Готовый перевод Passing Through the Heavens Gate / Сквозь небесные врата: Глава 100. Правда и ложь

Глава 100. Правда и ложь

Сперва выражение лица Линь Чанмина не изменилось. Но внезапный порыв ветра ворвался в зал, взметнув рукава марионетки — она стала совсем как живой человек, — и Линь Чанмин постепенно задрожал. Ему послышались шёпоты у самого уха, словно кто-то нашёптывал зловещие заклятия.

Мин Чжо, увидев его таким, понял, что угадал верно, и сказал:

— Неудивительно, что печать, наложенная мной в пагоде усмирения зла, осталась цела, а головы его там не оказалось. Выходит, он вовсе не умирал, и та голова была подделкой.

Демонёнок, стороживший гроб, не солгал — к гробу и вправду никто не приближался. Когда Мин Чжо и Ло Сюй задавали вопросы Монете инь-ян, та вращалась без остановки. На самом деле это тоже был ответ: монета не ведает о делах живых.

— Этого человека убил ты, — сказал Линь Чанмин. — Жив он или мёртв, ты должен знать лучше всех.

Именно потому, что Мин Чжо слишком хорошо знал, он ни разу не усомнился в мнимой смерти Мин Ханя. Он всегда был высокомерен и, разумеется, не собирался при Линь Чанмине анализировать свои ошибки, потому лишь усмехнулся:

— Да, этого человека убил я. Если бы не это, откуда бы у тебя взялась такая возможность? Но разве вы не друзья? Почему же, узнав, что твой друг не умер, ты не радуешься, а трясёшься от страха?

— Раз ты уже догадался, что падение речного бога — его рук дело, — ответил Линь Чанмин, — неужели не можешь догадаться, что произошло между нами?

Он схватил свою дрожащую правую руку и встретился взглядом с марионеткой.

— Всё просто: однажды я понял, что мой закадычный друг и есть злодей, убивший моего шифу. Всё, что он делал для меня, было сделано из корыстных побуждений. Разумеется, я должен питать к нему ненависть и обиду!

— Если у тебя на душе лишь ненависть и обида, чего же ты боишься? — ровным тоном спросил Ло Сюй, убирая медную монетку. — Он наверняка сделал с тобой нечто такое, что вселило в тебя этот страх.

— Владыка желает знать, что он со мной сделал? — Линь Чанмин поднял дрожащую руку. — Вот что он со мной сделал.

Внутри формации он всё это время выглядел изящным благородным юношей, но стоило ему поднять руку — и он весь сморщился и осел, будто лист рисовой бумаги, намокший в воде. Даже волосы его побелели, а голос стал хриплым и грубым. Нечто подобное произошло с Цзян Линьчжаем: когда заклинатель утрачивает совершенствование и духовную силу, его тело начинает стареть. Однако Линь Чанмин по-прежнему управлял марионетками и даже активировал Формацию наваждения, а значит, он не лишился силы.

Ло Сюй своим острым взглядом приметил, что ползёт по руке Линь Чанмина.

— Черви Гу[i], — сказал он.

По руке Линь Чанмина, извиваясь, ползло несколько червей Гу, напоминающих чёрные нити.

— Владыка ошибается, — сказал он. — Эта штука лишь внешне похожа на червей Гу, но на самом деле это секретная техника Мин Ханя, называемая «Проклятием кукушки».

Кукушка — это пёстрая лесная птица. На первый взгляд эта секретная техника не имела ничего общего с кукушкой — трудно было сказать, почему Мин Хань дал ей такое название.

— Тогда, — продолжил Линь Чанмин, — я был одержим мыслью воскресить шифу и чуть не потерял остатки рассудка. На словах Мин Хань уговаривал меня вернуться на праведный путь, на деле же подстраивал всё так, чтобы я окончательно поверил в возможность воскрешения мёртвых. Ради того, чтобы отыскать святую деву из клана Хугуй, я беспрекословно следовал каждому его слову и совершил немало ошибок.

Серебряные лампы в зале покачивались, двигаясь в такт его мыслям. В их тусклом свете Мин Чжо разглядел, что шея и щека Линь Чанмина уже испещрены чёрными линиями — это был след проклятия кукушки.

— Когда я наконец заметил неладное, — продолжил Линь Чанмин, — я уже погряз так глубоко, что не мог повернуть назад. Я понимал, что знаю слишком много тайн Мин Ханя, и он бы меня не оставил меня в живых. Поэтому я притворился, что мне ничего неизвестно, и продолжал с ним общаться как ни в чём не бывало. Так совпало, что как раз в то время состоялось собрание Четырёх гор, и я тайно попросил старейшину Хуана с горы Сикуй о помощи, но, увы, письмо ещё не успело уйти, как Мин Хань его перехватил.

— Он всегда любил играть с человеческими сердцами, — сказал Мин Чжо. — Даже узнав обо всём, он бы не стал поднимать шум, а притворился бы, что тебе удалось его обмануть, продолжая разыгрывать спектакль.

— Ты и правда его знаешь, — кивнул Линь Чанмин. — Да, так и случилось: поначалу он делал вид, что ничего не подозревает, а затем создал марионетку, один в один похожую на старейшину Хуана, и заманил меня в потайную комнату. Стоило мне войти, как он сковал меня, используя свою секретную технику, и полностью запечатал моё совершенствование. Не знаю, где он раздобыл тот метод, но он измельчил ядовитые вещества — пилюли горлянки, порошок из журавлиных костей и измельчённые могильные цветы — и приготовил бальзам, в котором вымачивал меня сорок девять дней, пока не превратил в живой котёл для эликсиров.

— Четыре горы — единое целое, а ты так долго был заперт в потайной комнате, и никто ничего не узнал, — заметил Ло Сюй. — Полагаю, он подменил тебя марионеткой.

— Когда он сделал из меня котёл для эликсиров, я терпел бесконечные муки, каждый день был настоящей пыткой. К счастью, абсолютно безвыходных положений не бывает: мальчик-служка, который подавал лекарства, пожалел меня и, воспользовавшись отсутствием Мин Ханя, отпустил на волю. Я бежал из Священного дворца и хотел вернуться на гору Дунчжао, но услышал, что Линь Чанмин уже объявил себя больным и отошёл от дел.

Он расхохотался, но в этом смехе звучала безмерная горечь:

— Моё желание наконец-то исполнилось: с той поры я перестал быть Линь Чанмином. Я знал, что он не оставит меня в покое так легко и снова попытается схватить, потому переоделся нищим, бродил и просил милостыню по разным провинциям.

Он прославился в юном возрасте и получил лестное прозвище «Жуи-лан», а в конце концов стал безымянным нищим — чем не пример непостоянства мира и изменчивости человеческой судьбы?

— Сначала он избавился от Цзян Линьчжая, а затем превратил тебя в котёл для эликсиров и использовал на тебе столь отвратительную технику, — сказал Мин Чжо. — Ты ненавидел его за коварство и, даже став нищим, не оставил мысли о мести. Но вот что мне любопытно: в какой момент ты понял, что он не умер?

— С самого начала, — ответил Линь Чанмин. — Я знал, что он хитёр и искусен в притворстве — он так просто не погиб бы. Поэтому, услышав о его внезапной кончине, я сразу отправился в Пэйду.

— Так это ты призвал воинов Байвэй у ворот Пэйду, — спросил Ло Сюй, — или Мин Хань?

— Раз Владыка спрашивает, я отвечу честно, — Линь Чанмин опустил руку, — их призвал Мин Хань. У меня нет вражды с остальными школами, убивать их людей мне незачем. Я прибыл в Пэйду единственно для того, чтобы разведать местонахождение Мин Ханя. Если бы я сам вызвал воинов Байвэй, это бы лишь привлекло лишнее внимание, к тому же мои навыки в управлении марионетками ещё не достигли такого уровня, чтобы обмануть всех.

— Тогда зачем ты заманил нас в формацию? — спросил Ло Сюй.

— Во-первых, чтобы проверить, настоящий ли Мин Чжо передо мной. А во-вторых, чтобы скрыться от ушей Мин Ханя.

— И как ты убедился, что я настоящий, а не Мин Хань под маской? — Мин Чжо чуть повернул голову в сторону; золотой узор на его лбу блеснул в полумраке. — Он настолько искусен, что даже в формации смог управлять марионетками и обманул самого Цзян Линьчжая. Как ты можешь быть уверен, что не ошибся на этот раз?

— Я много лет был с ним близок и знаю каждый его жест. Если бы ты был им, я бы давно заметил.

— Это правда, — кивнул Мин Чжо, — я тоже провёл подле него много лет и знаю каждый его жест. Скажи, знаешь ли ты, в какую игру Мин Хань любит играть больше всего?

— Полагаю, управлять марионетками?

— Это для него лишь забава, чтобы разогнать тоску. Больше всего на свете он любит разыгрывать представления.

Марионетка перед Мин Чжо обмякла и вновь превратилась в бумажную фигурку. Он взял её и внимательно осмотрел:

— Он играет и злодея, и праведника. Он готов сыграть любую роль, лишь бы завоевать доверие. Как, например, сейчас…

Бумажный человечек слегка смялся меж его пальцев. Мин Чжо поднял взгляд и посмотрел на Линь Чанмина:

— Чтобы заставить меня поверить его словам, он даже не побрезговал разделить с тобой одно тело. Думаю, что техника называется «проклятьем кукушки» потому, что кукушка занимает чужое гнездо.

После этих слов всё вокруг погрузилось в мёртвую тишину — вся формация, казалось, застыла. Остались только они трое, и у каждого нервы были натянуты, как тетива лука. Спустя некоторое время сгорбленная фигура Линь Чанмина чуть выпрямилась.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Чёрные черви покрывали его лицо так густо, что почти невозможно было различить черты, и лишь по голосу можно было понять, удивлён он или спокоен.

— Твоя история напомнила мне ещё кое о чём, — сказал Мин Чжо.

— О чём же? — смиренно спросил Линь Чанмин.

— Если спектакль сыгран слишком правдоподобно, — ответил Мин Чжо, по-прежнему держа бумажную фигурку, — жертва так и не поймёт, что её обманули. А не поняв этого, так и не почувствует боли. Поэтому Мин Хань, заманив человека в ловушку, всегда нарочно оставляет маленькие изъяны.

— В моей истории всё сходится, — возразил Линь Чанмин. — Где же тот изъян, что напомнил тебе об этом?

Ло Сюй ловко перекатил медную монетку между пальцами и тактично вставил:

— Мне тоже любопытно, что за изъян?

— А что я получу взамен, если скажу? — спросил Мин Чжо.

Ло Сюй бросил ему монетку:

— Держи приданое.

— Привязанность между вами поистине глубока, — усмехнулся Линь Чанмин. — Я такого не ожидал.

— Одна медная монетка — и уже глубокая привязанность? — фыркнул Мин Чжо, но монету всё же сжал в ладони.

Затем он отвёл взгляд и продолжил:

— С твоими умственными способностями, если бы Мин Хань сам себя не выдал, ты, пожалуй, до сих пор считал бы его лучшим другом. Он позволил тебе раскрыть правду и тем самым втянул ещё глубже. Чем сильнее твоя боль, тем больше его радость. Он сделал из тебя живой котёл для эликсиров не потому, что нуждался в каких-то снадобьях, а просто потому что ему по нраву смотреть, как человек падает в бездну. Ты впал в отчаяние, и он приказал слуге отпустить тебя. Когда ты решил, что спасся, ты уже попал в его новую ловушку.

— Неужели в мире существуют такие злодеи? — спросил Линь Чанмин.

— Если говорить о силе и нравственности, никто не посмеет назвать себя первым в мире, — сказал Мин Чжо. — Но когда речь заходит о подлости — ему, безусловно, равных нет. Слушая тебя сегодня, я подумал, что он мог так же попытаться обмануть и меня. Мин Хань, ты вселился в чужое тело, чтобы повторить историю с речным богом?

Линь Чанмин расхохотался:

— Сяо-Чжо[ii], ты куда умнее этого Жуи-лана. Я так и знал, что тебя не провести. Некоторые так глупы и безрассудны, что даже если указать им на изъян, они не увидят истины. Но ты ошибаешься: я заманил тебя в формацию вовсе не для того, чтобы повторить историю с речным богом. Мне известно, что ты безжалостнее Цзян Линьчжая, тебе наплевать и на небесные заставы, и на врата сердца[iii].

— Ты называешь других глупцами, а сам разве не глуп? — сказал Мин Чжо. — Когда ты плёл сети для Цзян Линьчжая, он тоже раскусил твой замысел.

Линь Чанмин заложил руки за спину. Внешность его не изменилась, но манера стала совсем иной. Он мягко улыбнулся:

— Ты и вправду мой лучший ученик, даже мысли Цзян Линьчжая видишь насквозь. Да, когда он разрушил формацию, уничтожив своё совершенствование, это сорвало мои планы. Но, думаю, он и сам не ожидал, что Линь Чанмин настолько глубоко полюбит его.

— Разве не ты этому поспособствовал? — сказал Мин Чжо. — Их встреча была случайной, но только благодаря твоим усилиям чувства Линь Чанмина укрепились. Те фонари, сны — всё это были твои уловки.

— Это не совсем справедливо, — ответил «Линь Чанмин», — Если бы в его сердце не было чувств, разве он так легко угодил бы в мою ловушку?

— Всё, что ты сделал с Линь Чанмином, — сказал Мин Чжо, — как и прежде с Цзян Линьчжаем, имело лишь одну цель: свести его с ума.

— Жаль только, — беззаботным тоном ответил Мин Хань, — что при всей своей глупости он обладал крепкой волей. Даже одержимый, он так и не потерял рассудок окончательно. Иначе мне не пришлось бы трудиться и вселяться в это тело.

— Я не понимаю только одного, — сказал Мин Чжо, — зачем тебе нужно было доводить их до безумия?

Мин Хань не ответил, а повернулся к Ло Сюю:

— Владыка, сколько лет, сколько зим. Ты так повзрослел. Каково это, быть связанным обетом душ? Раз в жизни ты оказался привязан к такому человеку, как он, не лучше ли просто умереть?

— То, что ты сам явился, избавило меня от необходимости рыться в земле, — сказал Ло Сюй серьёзным тоном, поправляя рукава. — Государь несколько дней назад сказал, что приведёт меня к тебе, и, как вижу, не солгал. Раз уж ты тут, почему бы тебе не показать мне свой истинный облик?

— Мой истинный облик… — Мин Хань улыбнулся.

Мин Чжо вновь подбросил заранее приготовленную монетку. Та завертелась в воздухе и, словно пущенная стрела, устремилась в одном направлении.

— Твой истинный облик раскрыт, — сказал Ло Сюй.

[i] 蛊 (gǔ) — Гу, это магический яд из китайских поверий; чтобы получить его, различных ядовитых тварей помещали в закрытый сосуд, где твари поедали друг друга, и считалось, что яд последнего выжившего существа обладает сверхъестественным действием.

[ii] 小 — сяо, маленький, ласковое или покровительственное обращение к младшим по возрасту или статусу.

[iii] 心门 (xīn mén) — «Врата сердца», в противоположность Небесной заставе, которая подразумевает внешние препятствия, обозначает внутренние, субъективные препятствия, психологические барьеры: угрызения совести, привязанности, сомнения.

http://bllate.org/book/17320/1658548