Готовый перевод Eight Years of Life / Мой парень — идиот: Глава 11

Новые миски они всё-таки купили. Правда, не по дороге, а после долгих споров на рынке за Двором Благоуханий, где торговка в пуховом жилете сначала запросила втридорога, потом, поглядев на двух мужчин, одинаково увлечённо роющихся в картонной коробке с посудой, вдруг подобрела и скинула цену на треть.

— Вам для семьи? — спросила она, заворачивая покупку в газету.

— Для семьи, — не моргнув глазом ответил Цинь Му.

Ань Чжо наступил ему на ногу, но торговка уже улыбалась во весь рот и накидывала сверху ещё две пиалки на подарок.

— Берите-берите, молодые люди, у меня все покупатели потом возвращаются и спасибо говорят. У хорошей посуды, знаете ли, счастливая рука.

— Слышал? — шепнул Цинь Му, когда они отошли. — Счастливая рука. Значит, больше не полетят.

— Полетят, если ты будешь опять есть как свинья, — буркнул Ань Чжо, но пакет с мисками нёс бережно, прижимая к груди, будто там лежали не обычные красные рыбки на белом фаянсе, а фамильный сервиз.

Дальше был, конечно, Дань-цзи. Дань-Дань, увидев их на пороге, радостно всплеснул руками, выкатил пар из своей пароварки и тут же начал выкладывать на тарелку баоцзы, пока те ещё не успели ничего заказать.

— Вот как знал! Вам обоим, да? С мясом и с капустой. Вы чего такие хмурые вчера были? Я мимо шёл, в окне свет горел, а у вас там какой-то грохот.

— Ремонт, — одновременно сказали Ань Чжо и Цинь Му.

— Ремонт, значит, — Дань-Дань понимающе кивнул, но уголок губ у него дёрнулся. — Ну, ремонт дело нужное. Ешьте горячими.

Они уселись за столик у окна. Цинь Му откусил сразу половину баоцзы, обжёгся, запрыгал на стуле и замахал рукой перед ртом, а Ань Чжо молча придвинул ему стакан с водой. Через минуту они оба уже смеялись, и никто из них не мог бы вспомнить, с чего именно началось.

— Слушай, — сказал Цинь Му, прожевав. — А вот скажи честно: ты правда думал, что я с кем-то там…

— Не думал, — быстро ответил Ань Чжо. — То есть думал. То есть… Ну, я думал, что ты можешь захотеть. А ты не захотел. А я дурак.

— Вот это уже ближе к истине.

— Ешь давай.

Вечером в условленное время они сидели в маленьком шашлычном заведении за три остановки от дома. На столе стояли бутылки с пивом, блюдо с арахисом и дымящиеся шпажки. Эргоу-гэ развалился на стуле, как довольный кот, и окидывал их проницательным взором.

— Ну, рассказывайте, — потребовал он. — По вашим лицам вижу, что что-то было.

— Ничего не было, — отозвался Цинь Му.

— У вас у обоих глаза красные. И у тебя, писатель, под глазом синяк.

— Это не синяк, это тень от ресниц.

— Тень от ресниц размером с сливу, — хмыкнул Ян-цзы, который уже вовсю расправлялся с шашлыком. — Я вам так скажу: если в семье не дерутся хоть раз в год, значит, семьи нет, одни соседи по койке. А у вас, видно, всё серьёзно.

— Вот именно, серьёзно, — подтвердил Ань Чжо, с достоинством отхлёбывая пиво. — Мы теперь с правилами.

— С какими ещё правилами?

Цинь Му откашлялся и принялся загибать пальцы:

— Первое: в чужие аккаунты не лазить. Второе: говорить сразу, а не копить. Третье: с едой не воевать. Четвёртое…

— Четвёртое: флиртовать только друг с другом, — подхватил Ань Чжо, и тут же покраснел, поняв, что ляпнул это при посторонних.

Ян-цзы поперхнулся пивом. Эргоу-гэ долго и с чувством смотрел на потолок, потом поднял бокал.

— Давайте за четвёртое правило. Лучшее правило из всех, что я слышал. Мудрые люди придумали.

— Он придумал, — Цинь Му ткнул пальцем в Ань Чжо. — Я только горжусь.

Все чокнулись. Было шумно, весело, пахло углями и зирой, за соседним столом какая-то компания горланила песню, и Ань Чжо вдруг поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя так спокойно. Рядом под столом колено Цинь Му привычно прижималось к его колену, и никому до этого не было дела.

Домой они возвращались поздно, по пустым холодным улицам, и ветер уже отчётливо пах приближающейся зимой.

Дни побежали один за другим. Ань Чжо сидел над новой рукописью, с утра до вечера выстукивал текст, сердился на героя, который отказывался вести себя по плану, и пил чай литрами. Цинь Му пропадал на работе, возвращался усталый, брал свои красные миски с рыбками и демонстративно ел из них даже яичницу, будто боялся, что без него они затоскуют.

Но было и странное. Раз-другой Ань Чжо заметил, что Цинь Му, усевшись вечером на кровать, достаёт из ящика тумбочки небольшую чёрную записную книжку и что-то в ней строчит, прикрывая страницу ладонью, как школьник на контрольной. Стоило Ань Чжо зайти в комнату, как книжка тут же исчезала под подушкой.

— Что пишешь? — спросил он однажды как бы между прочим.

— Ничего, — слишком быстро ответил Цинь Му. — Рабочие заметки.

— Ночью, в кровати, под одеялом?

— Я творческая личность.

— Ты неряха, а не творческая личность. Ладно, пиши. Правило первое: чужое не трогаем.

— Вот и умница, — с облегчением сказал Цинь Му и снова спрятал книжку.

Ань Чжо не стал выяснять. В конце концов, у каждого может быть свой секрет, а в чужие секреты лезть незачем, особенно после недавнего. Но любопытство, надо признать, шевелилось в нём весь вечер, как мышь под веником.

Наступил ноябрь. Ночи стали холодными, батареи ещё не включили, и ступни у Ань Чжо мёрзли даже в двух парах носков. Каждое утро он по привычке пихал ледяные ноги к Цинь Му под одеяло, получал в ответ вопль «Ты ледяная сосулька!» и с мстительным удовлетворением засыпал снова.

Как-то утром, сидя на кухне с кружкой горячего чая, он отрывал листок со старого настенного календаря и вдруг замер. На плотной бумаге красным было обведено число. Он сам обвёл его в прошлом месяце, но совершенно не помнил зачем. Двадцать второе ноября.

Он нахмурился, глядя на цифры, потом отложил листок и задумался. Двадцать второе ноября. Погода тогда была точно такая же, холодная и сырая. Он тащил по этой лестнице две сумки, а Цинь Му нёс на спине рулон старых обоев и по дороге всё время ныл, что его вот-вот хватит радикулит. Новая квартира, пустая, с облупленными стенами, отвратительными занавесками и пятном на потолке в форме Африки. Он сказал, что здесь жить нельзя. А Цинь Му ответил: «Можно. Будем жить, как в раю, только с протечкой».

— Год, — вслух сказал Ань Чжо в пустой кухне. — Мы тут уже почти год.

Он сам удивился тому, как внутри что-то мягко потеплело. Год. Триста шестьдесят пять дней, из которых добрая половина ушла на ссоры из-за носков, соли в супе и недоеденных котлет. Но ведь прожили. И он, Бестолковый, запомнил дату.

Он заглянул в комнату. Цинь Му ещё дрых, разметавшись по подушке, с открытым ртом, и выглядел при этом так нелепо и так родно, что хотелось одновременно треснуть его и поцеловать в лоб. Ань Чжо сделал и то и другое, только в обратном порядке и очень тихо.

«Ничего ему не скажу, — решил он. — Он же забудет. Он даже собственный день рождения вспоминает по уведомлениям. Вот и посмотрим, как он удивится».

С этого утра Ань Чжо стал вести себя подозрительно. Он без повода хмыкал, рассматривая банковскую карточку, украдкой листал кулинарные страницы в интернете, а однажды вечером, когда Цинь Му спросил, о чём он так мечтательно смотрит в потолок, ответил: «Об экономике». Цинь Му поглядел на него с сомнением, но допытываться не стал. Видимо, тоже решил соблюдать правило про чужие секреты.

За два дня до даты Ань Чжо сходил на рынок и приценился. Выбрал свежую рыбу у знакомого торговца, присмотрел рёбрышки с тонкими прожилками жира, взял пару пучков зелени и свежий имбирь. Придирчиво выспросил, какое вино лучше для подливы. Продавец, пожилой дядька с красными от мороза щеками, поинтересовался:

— Праздник какой?

— Годовщина, — сказал Ань Чжо и сам растерялся от того, как просто это прозвучало.

— Жена будет довольна, — одобрительно хмыкнул торговец, отсчитывая сдачу.

Ань Чжо открыл рот, чтобы поправить, но потом передумал и только улыбнулся.

— Надеюсь, — ответил он.

Накануне вечером он нарочно лёг пораньше, чтобы с утра встать до рассвета. Цинь Му тихо сопел рядом, обнимая подушку, и бормотал что-то про клиентов и накладные. На тумбочке слабо белел уголок чёрной книжки, высунувшийся из-под подушки. Ань Чжо аккуратно задвинул его обратно, как положено человеку, соблюдающему правило первое, и потянул одеяло повыше на плечо спящего.

Утром двадцать второго числа он проводил Цинь Му на работу как ни в чём не бывало, даже сунул ему в карман булочку.

— Ты сегодня какой-то подозрительно добрый, — прищурился тот на пороге.

— Это от хорошего настроения. Иди, опоздаешь на автобус.

— Ну-ну, — Цинь Му подозрительно оглядел его с головы до ног, но поцеловал в щёку и ушёл, насвистывая что-то из репертуара Лин Цзысяна.

Едва дверь захлопнулась, Ань Чжо потёр ладони, повязал фартук и объявил пустой квартире:

— Ну что, господин Хозяин дома, приступим.

Он работал с утра до самого вечера. Сначала возился с рыбой, потом резал имбирь тонкой соломкой, потом полчаса выбирал мелкие косточки из рёбрышек, хотя никаких косточек там не было, просто так руки были заняты. Кухня наполнилась паром, ароматом бульона, запахом жареного лука и чеснока. На плите одновременно шипели, булькали и потрескивали три сковороды и две кастрюли. Ань Чжо вертелся между ними, как жонглёр, то уменьшая огонь, то подливая воды, то подсыпая щепотку соли и пробуя с деревянной ложки.

Один раз он обжёг палец и тихо выругался, сунув его под холодную воду. Другой раз чуть не уронил тарелку с овощами. Но руки помнили, что делать: ведь когда-то это он сам по вечерам стоял у плиты и готовил на двоих, пока Цинь Му развлекал его разговорами или пел под нос.

К шести часам стол в комнате был накрыт. Он расставил блюда, подумал, достал из шкафа красные миски с рыбками и торжественно поставил их на скатерть. Потом передвинул одну чуть левее, потом обратно. Отошёл на два шага и придирчиво оглядел картину. Румяная рыба в глубокой тарелке, тёмно-золотистая зелень, салат с кунжутом, жареные грибы. Не хватало главного.

— Рёбрышки, — вслух сказал Ань Чжо. — Без них он меня сожрёт.

Последним номером программы они томились на маленьком огне, густо пахнущие соевым соусом и сахаром. Он снял крышку, и по кухне поплыл тот самый запах, от которого Цинь Му обычно терял последние остатки достоинства. Ань Чжо улыбнулся, переложил мясо на блюдо, посыпал сверху зелёным луком и зачем-то вытер руки о фартук два раза подряд.

Часы в гостиной показывали без десяти семь. Скоро внизу хлопнет подъездная дверь, послышатся шаги на лестнице, а потом знакомый голос закричит: «Я дома!»

Ань Чжо сунул нос в блюдо, глубоко вдохнул, поправил фартук и, чувствуя, как почему-то колотится сердце, будто ему снова двадцать и он идёт на первое свидание, взял тяжёлую тарелку обеими руками и понёс её в комнату.

http://bllate.org/book/17474/4706248