чу Ичэнь ускорил чтение:

— Выпив вина с реальгаром, Бай Сучжэнь и вправду, как и говорил монах Фахай, приняла свой истинный облик. Сюй Сянь увидел, что женщина, с которой он дни и ночи делил ложе, — огромная белая змея длиной в несколько чжанов, и от страха упал замертво.

— За... замертво? — лицо Бо Куна побелело. Он и сам сейчас походил на того Сюй Сяня, которого в рассказе до смерти перепугала белая змея.

Чу Ичэня немного удивило, что Бо Кун так сильно боится яогуаев, но он все равно постарался его успокоить:

— Это просто сказка. На свете нет никаких яогуаев.

Однако лицо Бо Куна после этих слов лучше не стало. Чу Ичэнь заколебался: стоит ли продолжать? Он уже подумывал закрыть книгу, но тут Бо Кун очнулся и спросил:

— А дальше? Что было после того, как Сюй Сянь умер от страха?

Дальше... Подумав, Чу Ичэнь все же решил досказать историю до конца. Но теперь он уже не вдавался в подробности, а лишь коротко обрисовал, чем все кончилось.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌‌​​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Похоже, чтение этого рассказа было ошибкой: Бо Кун после этого совсем сник и замолчал. Только если Чу Ичэнь его окликал, он подавал короткий, невнятный ответ.

Так продолжалось до самой ночи. Лежа в кровати, Бо Кун все еще молча хмурился, свернувшись калачиком на внешнем краю и повернувшись к Чу Ичэню спиной.

Обычно они спали каждый сам по себе. Чу Ичэнь сознательно избегал прикосновений, а Бо Кун, то ли чувствовал это его невысказанное избегание, то ли еще что, но тоже никогда не жался к нему. День за днем они лежали на одной кровати, но их разделяла невидимая черта, которую никто не переступал.

Но сейчас, глядя на состояние Бо Куна, Чу Ичэнь колебался, колебался, и наконец не выдержал. Он протянул руку и пересек ту невидимую, необъяснимую черту, будто нарушив какое-то табу, и легонько похлопал Бо Куна по плечу.

В темноте раздался шорох: Бо Кун удивленно обернулся.

Чу Ичэнь лежал на боку, лицом к лицу с ним, и спросил:

— Все думаешь о том рассказе?

— Ага... — глухо отозвался Бо Кун.

— Это все выдумки, люди просто сочинили эту историю, — сказал Чу Ичэнь.

— Я знаю... — голос Бо Куна был все таким же глухим. Он, конечно, знал, что это всего лишь рассказ, что не было на свете такой белой змеи. Но понятия, которые стояли за этим рассказом, были самые что ни на есть настоящие. Например, то, как люди боятся яогуаев.

Сюй Сянь, впервые увидев истинный облик белой змеи, тут же умер от страха. Потом змея украла волшебную траву и вернула его к жизни, и он в конце концов кое-как принял ее. Но все равно они не смогли быть вместе, потому что в людских понятиях яогуай есть яогуай, а человек есть человек. Они чужой породы, не одной с нами крови, и потому им не суждено быть вместе.

Раз Бо Кун знает, что рассказ выдуман, почему же он все равно сам не свой? Пока Чу Ичэнь терялся в догадках, Бо Кун вдруг спросил:

— А ты боишься яогуаев?

Чу Ичэнь на мгновение опешил. Он хотел было сказать, что не особенно-то и боится: для него некоторые люди были куда страшнее любых яогуаев. Но тут же подумал: ведь когда читали про то, как змея приняла свой истинный облик, Бо Кун аж побелел… наверное, он ужасно боится всей этой нечисти. Щадя его самолюбие, Чу Ичэнь передумал и сказал:

— Боюсь. Яогуаи же едят людей, конечно, я их боюсь.

— Не все яогуаи едят людей! — не выдержал Бо Кун, но тут же осекся, сообразив, что сболтнул лишнего, и поспешил исправиться: — Вот как та белая змея: она же была хорошая яогуай и не ела кого попало.

— Но она все равно оставалась яогуаем. Сегодня она не ест, но кто знает, что у яогуая на уме? По природе своей это дикий зверь, которому чужда человеческая душа. Может, в один день проголодается, и просто сожрет тебя, — сказал Чу Ичэнь.

Бо Кун опять хотел возразить, но тут же вспомнил, что ему и самому все время хочется куснуть Чу Ичэня, и сразу растерял весь запал.

С минуту было тихо, потом он пробормотал:

— Я спать, — и молча повернулся спиной.

В темноте, скрытый от глаз Чу Ичэня, Бо Кун втайне принял твердое решение: что бы ни случилось, никогда, ни за что нельзя допустить, чтобы Чу Ичэнь узнал, что он, совсем как белая змея из рассказа, — яогуай.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌‌​​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Ставь ❤️

[1] Реальгар (雄黄) — минерал, сернистый мышьяк; в традиционной китайской культуре считается, что реальгар обладает свойствами отпугивать змей и яогуаев, особенно в виде вина, которое пьют на Празднике драконьих лодок.

http://bllate.org/book/17615/1653372