Готовый перевод Passing Through the Heavens Gate / Сквозь небесные врата: Глава 153 (экстра). Бусины четырёх цветов. Часть II

Глава 153 (экстра). Бусины четырёх цветов. Часть II

Ло Сюй, одной рукой поддерживая Цзян Чжо, придвинулся ещё ближе и продолжил допытываться:

— Тот «я», о котором ты говоришь, это который именно?

Он всё ещё не снял шлем — знак Владыки небесного моря. В тот период Ло Сюй был тем ещё негодяем: когда он целовал Цзян Чжо, в его действиях не было ни мягкости, ни жалости, только ярость и страстность.

— С самого начала и до конца есть только один ты, — Цзян Чжо руками приподнял его шлем, кончиком носа вновь скользнул от его уха обратно, исследуя приоткрытые тонкие губы, изгиб носа; он говорил одно, а подразумевал другое: — Какой слабый запах ревности…

Ло Сюй надавил большим пальцем на его подбородок, их кончики носов почти соприкоснулись.

— Раз ты это учуял, почему же не поцелуешь меня? — спросил он.

Под белой повязкой Цзян Чжо прикрыл глаза. Хотя их губы уже соприкасались, он всё равно проговорил:

— У меня завязаны глаза, и я ничего не вижу. Поцеловать тебя трудно. Сюда?

Он чуть приподнял подбородок и губами коснулся кончика носа Ло Сюя. Дождь не прекращался, и даже его замедлившееся дыхание стало влажным. Шлем не был полностью снят — была открыта лишь нижняя часть лица Ло Сюя. Они оба ничего не видели, в ушах звучал только нескончаемый шум дождя и их собственное прерывистое дыхание.

— Нет, — рука Ло Сюя крепче прижала Цзян Чжо, — Чжиинь, будь осторожен. Если поцелуешь не туда — будет плохо.

— «Плохо» это как? — Цзян Чжо опустил подбородок, возвращаясь от его носа к губам. — Как прошлой ночью?

Ло Сюй провёл большим пальцем по его лицу, с наслаждением ощущая гладкость кожи под подушечкой пальца:

— Это похвала в мой адрес?

Капли дождя стекали с подбородка Цзян Чжо и падали на грудь Владыки. Серебряные доспехи были твёрдыми и ледяными, они соприкасались с его обнажённым торсом, создавая резкий контраст холода и жара. Цзян Чжо не ответил сразу. Вместо этого он скользнул губами по руке Ло Сюя к промежутку между большим и указательным пальцами — и укусил там.

Серебряная цепочка оказалась у него между зубами, и Цзян Чжо ощутил вкус дождя. По памяти, по той мимолётной картине, что он успел увидеть, он ставил свою метку на его руке. Мягкий язык коснулся тех давних ожогов; давя губами и зубами, он словно мстил за вольности, которые Ло Сюй позволил себе прошлой ночью.

Ло Сюй медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Если бы его глаза были открыты, Цзян Чжо нашёл бы его взгляд ещё более дерзким. Этот укус и впрямь был наказанием — ведь ему приходилось сдерживаться. В любой момент он мог вновь превратиться в Тайцина, а в облике бога огненного бедствия он перестал бы себя контролировать и совершил бы непоправимое. За пределами этого сна была всё та же гора Бэйлу, и он не хотел, проснувшись, обнаружить вокруг лишь выжженную пустошь.

Он притянул руку ближе и с усилием разжал зубы Цзян Чжо двумя пальцами, а затем просунул средний и указательный пальцы внутрь, прижимая непослушный язык Чжииня. Цзян Чжо кольнули шипы на серебряном кольце. Он по-кошачьи быстрым движением сбросил шлем с Ло Сюя, намереваясь выразить этим жестом недовольство, однако он возымел противоположный эффект: словно снятие сдерживающей печати. Без шлема Ло Сюй тут же вытащил пальцы из его рта и, наклонившись вперёд, поцеловал его.

Их зубы сталкивались, языки сплелись. Цзян Чжо беспорядочно цеплялся за серебряные волосы, тянул Ло Сюя за воротник, но тело его уже сдалось: его приподняли, развернули и с силой прижали к постели.

Дождь перестал, башни исчезли без следа. Серебряные волосы скользнули с плеч Ло Сюя — словно предзнаменование — и сцена тут же переменилась: со всех сторон их окружали слой за слоем лёгких занавесей. Белая шёлковая повязка сползла с глаз Цзян Чжо. Он обеими руками обхватил лицо Ло Сюя, приподнял его, и сам запрокинул голову среди разбросанных подушек и скомканных одеял.

— Я только проснулся... — пробормотал он.

Ло Сюй поцеловал его запястье. Его дыхание было обжигающим. Этот жар пугал Цзян Чжо: больше всего он боялся Ло Сюя в облике бога огненного бедствия — тот был слишком обжигающе горяч. Огонь разлуки Шоюэ, как рой обезумевших светлячков, беспорядочно метался по постели, подчиняясь воле хозяина. Если бы дело было только в пламени, Чжиинь лишь рассмеялся бы. Но он не выдерживал натиска Тайцина. Поцелуи Ло Сюя были обжигающими, его вторжения — тоже. С тех пор как они стали любовниками, проливать слёзы в постели для Цзян Чжо стало обычным делом. Иной раз он брал в рот кусочек льда, но тот превращался в влагу, которую он не успевал проглотить; когда его поясница немела снова и снова, он уже не различал, слёзы текут по его лицу или капли пота.

Ло Сюй лизнул уголок его глаза — точно так же, как Цзян Чжо лизал его раны. На его лбу всё ещё блестел серебряный серп луны. Цзян Чжо откинул белую шёлковую ленту, открыв взору три отметины у глаза, налившиеся багровым.

— Ты проиграл, — он поднял руку, пытаясь заслониться белым шёлком от Ло Сюя, прерывисто дыша от его поцелуев, то страстных, то нежных, — даже во сне ты не можешь сдержать этот огонь.

— Я же говорил, — прошептал Ло Сюй, будто давно предвидел исход, — если поцелуешь не туда — будет плохо, Чжиинь.

Чжиинь.

Чжи…

Цзян Чжо словно оказался на гребне волны — только это был огненный вал, и он заставлял его дрожать всем телом. Иногда он отзывался, называя его то Тайцином, то Ло Сюем, отрывисто, исполненным ненависти голосом. Цепочка с драгоценными камнями на его поясе давно разорвалась. Ненависть Цзян Чжо была беззвучной. Временами он тянул за серебряные волосы Ло Сюя, приказывая тому ускориться или замедлиться.

В сердце бога огненного бедствия Цзян Чжиинь был господином. Но стоило тому захотеть беспорядка — он действовал хладнокровно и размеренно. А когда сам Цзян Чжо терял контроль — он становился ещё неистовее. Несколько раундов спустя ему становилось ясно: это тоже был коварный умысел Ло Сюя. Он непременно хотел, чтобы и Цзян Чжо перестал себя контролировать — чтобы они вместе стали парой злых богов, упивающихся наслаждением падения.

Цзян Чжо мог притворяться, что ему больно, но это было бесполезно: Ло Сюй слишком хорошо знал, когда он действительно испытывает боль — ведь у них было на двоих одно сердце. Под конец Цзян Чжо начинал бессвязно бормотать: то «пёсик», то «ненавижу». Ло Сюй не хотел, чтобы он его ненавидел, но ему нравилось слышать, как Чжиинь это говорит. Тогда он сжимал его подбородок и поправлял: «Любишь». Моменты их любви были самыми хаотичными. В такие мгновения Чжиинь забывал обо всём и больше не мог скрывать истинные чувства.

Я люблю…

Цзян Чжо приказывал, молил о пощаде, терял самообладание, сжимал пальцы Ло Сюя, задыхался, плакал, дрожал — и в конце честно произносил: «Я люблю тебя».

Он завладел сердцем Ло Сюя, и не было на свете ничего, что причиняло бы ему большую боль. Цзян Чжиинь, Цзян Чжиинь… Хотя он больше не был государем, он всё ещё не успел научиться быть откровенным. Но его тело так идеально сливалось с телом Ло Сюя, и всякий раз, когда наслаждение достигало пика, он забывал, почему текут слёзы.

Смотри на меня.

Ло Сюй касался его лица. Дыхание Цзян Чжо было так прекрасно, а его слёзы становились лучшей наградой. Обет душ, кровавые оковы, переплетение судеб — всё это было не важно. На самом деле его держало на привязи другое: едва слышное «люблю» Цзян Чжо, его смутная боль и пристальный взгляд, который с самого начала и до конца был прикован к Ло Сюю.

Наша первая встреча в Пэйду была предначертанием судьбы. Как бы ни менялась воля небес, какие бы бедствия ни лютовали — переплетённые нити двух судеб не разъединить. Жизнь на двоих и смерть на двоих. Государь или простой человек — он всё равно единственный на этом свете.

Цзян Чжо был на грани потери сознания. Он смотрел на Ло Сюя, их пальцы переплелись — говорят, пальцы человека связаны с сердцем. Он крепко держал их общее сердце и в бешеных волнах, подгоняемых огнём разлуки, взмывал на вершину блаженства. Забвение было долгим. Его целовали — и под бешеным натиском он едва не задохнулся. В конце концов он совсем обессилел и погрузился в глубокий сон.

Когда Цзян Чжо проснулся, было уже совсем темно. Он лежал ничком на постели, горло саднило. В полузабытьи он не мог понять, сон это или явь.

— Ло… Тайцин… — проговорил он, не поднимая головы, Ло Сюю, который спал, уткнувшись головой в изгиб его шеи, — всё… всё закончилось.

Ло Сюй, в полусне, поймал его за запястье, которым тот хлопал по подушке:

— Что закончилось?

— Огонь… — ответил Цзян Чжо. — Твой огонь.

Подавляющие зло защитные занавеси по периметру комнаты уже давно превратились в пепел. Если бы ложе не было сделано из священного дерева и под ним не были бы начертаны золотые запретные заклинания — они уже спали бы в куче золы. Дом этот был тем самым местом, где Цзян Чжо прежде жил на горе Бэйлу. Когда он вернулся вместе с Ло Сюем, люди из школы Посо немного расширили его, а чтобы бог огненного бедствия ненароком не спалил всё вокруг, Ши'и-цзюнь вместе с несколькими старейшинами из клана Шамань наложили десятки запечатывающих заклинаний внутри и снаружи.

Обычно Ло Сюй появлялся с чёрными волосами — и всё было спокойно. Но полмесяца назад Ли Сянлин забрала четыре разноцветные бусины Да'а, чтобы вместе с Ши'и-цзюнь запечатать их. Однако эти бусины не подчинялись силе заклинателей школ последователей Цзяому, и запечатать их не удалось. Поэтому их вернули на гору Бэйлу и поместили на хранение в святилище вместе с огненной рыбой Чицзинь.

И с тех пор время пошло вкривь и вкось. Как-то за трапезой Ань Ну вышел из-за стола целым скелетом, а когда вернулся — от него остались только кости ног. Потом Тянь Наньсин вдруг стала трёхлетней девочкой, а однажды Ши'и-цзюнь, проснувшись, обнаружила, что превратилась в древнюю старуху. На горе Бэйлу воцарился совершенный хаос. В конце концов Ши'и-цзюнь ударила кулаком по столу и велела убрать бусины четырёх цветов из святилища и передала их Цзян Чжо и Ло Сюю.

Когда бусины оказались у них, гора Бэйлу вернулась в норму — но только не Цзян Чжо с Ло Сюем. Эти двое стали словно фрагменты причудливой, постоянно меняющейся мозаики, бесконечно и беспорядочно меняя формы. К счастью, у рода Мин существовала тайная техника, с позволившая им с помощью огненной рыбы Чицзинь временно запечатать бусины в мире сновидений. Так они смогли вернуться к привычному облику днём, но стоило им задремать — и во сне снова начинались беспрестанные метаморфозы.

Цзян Чжо, в общем-то, эта ситуация вполне устраивала, вот только Ло Сюя в облике бога огненного бедствия приходилось умиротворять: малейшая неосторожность — и пламя могло вырываться за пределы сна. Первые несколько ночей Цзян Чжо ещё находил это необычным и забавным. Теперь же у него ломило поясницу и совершенно не было сил. Да где это видано, чтобы человек отключался от изнеможения, только что проснувшись?!

— Сейчас же верни эти бусины в могилу Да'а… — едва слышно пробормотал Цзян Чжо, зарывшись лицом в подушку и ещё не до конца проснувшись, позволяя Ло Сюю держать его за запястье. — Или отдай какому-нибудь из последователей Да'а, пусть сами с ними мучаются…

http://bllate.org/book/17320/1699277