Готовый перевод The Foolish Gong vs. the Tragic Script! / Глупый гун против сценария трагедии! 🐶 [Перевод закончен полностью]: Глава 27. То, что сейчас разыгрывалось перед ними, было и предупреждением ему самому, и испытанием для Бо Куна.

— Глупость! — Чжао Е, получив от Лин Хуна весть о провале плана, метался по опочивальне и кипел от ярости. — Глупость, какая глупость! Никчемное бабье мягкосердечие!

Излив гнев, он резко остановился и спросил у все еще ожидавшего в зале Лин Хуна:

— В случае засады сколько у тебя шансов против Бо Куна?

— Боюсь, меньше одного из десяти, — ответил Лин Хун.

Хотя напрямую они не сталкивались, бойцы умеют соразмерять силу соперника, и Лин Хун знал, что с Бо Куном ему не совладать.

Чжао Е перевел взгляд на другого человека в зале — мужчину за тридцать, сухощавого и крепкого, в алом халате и с мечом на поясе. Он был из императорских телохранителей. Чин телохранителя был всего лишь четвертого ранга, но Чжао Е обратился к нему с почтением, назвав «шифу».

— Что думает шифу^[1]? — спросил он.

Тот, кого звали учителем, на мгновение задумался и покачал головой:

— Я с ним дела не имел, точно сказать трудно. Но когда я перед выездом из города провожал Пэн-эра и остальных, он в общих чертах рассказал мне, как они столкнулись с Бо Куном за городской стеной. Этот человек в одиночку одолел пятнадцать лучших бойцов нашего павильона, включая Пэн-эра. Да и на весеннем большом турнире армии Диншэн он одержал верх над У Фэном. Пусть и одолел его хитростью, это все равно значит, что по силе он примерно равен У Фэну. Даже если я сам выйду против него, полной уверенности в победе у меня нет.

Чжао Е, впрочем, и не ждал иного ответа. Убить Бо Куна из засады — слишком дорогое и слишком сложное дело, он это понимал с самого начала. Потому его первым выбором было руками Чу Ичэня подсыпать яд, а после Лин Хун разобрался бы с телом, обставив все как случайную смерть. Так можно было бы убрать свидетеля без следа.

Чу Ичэнь со своим мягкосердечием сорвал этот план. Но раз уж так вышло, продолжать злиться и бушевать — толку никакого. Надо скорее придумать, как исправить положение.

Пока Чжао Е размышлял, мужчина, которого называли учителем, вдруг заговорил:

— Раз убить его непросто, бися, может, испытать его? Если он сумеет нам пригодиться, то при его нынешнем положении это может стать немалым подспорьем.

— Как испытать? — поднял голову Чжао Е.

Мужчина в подробностях изложил ему свой замысел и заключил:

— Если он пройдет испытание, бися может пока оставить его в живых. А если нет...

— Тогда прошу шифу убрать его любой ценой! — договорил Чжао Е.

Мужчина поклонился и вышел.

***

Дело шло уже к четвертой страже^[2]. Даже в таком ночном заведении, как ведомство Цзяофан, все постепенно стихало, и в остальных комнатах один за другим гасли огни. Только в комнате Чу Ичэня свет все еще горел.

Отравленный куриный бульон был вытерт и вычищен. Чу Ичэнь сидел за опустевшим столом, и мысли его были в полном разброде.⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Ночной ветер холодил, а жар у него только-только спал. Долго просидев, он невольно растревожил не ушедшую до конца болезнь и, прикрывшись рукавом, глухо закашлялся.

Бо Кун, который сидел, привалившись к краю кровати, и клевал носом, тут же вскинулся от этого кашля. Перевернувшись, он сел на кровати и уже по привычке, выработанной за эти дни, потянулся похлопать Чу Ичэня по спине… но рука повисла в воздухе. Только сейчас до него дошло, что Чу Ичэнь пришел в себя, это вам не прежнее забытье.

Однако, очнулся — не очнулся, а его кашель все равно заставил сердце Бо Куна тревожно сжаться. Он сказал, обращаясь к сидящему за столом:

— Давай спать. Ты только оправился, нельзя не спать по ночам.

— Нет, я еще подожду, — сдвинув брови, ответил Чу Ичэнь. Он разрушил план Чжао Е, и со стороны Чжао Е этой ночью непременно должны были что-то предпринять. Чу Ичэнь обдумывал, как выстроить разговор и как уберечь Бо Куна.

Бо Кун, по правде, понятия не имел, чего именно ждет Чу Ичэнь. Но его лаопо всегда все решала сама и всегда поступала обоснованно, так что раз уж Чу Ичэнь так сказал, Бо Кун не стал больше ничего говорить. Он только принес одежду и накинул Чу Ичэню на плечи, а потом сел напротив, подпер голову руками и, изо всех сил стараясь не уснуть, заявил:

— Тогда я с тобой.

— Не надо... — Чу Ичэнь посмотрел на его сонное лицо, и слипающиеся глаза и сказал: — Ты иди спи.

Бо Кун мотнул головой, отказываясь.

Чу Ичэнь попробовал еще раз-другой, но, как Бо Куну не удалось уговорить его, так и ему не удалось уговорить Бо Куна. Пришлось позволить ему сидеть и ждать вместе с собой.

Еще через палочку благовоний голова Бо Куна, которую он из последних сил удерживал руками, снова начала падать вниз. Клюнув носом до предела, он резко вскидывался, хлопал себя по щекам и продолжал героически бороться со сном.

Чу Ичэнь невольно вздохнул:

— Эти полевые учения — они что, такие тяжелые?

— Не тяжелые, — покачал головой Бо Кун.

Сами по себе учения были для Бо Куна терпимы. По-настоящему выматывали ночные перебежки туда-сюда и уход за больным Чу Ичэнем. На отдых почти не оставалось времени.

— Тогда почему ты... — начал было Чу Ичэнь, но его прервал внезапный стук в дверь.

Бо Кун, который еще до стука уловил приближение чужих шагов, мгновенно открыл глаза. Вся сонливость слетела с него, и теперь он походил на настороженного волка.

В такой час прийти мог только кто-то от Чжао Е. Чу Ичэнь, не спрашивая, сам поднялся и открыл дверь.

Как он и думал, пришел Лин Хун. Но, кроме него, за дверью стоял еще один человек. Это был незнакомец в одежде слуги и доули^[3], надвинутой так, что лица было не разглядеть.

При виде незнакомца Чу Ичэнь на миг замер, но Лин Хун отвлек его:

— Чу-гунцзы, вот письмо от государя, — и вынул из рукава конверт.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Чу Ичэнь взял письмо, прошел в комнату и при свете настольной лампы прочел его от начала до конца.

Пока он читал, Лин Хун и незнакомец закрыли за собой дверь и вошли в комнату. Когда Чу Ичэнь дочитал, Лин Хун произнес:

— Полагаю, Чу-гунцзы понял волю императора.

— Мм... — с некоторым сомнением протянул Чу Ичэнь. В письме Чжао Е высказался предельно ясно: ни единого слова упрека, лишь то, что раз уж Чу Ичэнь решил поверить Бо Куну, значит, у него были на то причины. Тогда и он тоже, со своей стороны, попробует ему довериться.

Письмо дышало таким доверием, что трудно было не растрогаться. Но Чу Ичэня смущало другое: действительно ли Чжао Е настолько ему доверяет? Настолько, чтобы позволить Бо Куну знать его секреты? Угрожать его безопасности?

— Бися доверяет Чу-гунцзы, а потому доверяет и Бо сяо сюнди, — Лин Хун сложил руки в приветственном жесте в сторону Бо Куна. — Что было прежде — то прошло, отныне все мы свои люди. Надеюсь, вы оба не обманете ожиданий государя.

— Разумеется! — поспешно отозвался Чу Ичэнь.

— Тогда на сегодня все. Мы, пожалуй... — Лин Хун уже собрался откланяться, но мужчина, чье лицо скрывалось под доули, вдруг произнес:

— Погоди. Государь ему верит, а я — нет.

Мужчина снял доули, открыв лицо человека средних лет, с легкой небритостью, придававшей ему несколько небрежный и вольный вид. Но, вглядевшись, можно было заметить, что за этой внешней небрежностью скрывается острый, спрятанный до времени клинок, а глаза у него были зоркие, как у ястреба в охотничьем полете, и от его взгляда по спине пробегал холодок.

Чу Ичэнь, разглядев это лицо, замер: он знал этого человека. Это был учитель боевых искусств Чжао Е — Ло Хуай.

Происхождение Ло Хуая было не совсем обычным. В отличие от большинства дворцовых стражей, которые, как правило, были выходцами из знатных родов, Ло Хуай вышел из мира воителей-бродяг.

В детстве Чжао Е обладал необузданным и проказливым нравом, совершенно не похожим на нынешний. Мало того, что он заставлял Чу Ичэня тайком проносить во дворец хуабэни про бродячих героев, так еще и то и дело подбивал приближенных стражников и евнухов улизнуть с ним за пределы дворца. Одно время он запоем читал хуабэни о мастерах боевых искусств, проникся мечтой о благородных странствующих воинах и начал учиться боевому искусству у дворцовой стражи. Способности у него оказались превосходные, и через некоторое время во всем дворце ему уже не было равных.

Вот только никто не мог одолеть Чжао Е не потому, что его дарование было вправду столь высоко и десятилетний мальчишка мог положить на лопатки рослых стражников, а исключительно потому, что стража ему подыгрывала: никто не смел по-настоящему драться с наследным принцем.

Но сам Чжао Е об этом не догадывался и свято верил, что уже встал в один ряд с лучшими мастерами боевых искусств. И вот однажды, во время очередной вылазки из дворца, он повстречал Ло Хуая, тогда еще простого странствующего воина. То ли случай, то ли что иное, но между ними вспыхнула перепалка, и в итоге был заключен уговор: они сходятся в поединке, и если Чжао Е победит, Ло Хуай должен будет извиниться за свои прежние дерзкие слова, а если победит Ло Хуай — Чжао Е станет его учеником.

Исход, понятно, был предрешен. Стражники поддавались, а Ло Хуай — нет. Он преподал Чжао Е жестокий урок и показал, чего на самом деле стоит все его жалкое мастерство.

Потом стражники притащили Ло Хуая во дворец, наказывать. Но покойный государь и без того уже искал способа приструнить своего несносного сына, который днями напролет безобразничал и не желал учиться. Узнав, как было дело, он не стал карать Ло Хуая, а велел Чжао Е держать слово, признать этого наставника и заодно как следует заняться боевым искусством — чтобы не мнил себя непобедимым, нахватавшись одних верхушек.

Так Ло Хуай стал учителем боевых искусств Чжао Е. Чжао Е, получив нагоняй от отца-императора, некоторое время прилежно занимался под началом Ло Хуая. Но детские увлечения быстро загораются и быстро гаснут. Когда стражники перестали ему поддаваться, Чжао Е наконец осознал, что в боевых искусствах, похоже, особых талантов у него нет, и через какое-то время забросил занятия, покорно вернувшись к чтению книг под надзором Ци-тайфу.

Покойный государь, впрочем, и не собирался растить из него мастера боевых искусств. Правителю Поднебесной не надобно управлять страной силой оружия. Этим уроком он лишь хотел обтесать нрав сына. А то, что Чжао Е сам вернулся к учебе, было и вовсе к лучшему, так что его не стали особенно корить.

Только положение Ло Хуая сразу сделалось неловким. Формально он оставался наставником наследника по боевым искусствам, но Чжао Е больше не нуждался в его наставлениях. Постепенно он отошел на второй план и превратился в обычного, ничем не приметного дворцового стража.

Такое место занимал Ло Хуай в представлении Чу Ичэня. Но если судить по тому, что сегодня ночью он явился вместе с Лин Хуном, за эти десять лет что-то определенно изменилось.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

К слову, о самом имени Ло Хуай. Чу Ичэню смутно припоминалось, что главу павильона Сиюй вроде бы звали Ло Чжан. Ло Чжан и Ло Хуай... Кажется, загадка, как Чжао Е, запертый в дворцовых стенах, сумел связаться с вольной школой боевых искусств павильона Сиюй, вдруг получила ответ.

Дальнейшие слова Ло Хуая только подтвердили его догадку.

— Мои братья из павильона из-за него натерпелись немало, — Ло Хуай прищурился, глядя на Бо Куна. — И среди них — мой племянник Ло Пэн. У У Фэна такие жестокие приемы... Моему племяннику сломали три ребра, выбили пять зубов, а уж на теле живого места не осталось, ран не счесть. По этому счету он должен заплатить!

С этими словами он хлопнул ладонью по столу. Звук вышел не такой уж громкий, но чайная чашка на столе ни с того ни с сего треснула, и вместе с этим треском в воздух взметнулась волна внутренней силы, хлестнув прямо в лицо обоим сидящим напротив.

Чу Ичэнь изменился в лице. Он хоть и не разбирался в боевых искусствах, но понимал: этот прием возможен только при таком уровне владения внутренней силой, который доступен лишь единицам. Ло Хуай, без сомнения, был редкостным мастером.

Против человека даже чуть выше и крепче его самого Чу Ичэнь был беспомощен, а уж против такого знатока боевых искусств и подавно. Уклониться от этого порыва он не мог. Хорошо еще, что этот выпад был скорее для острастки: если не считать легкого покалывания, никакого вреда, можно и стерпеть.

Однако не успел он ощутить это покалывание, как кто-то резко потянул его назад. Бо Кун одной рукой убрал Чу Ичэня себе за спину, а другой тоже хлопнул по столу. Стол не шелохнулся, зато Ло Хуай, который опирался на него ладонью, вдруг отдернул руку и отшатнулся.

Это, кажется, еще больше разозлило Ло Хуая. С яростью на лице он изготовился к ответному удару, а Бо Кун, поднявшись из-за стола, оскалился с таким свирепым видом, словно волк, к которому на территорию вторглись, и готов был задать обидчику урок.

В тот самый миг, когда схватка уже должна была начаться, Чу Ичэнь бросился сзади к Бо Куну. Сперва он ухватил его за руку, но, решив, что руку легко вырвать, обеими руками обхватил Бо Куна поперек пояса.

С другой стороны Лин Хун тоже вклинился между ними, удерживая Ло Хуая и стараясь сгладить обстановку:

— Ло-дажэнь, давайте спокойно поговорим! Если государь решил довериться Чу-гунцзы, значит, у него были на то свои резоны. Не стоит срывать великое дело!

То ли при упоминании государя, то ли еще почему, но Ло Хуай немного поостыл. Холодно фыркнув, он снова сел за стол.

А Бо Кун еще в тот миг, когда Чу Ичэнь схватил его за руку, уже растерял весь свой свирепый вид. Когда же Чу Ичэнь обхватил его руками за пояс, это и вовсе подействовало на него как поглаживание по шерсти: стоило Чу Ичэню потянуть, и он послушно уселся на место.

Наконец страсти немного улеглись, и Чу Ичэнь с облегчением перевел дух. Чтобы впредь не случилось новой вспышки, он под столом левой рукой тайком взял Бо Куна за руку и только тогда обратился к Ло Хуаю:

— Ло-дажэнь желает свести счеты? Что ж, давайте сведем. Бо Кун бил людей павильона Сиюй, потому что они по ошибке приняли его за сообщника У Цзюня и попытались убить. Он был вынужден защищаться. Если разобраться по сути, первыми начали люди павильона Сиюй, а Бо Кун лишь ответил!

Он говорил это, не отводя глаз, выдерживая острый, невыносимый для обычного человека взгляд Ло Хуая, прямо, без страха и без заискивания.

Ло Хуай, прищурившись, разглядывал их некоторое время, потом произнес:

— Ради государя я могу оставить это дело. Но чтобы я ему поверил, чтобы согласился принять его в наши ряды, нужно представить доказательства его верности. Я не государь, и парой слов Чу-гунцзы меня не убедить!

— Чего же хочет Ло-дажэнь? — нахмурился Чу Ичэнь.

— Очень просто! — Ло Хуай достал фарфоровый пузырек и поставил на стол. — В Мяоцзяне водится один вид ядовитых тварей — гу под названием «Цзиньцань». Нравом эти твари лютые: грызут и нападают на все живое вокруг. Но если вовремя давать им особое снадобье, они становятся тихими и безвредными. В этом пузырьке — золотой шелкопряд. Пусть он его проглотит. Каждые десять дней я буду выдавать ему противоядие. Пока он не предаст нас, этот золотой шелкопряд ему ничем не повредит.

— Но если предаст... — он многозначительно покосился на Бо Куна, — ...тогда его ждет смерть в невыносимых мучениях, когда десять тысяч тварей грызут его сердце!⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

У Бо Куна на лице ничего не дрогнуло, а вот лицо Чу Ичэня изменилось. По правде, он никогда не слышал ни о каком «Цзиньцане»; яды и чары Мяоцзяна всегда были лишь россказнями из хуабэней, вроде рассказов о диковинных духах и оборотнях, которые якобы могли принимать человеческий облик. В жизни такого почти никто не встречал.

Он понимал: то, что сейчас говорит Ло Хуай и как он себя ведет, во многом исходит от самого Чжао Е. Если бы Чжао Е и вправду, как написано в письме, безоговорочно ему верил, он прислал бы сегодня одного Лин Хуна, и никакой Ло Хуай бы здесь не появился.

То, что сейчас разыгрывалось перед ними, — один играл злого, другой доброго, — было и предупреждением ему самому, и испытанием для Бо Куна. С равной вероятностью пузырек мог быть пустышкой, а мог и впрямь содержать то, о чем говорилось.

Ло Хуай был человеком павильона Сиюй и, судя по всему, занимал там не последнее место. У школы, которая в мире боевых искусств славилась тайными убийствами и добычей сведений, вполне мог оказаться в руках и «Цзиньцань». Это звучало довольно правдоподобно.

Чу Ичэнь колебался. Заставить Бо Куна проглотить, и понадеяться, что это всего лишь проверка? А если он проиграет, Бо Кун до конца жизни останется на привязи у чужих людей, лишенный свободы.

Не проглотить… тогда как пройти это испытание? Если Бо Кун не оправдает доверия, Ло Хуай и Лин Хун нынешней ночью, пожалуй, не остановятся ни перед чем.

Пока он внутренне мучился и колебался, пальцы его сами собой начали сжиматься. Это мелкое, почти незаметное движение он совершал бессознательно, но забыл, что все еще держит Бо Куна за руку. Едва его пальцы напряглись, Бо Кун покосился вниз, перевел взгляд с Чу Ичэня на их сплетенные под столом пальцы, которые сжимались все крепче и, что бывало с ним редко, догадался: слова Ло Хуая, похоже, поставили Чу Ичэня в очень трудное положение.

Вообще-то, настоящая там отрава или подделка, глотать или нет — Бо Куну было, в сущности, все равно. Он хоть и был яогуаем, но яогуаем, рожденным из самой творящей силы неба и земли, и его уникальное тело от природы не боялось никакого яда. В прошлый раз за городом он не стал пить подмешанное в чай снадобье просто потому, что на вкус оно было дрянь, а вовсе не потому, что отрава могла ему как-то повредить.

Сегодня, чуть раньше, когда Бо Кун сказал: «Конечно, ты можешь мне верить», — Чу Ичэнь рассказал ему все без утайки: и про свою кровную вражду с кланом У, и то, чем они с Чжао Е сейчас занимаются. А закончив, спросил еще:

— Ты мне поможешь?

— Конечно, — ответил Бо Кун с той же естественной, ни на миг не поколебавшейся уверенностью, что и раньше.

Изучать человеческую любовь было его единственной целью, когда он спускался с горы, а Чу Ичэнь был его женой и одновременно объектом этого изучения. Яогуай не разбирался в человеческих чувствах, долге и справедливости, но даже если бы на одну чашу весов положили жизнь всех людей Поднебесной, а на другую — Чу Ичэня, Бо Кун все равно решил бы, что его лаопо важнее.

Он знал: Чу Ичэнь хочет, чтобы он заслужил доверие Ло Хуая. Это означало, что он официально становится на сторону Чу Ичэня. Поэтому, не дожидаясь, пока Чу Ичэнь что-то решит, Бо Кун сам потянулся к пузырьку на столе. Чу Ичэнь и опомниться не успел, как тот уже открыл пробку и, запрокинув голову, вытряхнул содержимое в рот.

— Постой!.. — Чу Ичэнь наконец спохватился и выкрикнул, но кадык Бо Куна уже дернулся, и все было проглочено.

Чу Ичэнь застыл. В этот миг ему уже некогда было думать, настоящая отрава в пузырьке или подделка. И в том, и в другом случае Бо Кун был готов пойти на это ради него.

И зачем он раньше сомневался, можно ли верить Бо Куну? Ведь этот человек только что положил перед ним самое искреннее чувство, какое только есть в целом мире.

Убедившись, что Бо Кун и правда все проглотил, Ло Хуай, до того источавший одну только враждебность, вдруг расхохотался и хлопнул в ладоши:

— Отлично! Если у Бо сяо сюнди такая решимость, я, Ло, тебе верю! И Чу-гунцзы может не тревожиться, — он повернулся к Чу Ичэню. — В пузырьке была всего лишь пилюля из солодки и даншэня. Государь готов доверять вам обоим, но у меня, Ло, на сердце было неспокойно, и я не смел рисковать. Пришлось пойти на такую уловку, чтобы испытать Бо сяо сюнди. Надеюсь, вы не станете держать зла.

— Нисколько, — Чу Ичэнь совладал со своим смятением и ответил Ло Хуаю улыбкой.

Ло Хуай и Лин Хун не стали больше задерживаться: обменявшись еще несколькими фразами, они откланялись и ушли.

На улице снова пробили гэнлоу^[4]: близился рассвет.

Только теперь Чу Ичэнь наконец облегченно выдохнул. Это испытание, можно сказать, миновало, и грозовое облако пронеслось стороной.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Ставь ❤️

[1] Шифу (师傅) — учитель, наставник; уважительное обращение к мастеру, старшему наставнику.

[2] Ночная стража (更) — двухчасовой отрезок времени в системе ночного отсчета; четвертая стража соответствует примерно часу Инь (1:00–3:00 ночи).

[3] Доули (斗笠) — традиционная коническая бамбуковая шляпа; используется для укрытия от дождя и солнца или для сокрытия лица.

[4] Гэнлоу (更漏) — ночные водяные часы, клепсидра; прибор для отсчета времени по ночным стражам.

http://bllate.org/book/17615/1648768