Готовый перевод Crushing Jade and Casting Pearls / Бусины из битого нефрита: Глава 1. Этот человек не радует глаз. Часть. 1

Дин Ханьбай вернулся из-за границы в разгар лета – год пролетел в мгновение ока.

Улицы были пустынны в изнуряющей жаре: зной и шум смешивались, вызывая раздражение. Однако в Бюро культурных ценностей царила прохлада. Старое дымчато-серое здание было скрыто под пышными кленовыми ветвями, стены почти не просматривались, виднелись лишь ряды квадратных стеклянных окон.

Офисный кондиционер работал с утра до вечера. Женщины и старшие коллеги не выносили холодного сквозняка, лишь молодой человек лет двадцати с небольшим удобно устроился на своём месте, повернувшись лицом к кондиционеру.

– Сяо* Дин, я слышал, ты хочешь поехать в командировку в Фуцзянь*? – внезапно спросил руководитель группы Ши. – Ты подал заявление директору Чжану?

*в данном случае сяо – это не фамилия, а обращение старшего к младшему

* прибрежная провинция на юго-востоке Китая (столица – Фучжоу), известная гористым ландшафтом, высокой лесистостью и развитой промышленностью. Провинция – родина знаменитых улунов и белых чаев, ключевой узел Морского Шелкового пути

Руководитель группы Ши был близок к выходу на пенсию. Он был самым старшим членом команды и умел виртуозно отлынивать от любой работы, иначе в его возрасте он не был бы всего лишь руководителем группы. Спросил он это не из любопытства, а чтобы скоротать последние десять минут перед окончанием рабочего дня.

– Я отдал его еще позавчера, но директор Чжан до сих пор не подписал его. Наверное, у него проблемы со зрением, – ответил Дин Ханьбай, молодой человек чуть старше двадцати лет и работавший в Бюро культурных реликвий последние полгода.

Он часто опаздывал, но редко уходил раньше времени. Тратил больше, чем зарабатывал: подушка на его стуле была атласной, с плоской вышивкой*, а подставка для ручек – квадратной, с узором в виде рыбьей икры*. Обычно он сидел, согнув длинные ноги, опустив взгляд и размышляя, куда пойти после работы, чтобы развлечься.

*平绣 (píngxiù) – плоская («столичная») вышивка, также известная как тонкая вышивка, принадлежит к одному из четырнадцати методов вышивки в провинции Хунань.

*鱼子纹 (yúzǐwén) – чрезвычайно ценный узор потрескавшейся глазури, появляется при обжиге. Из-за слишком сложной техники производства выпускается в крайне маленьком количестве

Руководитель группы Ши знал, что Дин Ханьбай и директор Чжан не ладят, поэтому сказал:

– Фуцзянь так далеко. Если не хочешь ехать, то не езди.

Дин Ханьбай кивнул, принимая утешение, и больше ничего не сказал. Он хотел поехать не из любви к работе, а потому, что в Фуцзяне нашли несколько морских артефактов, которые его очень заинтересовали. По сути, он стремился удовлетворить личную прихоть.

Как только пришло время уходить, Дин Ханьбай схватил сумку и отправился домой на велосипеде с высокой рамой, неспешно крутя педали. Летние дни были длинными, к тому моменту, как он добирался до дома, ужин обычно ещё не был готов. В этом случае, ему пришлось бы выслушать упрёки матери, поэтому он решил скоротать время прогулкой по оживлённым улицам.

На полпути к дому он свернул на проспект Инчунь и прибавил скорости так, что теперь ветер развевал рубашку. Остановился Дин Ханьбай лишь у известного в городе ресторана. Он слез с велосипеда, купил порцию куриных крылышек в масле, повесил пакет на руль и, бросив взгляд на «Нефритовый павильон» через дорогу, поехал дальше.

«Нефритовый павильон» – самая известная в городе мастерская нефритовых изделий – обычно пустовал. Но что было более удивительно, так это то, что таких мастерских в городе было целых три.

Вдыхая аромат куриных крылышек, Дин Ханьбай направился домой. Въехав на улицу Шаэр, он заметил впереди фигуру. Она была грациозной и элегантной: длинные волосы прикрывали лопатки, плечи расправлены, а ноги стройные. Белая же плиссированная юбка словно добавляла легкости и прохлады в этой изнурительной летней жаре.

Дин Ханьбай что есть мочи затрезвонил велосипедным звонком и, поддавшись внезапному порыву, догнал женщину сзади, громко воскликнув:

– Что это за привлекательная молодая девушка?

Девушка обернулась и, сделав вид, что хочет дать ему пощечину, произнесла:

– Ты всегда такой неуважительный! Я все расскажу твоей матери!

– О, так это же моя младшая тётушка! – рассмеялся Дин Ханьбай.

Одна из его главных радостей заключалась в том, чтобы подшучивать над родственниками со стороны матери. Его бабушка и дедушка по материнской линии, родили дочь, будучи уже в достаточно преклонном возрасте. Они умерли несколько лет назад, и тётя, которая была всего на три года старше его, стала жить с ними. С тех пор она заботилась о Дин Ханьбае, словно старшая сестра.

Цзян Цайвэй переступила высокий порог главных ворот и, взяв у него пакет, спросила:

– Опять ездил за этой вредной едой? Ну, и как там дела в мастерской?

– Как всегда. Я лишь мельком взглянул, – вкатывая велосипед во двор, ответил Дин Ханьбай.

Семья Дин занималась старинным ремеслом – резьбой по нефриту и гравировкой по камню, уникальной техникой для этого города. «Нефритовый павильон» существовал вот уже несколько поколений, бережно передавая эту традицию. Временами он закрывался на ремонт или обновление, и после нескольких подобных преобразований осталось всего три мастерских. Предки Дин Ханьбая установили правило: мастерскую получает тот, кто лучше всех владеет ремеслом. Проще говоря, самый искусный резчик становился главой. Это гарантировало, что ремесло будет только развиваться и никогда не придет в упадок.

В настоящее время самым искусным мастером был отец Дин Ханьбая – Дин Яньшоу, а его дядя, Дин Хоукан, намного уступал ему в мастерстве.

Ещё до того, как научиться ходить, Дин Ханьбай – старший внук – уже научился держать нож, сидя на коленях у отца. Его талант и физический рост развивались стремительно и параллельно, а когда рост остановился, юноша сохранил безупречную осанку – он всегда держался прямо и никогда не сутулился. Однако, достигнув пика своих способностей, он совершенно позабыл о значении слова «смирение». Более того, в самый безрассудный и импульсивный период своей юности Дин Ханьбай принял решение учиться за границей. Это обернулось пробелами в знаниях и огромными финансовыми потерями.

Он вошёл в дом, на ходу расстегивая рубашку. Комната хранила следы его расточительных трат. На прикроватной тумбочке красовались: драгоценная фарфоровая тарелка из белой глазури*, курильница с узором из двух драконов и восьми триграмм*, в которой воскуривались ароматические благовония. На стене висела шелковая вышивка в позолоченной бронзовой раме.

*白釉 (báiyòu) – глазурь, не содержащая красящих элементов оксида металлов, наносится на белую керамику и обжигается при высокой температуре в печи. Глазурь выглядит белой из-за отражения белого фарфорового тела

*八卦 (bāguà) – различные комбинации трёх линий двух форм: цельные (ян) и с пробелом (инь). С древних времён триграммы символизировали различные силы и комбинации этих сил, которые генерируют мир и всех существ в нём. Вместе триграммы символизируют всё мироздание

Переодевшись и освежившись, Дин Ханьбай проследовал в главную гостиную на ужин. Роскошь его предков ощущалась в каждом уголке: величественная усадьба, где в каждой комнате переливались нефритовые украшения, а серебряные монеты в эпоху Юань Шикая* разбрасывались словно игрушки. Здесь даже кувшины для масла, соли, соевого соуса и уксуса были вырезаны из драгоценного нефрита.

*袁世凯 (Yuán Shìkǎi) 16 сентября 1859, Хэнань – 6 июня 1916. Китайский военный лидер и политический деятель эпохи заката династии Цин и первых лет Китайской Республики. Первый Президент Китайской Республики и последний Император Китая

Мир менялся: люди переселялись в квартиры и виллы, но семья Дин хранила верность традициям, продолжая жить единым кланом в старинном доме с тремя дворами. В переднем дворе обитали родители и тётя Дин Ханьбая, в восточном – семья его дяди, а сам он предпочёл уединение в небольшом отдельном дворике. Характер семьи тоже не менялся: её члены были неутомимы в своём стремлении к переменам. По внезапной прихоти они могли разрушить стены, выстроить изящные арки, засадить всё цветами – будто бы сама суть их жизни заключалась в создании всё новых замысловатых форм.

Но Дин Ханьбай смотрел на двор без восхищения. Каким бы просторным и красивым тот ни казался теперь, он всё равно мерк перед тем, каким был несколько поколений назад. Каждое новое изменение делало его лишь менее респектабельным – словно отчаянная попытка воссоздать былую славу лишь подчёркивала неизбежный упадок. Всё это было самообманом, и Дин Ханьбай это ясно осознавал. Он жаждал настоящих перемен и всё отчётливее понимал, что его работа в Бюро культурных ценностей – лишь пустая трата времени.

Тёплый свет наполнял гостиную. На большом круглом столе, ожидая начала трапезы, аккуратно расположились угощения: четыре холодных и три горячих блюда. Где-то на кухне всё ещё кипела жизнь: звон посуды, приглушённые голоса. Дин Хоукан сидел на своём месте. По давней традиции он налил себе небольшую чашку байцзю*, но в эти жаркие дни его порция сократилась вдвое.

*白酒 (báijiǔ) – традиционный китайский алкогольный напиток, «китайская водка» с содержанием спирта от 40 до 60%

Аромат из кухни привлёк Дин Ханьбая – он подошёл к двери, принюхался и громко спросил:

– Мама, а где же мои куриные крылышки в масле?

Цзян Шулю, помешивавшая овощной суп в кастрюле, повернулась и спросила:

– Цайвэй, ты не видела его крылышки?

– Ой, кажется, они немного подгорели, я совсем не заметила! – с наигранной беспечностью воскликнула Цзян Цайвэй. Подняв крышку, она извлекла из кастрюли шесть обугленных куриных крылышек и добавила с лукавой усмешкой. – С такой-то зарплатой, тебе недостаточно есть изысканные блюда, жить точно в международном отеле, что это за европейская кухня, наверное, специально такую дорогую еду купил.

Дин Ханьбай проглотил это, ему до смерти надоела болтовня сестры его матери. Уже много лет подряд, с самого дня его восемнадцатилетия, у него было только одно желание на день рождения: чтобы Цзян Цайвэй наконец-то вышла замуж и съехала.

За большим накрытым столом собрались обе семьи. Семья Дин Хоукана, состоящая из трёх человек – самого Дин Хоукана и его двух сыновей, Дин Эрхэ и Дин Кэю. Сам же Дин Ханьбай был единственным ребёнком в семье и нередко так досаждал Дин Яньшоу, что тот давно лишился сна.

– Кстати, отец ведь уехал шесть дней назад? – нарушил тишину Дин Ханьбай.

Место его отца было пустым. Дин Яньшоу отправился в Янчжоу, чтобы почтить память своего недавно умершего друга Цзи Фансю. Даже если он планировал пробыть возле покойного все три дня, уже пора было возвращаться.

Дин Ханьбай усмехнулся, жуя куриное крылышко, и сказал:

– Наверное, господина Цзи уже похоронили, – произнёс он. – Мой отец, должно быть, сейчас путешествует по Янчжоу.

Цзян Шулю строго посмотрела на него:

– Путешествует? Какое еще путешествие? После похорон ему нужно утешить семью покойного и узнать, нужна ли семье Фансю помощь.

Но Дин Ханьбай возразил:

– Да зачем им это? В Янчжоу у них наверняка хватает родственников и друзей. К тому же мастер Цзи был уже в преклонных годах – значит, у него имелись ученики. А разве не в этом суть ученичества? Они перенимают мастерство при жизни учителя, а после его смерти поддерживают семью – если, разумеется, в них есть хоть капля сострадания.

Цзян Шулю не стала с ним спорить и просто наполнила его миску рисом, словно пытаясь заставить замолчать.

Вечером, когда воздух стал чуть прохладнее, Дин Ханьбай остался в мастерской, чтобы заняться уборкой. Обычно он не утруждал себя домашними делами: если стул падал, он просто обходил его, не желая тратить силы на то, чтобы поднять. Но мастерская была исключением. Дин Ханьбай никому не позволял туда заходить, сам наводил порядок и всегда держал двери и окна запертыми, а ключ – при себе.

Цзян Цайвэй нередко подшучивала, что в мастерской, вероятно, хранятся сотни тысяч изделий из высококачественных материалов. Однажды Дин Кэюй, снедаемый любопытством, решился проникнуть внутрь – просто чтобы взглянуть. Но был сброшен в бассейн у ограждения самим Дин Ханьбаем. После этого инцидента Дин Кэюй почти месяц болел.

В летнюю лунную ночь двор купался в мягком, чистом свете. Дин Ханьбай, весь в поту, вышел из мастерской. В левой руке он держал поднос из розового дерева, на котором лежал кусочек агальматолита*. Приняв душ, он устроился в плетёном кресле и при свете луны и небольшой лампы принялся за работу. Используя самый маленький резец, он вычерчивал тончайшие линии. Каждая из них была тщательно выверенным штрихом – малейшая ошибка могла испортить всю работу.

*Агальматолит или камень личи – мягкий поделочный минерал со всевозможной цветовой гаммой оттенков: от белого до тёмно-красного. В народной медицине восточных народов камень используется в качестве болеутоляющего при сильных болях в суставах и остром ревматизме: резную фигурку или небольшой осколок камня просто прикладывают к воспалённому участку сустава

Дин Ханьбай вырезал кисть фигурки Гуаньинь*, держащую скипетр жуи*. Но даже не приступив к мелким деталям, почувствовал, как его одолевает сонливость. Он зевнул, поднял взгляд к луне и с лёгкой самоиронией подумал: «Куда спешить? Даже если закончу, возможно, не смогу ее продать».

* Гуаньинь – это бодхисаттва сострадания и милосердия в буддизме Махаяны, почитаемая в Китае как богиня-защитница, «слышащая молитвы мира». Она часто изображается в белых одеждах, с кувшином чистой воды и ивовой ветвью, символизирующими очищение и спасение. Гуаньинь считается покровительницей женщин, детей и всех страждущих

*如意 (rú yì) – это традиционный китайский талисман и символ власти, буквально означающий «по желанию». Изогнутый жезл, напоминающий по форме облако или гриб Линчжи, приносит удачу, помогает в достижении целей, символизирует высокий статус и используется в фэн-шуй для защиты и процветания

Решив, что пора отдохнуть, он поднялся и направился внутрь, чтобы поспать.

http://bllate.org/book/16529/1571028