Готовый перевод Just the Right Voice / Голос, что был так нужен: Глава 48

Цюй Мянь впервые встречал зиму на Северо-Востоке.

В этом году холода нагрянули злые, мороз стоял лютый. С первого же снегопада, пришедшегося на начало зимы, мама Са стала названивать им без передышки, торопя домой на зимовку.

Когда Са Синьди отыграл матчи и ушёл на каникулы, Цюй Мянь просто закрыл студию, и они вдвоём поехали на Северо-Восток на машине.

Чем дальше от Пекина, тем гуще валил снег и крепче становился мороз. За окном уже было минус двадцать, и Цюй Мянь никак не мог взять в толк, что мама Са имеет в виду, когда говорит: «Дома у нас ужас как тепло».

Было уже за семь вечера, совсем стемнело. Перед пунктом оплаты на трассе растянулась длинная вереница машин, идущих в сторону Северо-Востока. Снег валил сплошной стеной и с шорохом хлестал по ветру. Всё вокруг тонуло в белёсой мгле, точно в дыму, видимость почти пропала, и машины ползли осторожно, боясь поскользнуться и угодить в аварию.

В салоне печка работала на славу. Цюй Мянь отодвинул сиденье назад и потянулся.

Са Синьди поймал его протянутую руку, зажал в ладони и принялся разминать.

— Скоро уже. Часа через час, самое большее, будем дома.

Шесть-семь часов он вёл машину сквозь метель.

Цюй Мянь повернулся к нему и с жалостью сказал:

— Весной пойду учиться водить.

— Весной не получится, — Са Синьди обиженно нахмурился. — Забыл? Ты же обещал поехать со мной на сборы в Америку.

Цюй Мянь молчал.

— Тогда летом.

Машины впереди тронулись, Са Синьди сдвинулся следом и неуверенно протянул:

— Летом в Пекине жарища, на улице сваришься.

Цюй Мянь прищурился и стал считать дальше:

— Тогда осенью.

Са Синьди не понял, что его дразнят, и всерьёз задумался.

— Ну ладно. Следующей осенью буду с тобой тренироваться.

Цюй Мянь не удержался от смеха:

— Глупый пёс.

За пунктом оплаты дорога освободилась. Машина ровно шла сквозь метель, а на губах Са Синьди не гасла улыбка:

— Наконец-то я везу тебя домой. Ты и не представляешь, как я рад.

Цюй Мянь на самом деле волновался. С родителями и бабушкой Са Синьди он уже встречался, но семья у них огромная, родни тьма, и знакомства по приезде неизбежны.

Он смотрел на снег, кружащий за окном, потом поджал губы, помялся немного и осторожно спросил:

— Собачий детёныш, а как на Северо-Востоке встречают зиму?

— Не бойся, скучать не придётся, — успокоил его Са Синьди. — Как снег ляжет, кругом одна белизна, а развлечений — уйма. Пару дней посидим дома, потом поедем по родне. У родни весело, ты только не стесняйся: ешь, пей, гуляй.

Цюй Мянь молчал. «А можно не ехать?»

Путник, возвращающийся домой сквозь вьюжную ночь.

Нигде в стране зима не вступает в права так просто и грубо, как на Северо-Востоке. Обрушится снегопад, схоронит межи и деревни, придавит леса и дома, и всё затихнет. А толстый снег остаётся на весь долгий сезон, хранит и являет миру местную культуру и особый уклад жизни, рождённый климатом.

Сквозь снежную ночь издалека виднелись огни у ворот большой виллы: они освещали всё на добрую версту вокруг и вполне могли сойти за маяк. Цюй Мянь едва вышел из машины, как дверь виллы распахнулась. Мама Са, закутанная в норковую шубу, выбежала в снег и радостно закричала:

— Наконец-то добрались! Вам и позвонить боялись, чтобы вы за рулём не нервничали, а сами весь вечер места себе не находили. Сынок, скорее в дом!

Мама Са любила называть его сынком. Поначалу Цюй Мяню было неловко, но теперь он привык.

Са Синьди пошёл ставить машину. Цюй Мянь подхватил привезённые подарки и подошёл к ней, заслонив её собой от ветра.

— Доехали нормально. Только цепей на колёсах нет, быстро ехать побоялись.

Мама Са, посмеиваясь, похлопала Са Синьди по спине и недовольно попеняла:

— Почему опять похудел?

В её глазах нормальное телосложение сына никогда не было достаточно упитанным. «Высокий, крепкий, пухлый»: если не хватает хоть одного, значит, тощий.

Бабушка ждала у двери и, едва увидев Цюй Мяня, поспешила стряхнуть с него снег. Пока Са Синьди ставил машину и возвращался, он успел побелеть с головы до ног. Бабушка радостно спросила:

— Внучок мой большой приехал! Не замёрз?

Са Синьди потёр покрасневшие от мороза уши, щуря глаза, и с бравым видом ответил:

— Нет, не холодно.

Он огляделся: ни мать, ни бабушка стряхивать с него снег не собирались. Са Синьди не обиделся, взял у двери метёлку из куриных перьев, пару раз махнул ею по себе и, ухватив Цюй Мяня за плечи, подтолкнул внутрь. В вилле было удивительно тепло, будто в другом мире. Цюй Мянь едва переступил порог, как его бросило в пот: «ужас как тепло» оказалось чистой правдой.

Из кухни вышел папа Са, весело свистнул им и, раскинув руки, воскликнул:

— Сыновья вернулись!

Цюй Мянь шагнул к нему, крепко обнял и улыбнулся:

— Привёз вам хорошего вина.

— Вот и славно! — обрадовался папа Са. — Сейчас сядем за стол.

Дом Са Синьди в точности воплощал то, что он называл «деревенскими нуворишами»: сплошная позолота, как во дворце, тона тяжёлые и дорогие, роскошь напоказ.

Цюй Мянь пошёл с Са Синьди в его комнату переодеться и только переступив порог, почувствовал, что мир снова нормален. Комната Са Синьди была выдержана в простом стиле: вещей много, но беспорядка нет.

Са Синьди закрыл дверь, подошёл к нему сзади, приподнял наполовину снятый свитер и положил большую ладонь на его бок, медленно поглаживая. Прижавшись губами к его уху, он хрипловато прошептал:

— Брат, я хочу.

По уху Цюй Мяня пробежала сладкая дрожь, и тело обмякло. Он откинулся на высокую широкую грудь Са Синьди, и голос его сам собой стал соблазнительным:

— Я тоже хочу.

Сердце Са Синьди словно ударило током, и внутри всё растаяло. Рука невольно поползла вниз по его талии. Цюй Мянь скосил глаза на этого с каждым днём всё более красивого парня и принялся уговаривать:

— Перед сном. Веди себя хорошо.

С Цюй Мянем Са Синьди всегда был послушным. Он глубоко вздохнул, сжал его подбородок, крепко поцеловал и лишь потом неохотно буркнул:

— Тогда слово держи.

Цюй Мянь не удержал смех:

— Когда это я слово не держал?

Са Синьди отпустил его, протянул синюю толстовку и припомнил старое:

— А когда? В прошлый раз после матча, забыл?

Цюй Мянь замолчал.

Тогда на стадионе было полно народу. Са Синьди выиграл матч и уходил с поля явно взвинченным, прямиком бросившись к нему. На всём огромном стадионе не нашлось ни одного свободного уголка, и он затащил Цюй Мяня в туалет. Хотя перед матчем тот это обещал, до такой раскованности он явно ещё не дорос и отказал. Са Синьди после этого долго ходил поникшим.

— Тот раз не считается.

Са Синьди стянул свитер. Линии мышц на его гибком теле были невероятно соблазнительны. Взгляд Цюй Мяня потемнел, и он усмехнулся:

— Наверстаю. Всё до последнего наверстаю.

Са Синьди мгновенно просиял и хотел что-то сказать, но в дверь постучали. Голос мамы Са крикнул снаружи:

— Чего вы там копаетесь? Живо вниз, пельмени сварились!

На Северо-Востоке на любой праздник, даже если не знаешь, какие у него обычаи и что положено подавать, пельмени никогда не будут ошибкой. Да и в обычный день, когда дальний домой возвращается, встретить его пельменями — тёплый обряд.

Но таких наглых пельменей Цюй Мянь ещё не видел.

Он посмотрел на огромную миску дымящихся пельменей с крупной начинкой, обмакнул один в уксус, откусил и был потрясён тем, что оказалось внутри.

Он опустил глаза и внимательно разобрал вкус... Если не ошибся, это начинка из морских ежей?

Папа Са налил ему полстакана байцзю и, заметив, что он откусил и перестал есть, решил, что не по вкусу.

— Цвет разный, и начинка разная, ты другие попробуй.

Са Синьди положил ему белый пухлый пельмень и с горящими глазами стал ждать, пока он съест. Цюй Мянь откусил и замер, глядя на огромный кусок крабовой икры внутри.

До чего простые, скромные продукты...

На столе было всё: и рыба, и мясо. Главным образом всё было «большое». Каждое блюдо оказалось «плюс-версией» того, к чему он привык. Бабушка положила ему аппетитно блестящий кусок рульки в сахарном сиропе и ласково посмотрела на него:

— Дома не жалей места в животе.

Под заботливыми и добрыми взглядами всей семьи эта фраза окончательно лишила Цюй Мяня надежды следить за весом.

Ночью, в спальне Са Синьди

Са Синьди вымылся, лёг на кровать и играл в игру, но мысли его были далеко.

Цюй Мянь был в ванной, и его глаза каждые две-три секунды косились в ту сторону. Чжоу Сюнь в командном чате ругался на чём свет стоит, а Са Синьди пропускал это мимо ушей.

Тренировки забирали все силы, он давно не прикасался к брату, и за этот месяц дома ему нужно было...

Он не успел толком составить план, как дверь ванной открылась.

Глаза у него тут же остекленели.

Цюй Мянь был лишь небрежно запахнут в халат, и в вырезе открывалась широкая полоса груди, на которой едва проступал румянец. Белые длинные ноги изгибались так красиво. Са Синьди прекрасно помнил, каково это, когда они обвивают его, и, будучи нормальным мужчиной, возбудился почти мгновенно.

Сегодня Цюй Мянь пил: непутёвый папаша напоил его почти двумя маленькими рюмками. Пил он плохо, от глотка краснел, а сейчас розовел всем телом, и смотреть на него было до смерти соблазнительно.

Са Синьди невольно сглотнул. Цюй Мянь, похоже, совсем не понимал, насколько он манящ. Он и так уже слегка захмелел, а тут ещё горячий душ: тело горело, хмель ударил в голову. Мучимый жаждой, он у стола отпил воды и только потом подошёл к кровати. Этот глупый пёс лежал на кровати и ошарашенно таращился на него, а на мягких пижамных штанах топорщился огромный шатёр.

Цюй Мянь бросил полотенце в сторону и забрался на кровать.

Са Синьди сжимал в руке телефон. Он смотрел, как брат уселся на его бёдра, как тонкие, точно нефрит, пальцы легли на пояс штанов и потянули их вниз. Он послушно приподнял поясницу, и штаны слетели.

И тогда у него закололо кожу на голове.

Цюй Мянь, полуприкрыв глаза, распахнул халат. Тело с прекрасными линиями открылось перед ним, а белая рука резко контрастировала с его кожей. Ладонь у Цюй Мяня была горячей. Он обхватил его плоть и медленно опустился, на глазах у Са Синьди принимая её в себя, пядь за пядью.

Телефон выпал из руки. Са Синьди облизнул губы, мучительно выдохнул и впился взглядом в лицо Цюй Мяня, затуманенное желанием.

Цюй Мянь молчал, но стонов не жалел:

— Ммм... ах...

Глубокие и неглубокие вдохи и стоны разносились по тихой спальне. За окном бушевала метель, стояла лютая стужа, а в комнате была весна. Вилла огромная, хоть до слёз заласкай его, никто не услышит.

Наполненный до предела, Цюй Мянь от острого наслаждения обронил несколько мелких слёз. Наконец он принял его целиком, чуть расслабился и откинулся назад. Он сидел верхом на бёдрах Са Синьди, упираясь руками позади себя в кровать, и в такой позе тот входил и туго, и глубоко. Цюй Мянь начал медленно двигаться, слегка запрокинув голову, и приоткрыл влажные алые губы в тихом стоне. Его подёрнутые хмелем глаза, словно омытые водой, серьёзно смотрели Са Синьди в глаза, а чистый голос, полный желания, прошептал:

— Муж... ммм... Собачий детёныш.

Са Синьди замер.

В комнате горел яркий свет, и под таким углом он мог разглядеть каждую черту лица Цюй Мяня. В его сердце Цюй Мянь был существом почти божественным. И когда этот бог сам оседлал его, чтобы доставить ему удовольствие, и назвал мужем, Са Синьди подумал: за такой миг и умереть не жалко.

Умирать он, конечно, не собирался. Он спокойно наслаждался их нежным слиянием, от которого пробирало до души, и сам начал едва заметно двигать бёдрами. От его толчка и без того обмякшее тело Цюй Мяня перестало держаться. Он замер, судорожно вцепился пальцами в простыню и, из последних сил упираясь в кровать, словно выброшенная из воды рыба, принимал толчки Са Синьди, с каждым разом всё сильнее и быстрее.

Когда руки у него подкосились, Са Синьди сел, обхватил Цюй Мяня за талию и крепко прижал к себе.

Длинные ноги Цюй Мяня обвились вокруг его пояса, руки обхватили шею, а лицо он уткнул ему в плечо, и тут на него обрушился шквал глубоких, ураганных толчков. Он уже не мог терпеть, громко вскрикнул и взмолился:

— Собачий детёныш, помедленнее!

Са Синьди слегка прикусил его плечо и пробормотал невнятно:

— Брат, у тебя там так жарко.

Взгляд Цюй Мяня расплывался под напором наслаждения. Он отозвался носом:

— Ммм...

Останавливаться Са Синьди не собирался. Он плотно врос в тело Цюй Мяня и мягким голосом сказал:

— Выходить не хочется.

Тело Цюй Мяня сладко обмякло, сил не осталось. Он закрыл глаза, повернул голову, поймал губами кончик уха Са Синьди и, тихо выдыхая, уступил:

— Тогда не выходи. Я во всём тебя слушаюсь.

За окном снегопад придавил город, в стёклах виллы отражались сплетённые тени двух людей. Влюблённые не знают усталости.

Снег шёл три дня подряд, и вся семья эти три дня просидела дома, ела, пила и бездельничала. Едва небо прояснилось, мама Са сразу принялась собирать вещи и грузить их в машину.

Цюй Мяня, ещё сонного, увезли, и лишь на полпути он понял, что они едут в деревню навещать родню.

Са Синьди спал у него на плече, поэтому Цюй Мянь заговорил тише:

— Тётя, мы едем...

Мама Са вела машину и весело ответила:

— К моей младшей сестре. Зови её просто тётей.

Помолчав, она с упрёком добавила:

— Что за «тётя»? Чужим как-то звучит. Зови мамой. А если непривычно, то хотя бы крёстной.

Папа Са вчера допоздна смотрел футбол и теперь клевал носом на заднем сиденье, но слова каким-то образом услышал. Он вскинул голову и поддержал:

— Верно, верно.

Цюй Мянь поджал губы, кончики ушей у него порозовели. Он пошевелил губами и тихо произнёс:

— Папа, мама.

Мама Са так обрадовалась, что чуть не ударила по тормозам. Са Синьди от резкого толчка качнулся вперёд, стукнулся лбом и проснулся.

Он сонно открыл глаза:

— Чего? Приехали?

Цюй Мянь потёр ему ушибленный лоб и улыбнулся:

— Нет.

Бабушку на переднем сиденье толчок тоже разбудил, и она спросила спросонья:

— Так быстро приехали?

— Ай, нет! — воскликнула мама Са, торопясь поделиться. — Мяньмянь назвал меня мамой!

Са Синьди широко раскрыл глаза и повернулся к нему.

Цюй Мянь улыбнулся ему, и тут же его губы оказались запечатаны.

Са Синьди, не обращая внимания на место, звонко чмокнул его. Глаза у него сияли, как у огромного пса, который так счастлив, что не знает, куда себя деть.

Старшие молча сделали вид, что ничего не заметили. В углу, где их никто не видел, Цюй Мянь взял руку Са Синьди, и их ладони нежно прижались друг к другу, пальцы переплелись.

Цюй Мянь думал, что в деревне будет холодно. Из машины он смотрел на деревню неподалёку, над которой вились дымки. Снег на просёлочной дороге давно убрали снегоочистители, но обычный снежный покров лежал ему выше икр.

Белая снежная пелена придавила деревню, и от солнца, заливавшего её, слепило глаза.

Едва выйдя из машины, Цюй Мянь дрогнул от холодного воздуха, и Са Синьди тут же закутал его в просторный пуховик, прижав к груди.

Снег осадил в воздухе много примесей, и здесь он был свеж и влажнее пекинского, только холодный: дышать — будто набирать в лёгкие ледяную крошку.

Высокие двустворчатые железные ворота распахнулись, и оттуда выбежала хорошенькая девочка лет десяти. Она радостно закричала:

— Бабушка, тётя, дядя, старший брат!

Подбежав к Са Синьди, она встала на цыпочки и заглянула ему за пазуху.

Цюй Мяню стало неловко, он хотел было отстраниться, но тут девочка совершенно естественно произнесла:

— Сноха.

Цюй Мянь молчал.

Поколебавшись, он отозвался:

—... Ага.

Он никогда не разогревался зимой до такого состояния. Сидя на кане, поедая мороженое и вытирая пот, Цюй Мянь вспомнил слова мамы Са: «Дома ужас как тепло».

Радушная тётя навалила на кан гору лакомств, заняв полкана, и не давала ему слезть.

Са Синьди в тонкой толстовке лежал головой у него на коленях, лениво тянул карты и бросил разом две двойки.

Юй Янь снова взялась просматривать выложенные карты и забормотала:

— Три уже вышло, ты точно жульничаешь.

Са Синьди взял руку Цюй Мяня, откусил от его мороженого и покосился на неё:

— Проигрывать не умеешь?

Цюй Мянь молчал.

Отец Юй Янь, муж младшей сестры мамы Са, перевернул сброшенные карты рубашкой вверх, и увидеть их стало невозможно. Юй Янь не сдавалась:

— Так нечестно, неправильно это! Проверка карт!

— Ишь, участковая нашлась, — утешил её папа Са, который из любви к детям играл заодно. — У тебя всего три карты осталось, а у нас их полным-полно.

Подсчёт шёл по простому правилу: чем меньше карт на руках, тем меньше проигрыш.

Юй Янь обвела всех взглядом, закусила губу и стерпела.

Дошла очередь до Са Синьди, и он выбросил разом все карты. На руках у него остался только один стрит.

Юй Янь разозлилась и полезла копаться в его одежде.

Са Синьди со смехом спрятался за Цюй Мяня.

— Брат, угомони её.

Цюй Мянь нащупал в кармане несколько карт, которые спрятал Са Синьди, сдержал улыбку и сказал двоюродной сестрёнке:

— Сколько он сегодня ни выиграет, всё твоё.

Са Синьди замолчал.

Затем скривил губы:

— Чего ты так её жалуешь?

Тётя вошла в комнату, улыбаясь:

— Хватит, все слезайте, мойте руки и за стол.

Кухня у тёти была огромная, посередине стоял большой железный котёл, на очаге горел огонь, и в кухне было так тепло, что можно ходить в футболке. Это резко контрастировало с зимой за прозрачным стеклом, облачённой в серебряный наряд.

Цюй Мянь посмотрел на котёл, полный острого рагу из королевского краба, омаров, мраморной говядины и прочих изысканных продуктов, и молча ощупал свою щёку, которая, кажется, уже округлилась.

Тётя сначала спросила Цюй Мяня:

— Мяньмянь, что будешь из основного?

— Рис, пожалуй.

Мама Са поспешно вмешалась:

— Мяньмянь любит рис потвёрже, а этот мягкий. Мой младший брат с семьёй приехал уже? Позвони, пусть привезёт своего риса.

Цюй Мянь молчал.

Са Синьди то и дело подкладывал ему в миску еду, опасаясь, что хорошее разберут:

— Брат, попробуй вот это.

Цюй Мянь опустил глаза, чуть приподнял уголки губ и не отказался от креветочной фрикадельки размером с «львиную голову», которую положил ему Са Синьди. Он медленно съел её.

Родни по линии матери Са Синьди было действительно много, и все как на подбор радушные и гостеприимные. Цюй Мянь не успел почувствовать неловкости, как уже освоился с ними. Когда начало смеркаться, его потянули играть в маджонг, и они просидели до рассвета. Вернувшись спать в дом тёти, он едва держался на ногах.

Проснулся он уже в десятом часу. Са Синьди лежал рядом и горячо целовал его, как будто играя, прихватывая губами щёку, и каждое прикосновение щекотало.

Цюй Мянь лениво уворачивался и, смеясь, сказал:

— У меня от бессонной ночи глаза как у панды, и ты всё равно целуешь.

Са Синьди широко раскрыл рот и прикусил его так легко, что почти не почувствовал зубов, и заявил с полной уверенностью:

— Мне хоть большая панда — на один укус.

Цюй Мянь молчал.

Он не удержался от смеха, обхватил Са Синьди за шею, скользнул языком ему в рот и поцеловал, а когда отстранился, сказал:

— Я вчера вечером выиграл. Завтра поедем на ярмарку, куплю тебе что-нибудь вкусное.

Вчера все засиделись допоздна и сегодня не торопились вставать к завтраку. Са Синьди забрался под одеяло к Цюй Мяню и обнял его, как ребёнка, уложив на себя.

Он взял его лицо в ладони, прижался носом к его носу и серьёзно заглянул ему в глаза:

— Брат.

Цюй Мянь молчал.

Не понимая зачем, он отозвался:

— Ммм.

Взгляд Са Синьди смягчился, и он снова позвал:

— Брат.

Тут Цюй Мянь понял: тот просто хотел его позвать.

Зимнее солнце проникало через окно и падало на них обоих. Цюй Мянь закрыл глаза и прижался к его груди. Вскоре Са Синьди затих, потрепал Цюй Мяня по макушке, прижался к ней губами и тоже закрыл глаза.

На другой день на Северо-Востоке была большая ярмарка. Цюй Мянь проснулся рано, не стал будить спящего Са Синьди и отправился вместе с Юй Янь.

Это, должно быть, был самый большой рынок на десятки ли в округе. Цюй Мянь остановился на перекрёстке и посмотрел вдоль улицы, но конца ей не увидел ни с востока, ни с запада.

Рынок состоял из прилавков, расставленных вдоль улицы по обе стороны дороги. Съестное разных сортов и товары для дома стояли ящиками и рядами прямо на ледяном морозе. Люди кутались в толстую одежду, и на таком холоде от каждого слова шёл белый пар. Многие были закутаны так, что виднелись одни глаза.

Ярмарка — это просто и грубо: идёшь от прилавка к прилавку и берёшь, что нужно. Было только начало девятого утра, а народу уже толпилось много.

Цюй Мянь и Юй Янь, каждый с палочкой засахаренных ягод, неторопливо брели по рядам. Они миновали прилавки со свежезабитой свининой и разнообразной рыбой, крупной и мелкой, и остановились у лотка с мороженым. Цюй Мянь впервые видел, как мороженое продают прямо на улице, ящик за ящиком, и от одного вида хотелось счастья.

Пока Юй Янь выбирала мороженое, Цюй Мяня привлёк лоток с печеньем. Печенье на развес под открытым небом он тоже видел впервые. Чего там только не было: самое большое печенье оказалось размером с его лицо. Сладкий аромат пробивался сквозь холодный воздух и щекотал нос. Цюй Мянь не удержался и спросил цену. Цена оказалась настоящей капустной.

Когда Юй Янь притащила к нему два ящика мороженого, он уже нёс огромный пакет, которого хватило бы на всю зиму.

Юй Янь шмыгнула носом и не выдержала:

— Сноха, ты что, лет восемьсот печенья не ел?

Цюй Мянь кашлянул:

— Если не доем, отдам твоему брату.

Юй Янь рассмеялась:

— Ладно. Вон там ещё конфеты продают.

Конфет оказалось ещё больше, у Цюй Мяня разбежались глаза. Он спросил цену, и снова ему снесло голову. На этот раз он поумнел и брал от каждого сорта по одной-две штуки, но всё равно набралась целая сумка. Конфет в обёртках почти не было, в основном арахисовая и кунжутная халва, и выглядело всё очень аппетитно.

Он откусывал только что вынутый из масла пирожок, который ещё был горяч и дымился при каждом укусе. Ему нравилась начинка из бобовой пасты, и он ел не спеша, спрашивая Юй Янь:

— Фруктов домой купим?

Юй Янь покачала головой:

— Мы возьмём только закуски. Что захочешь, скажи моему отцу, пусть приедет на машине и закупит оптом.

Закупит оптом: поистине с местным колоритом.

Цюй Мянь молчал.

Он посмотрел на их руки, доверху нагруженные пакетами, и осторожно спросил:

— И это называется закуски?

Юй Янь замолчала.

Затем непонимающе ответила:

—... Ну да.

Са Синьди проснулся и не нашёл рядом Цюй Мяня. Тётя сказала, что тот пошёл на ярмарку, и он, торопясь, оделся и выбежал искать.

Но на рынке он обошёл все ряды и никого не нашёл, а дома никого не оказалось.

Бабушка с улыбкой посмотрела на его встревоженный вид:

— Мяньмяню уже сколько лет, не потеряется. Он с Яньянь.

Са Синьди пробормотал:

— Вот именно из-за того, что с ней, я и не спокоен.

Он нахмурился и снова вышел за дверь.

Снега на улице нападало по колено, мороз был за двадцать. Цюй Мянь никогда не переживал северо-восточной зимы, и чем больше Са Синьди думал, тем сильнее тревожился. Он побежал по дороге.

Через полчаса, никого не найдя, он вернулся в дом тёти, толкнул дверь и наконец перевёл дух.

Цюй Мянь и Юй Янь сидели спиной к нему и грелись у печки.

Госпожа Чжан Маньюй с Северо-Востока только что поднялась и вышла из комнаты, намазанная маской для лица. Увидев Цюй Мяня и Юй Янь, она всплеснула руками:

— Это что с вами такое? Чего вы такие замызганные?

Са Синьди быстро подошёл и увидел, что белый пуховик Цюй Мяня весь заляпан грязью, штаны вытерты и перепачканы, а кончики мягких волос влажные. Вид у него был довольно жалкий.

Са Синьди присел, с болью обхватил его озябшие докрасна руки и нахмурился:

— Что случилось? Как ты умудрился?

Цюй Мяню было неловко. Он кашлянул:

— Не заметил и поскользнулся.

Са Синьди молчал.

Он вытаращил глаза:

— От одного падения так не бывает.

— Там, где рыбу продают, лёд, — Юй Янь перевернула руки другой стороной к огню. — Сноха не заметил и поскользнулся.

Са Синьди почувствовал, что у неё есть продолжение, и спросил:

— А потом?

Юй Янь:

— А потом я кинулась его поднимать.

Он посмотрел на неё, выглядевшую не лучше Цюй Мяня, и спросил:

— А потом?

Цюй Мянь опустил голову.

Юй Янь схватилась за живот и расхохоталась:

— А потом я тоже упала, и только сноха поднялся, как я его ногой ещё на метр отшвырнула.

Мама Са хохотала так, что маска на её лице сморщилась, Цюй Мянь не выдержал и тоже засмеялся. Один Са Синьди не смог. Он стянул с Цюй Мяня пуховик, накинул ему на плечи свой, налил горячей воды и принялся бережно вытирать ему руки.

Цюй Мянь смотрел на опущенные ресницы Са Синьди, и на сердце у него стало мягко-мягко. Он тронул руку Са Синьди и позвал:

— Муж.

Са Синьди поднял на него глаза, но в них не было и тени улыбки.

Цюй Мянь мягко улыбнулся ему:

— Больше не повторится.

Са Синьди замолчал.

Он не мог вынести такой улыбки Цюй Мяня: чем больше тот так улыбался, тем сильнее ему становилось больно. Как взрослый человек мог взять и упасть? Нужно было идти вместе с ним.

Он потянул Цюй Мяня в комнату.

— Переодевайся, я посмотрю, не ушибся ли ты где.

На колене у Цюй Мяня был синяк, выглядевший довольно страшно. Са Синьди хмуро разглядывал его долгое время, потом бережно прижался губами и поцеловал, и сказал с лёгкой властностью:

— Впредь куда я, туда и ты. Не бегай один.

Цюй Мянь мягко ответил:

— Хорошо.

Са Синьди почувствовал, что тон вышел недобрым, и, поникнув, пояснил:

— Просто мне больно, когда ты ранен.

Цюй Мянь тихо вздохнул. Он посмотрел на высокого здорового парня, который виновато присел у его ног, положил ладонь на его щёку и тихо сказал:

— Мне нравится, что ты за меня отвечаешь.

Са Синьди замер.

Когда замёрзшие руки отогрелись, в них появилось лёгкое жжение, как и в его сердце. Он сказал своему большому псу:

— Собачий детёныш, ты и не знаешь, как я тебя люблю.

В комнату лился полуденный свет. В красивых глазах Са Синьди, полных света и теней, словно сияли звёзды, и он ошеломлённо смотрел на Цюй Мяня.

В воздухе плавала мелкая пыль. Цюй Мянь чуть приподнял уголки губ и спросил тоном, в котором звучало кокетство:

— Выходит, стоит мне с тобой побуянить, и ты меня поцелуешь?

Са Синьди замолчал.

Он встал.

Вопреки ожиданиям Цюй Мяня, целовать его он совсем не собирался.

Он достал из чемодана одежду, положил рядом с Цюй Мянем и сказал:

— Сначала переоденься.

А потом вышел за дверь.

Цюй Мянь ничего не понял и послушно переоделся, а едва толкнул дверь, как его схватили за руку.

Прямо на глазах у родни, грызущей семечки и болтающей, Са Синьди вытащил его за дверь и усадил в машину. Большой внедорожник выехал из деревни и помчался по бескрайней снежной равнине.

Цюй Мянь бросил взгляд на парня за рулём и расслабленно откинулся на пассажирском сиденье, любуясь пейзажем.

Машина остановилась у опушки леса. Следов человеческих здесь не было, а взгляд упирался в снежную равнину без конца и края.

Внедорожник яростно раскачивался, пальцы на ногах Цюй Мяня стыдливо поджались, ноги лежали на плечах любимого, и он, сдерживая стон, звал его:

— Собачий детёныш, не надо больше.

Са Синьди глубоко вонзался в него, сексуально выдыхая, и заупрямился:

— Нет уж, ты сам меня раззадорил.

У Цюй Мяня пересохло во рту, он не удержался и потянулся за поцелуем. Кончиком языка нежно сплёл его с языком Са Синьди и глотал слюну.

Глаза Са Синьди покраснели от возбуждения, движения стали ещё быстрее. Волны наслаждения одна за другой заставляли Цюй Мяня вскрикивать, и птицы, сидевшие на дереве рядом, испуганно взлетели.

Цюй Мянь отдыхал у него на коленях, а внутри в нём двигался он, наконец замедлившийся. Цюй Мянь приоткрыл окно, чтобы хоть немного развеять жар и запах, от которого щёки пылали, и неожиданно увидел за окном бескрайнюю снежную равнину.

Цюй Мянь прильнул к стеклу и с любопытством смотрел наружу.

— Какой красивый снег, — сказал он ленивым голосом.

Солнечные лучи ложились на него, и мелкие кристаллики льда преломляли их, отбрасывая разноцветные блики. Бескрайнее синее небо смыкалось со снегом, и всё тянулось до самого горизонта. В вышине скользнул ястреб, и на душе становилось невольно просторно.

Са Синьди закутал его в пуховик, приоткрыл окно пошире и, прижав его к двери, нежно вошёл в него. Он проследил за взглядом Цюй Мяня и тихо сказал:

— Мне раньше снился сон.

— Какой?

— Когда я тайно любил тебя, не смел тревожить, но когда не спалось, всё думал: если бы ты был со мной, что бы мы могли делать вместе?

Это были юношеские грёзы: из какой-нибудь мелочи вырастала целая картина. Они утоляли жажду безответной любви, которой он так отчаянно и тщетно добивался, и приносили сердцу хоть какое-то утешение.

— Я тогда думал: зимой привезу тебя на Северо-Восток, накормлю вкусным, обниму среди льда и снега, а ты, может, сам возьмёшь меня за руку. Потом, чем дальше думал, тем смелее становился и представлял, что ты можешь меня поцеловать. От одной мысли сердце колотилось как бешеное.

Цюй Мянь щурился, прислонившись к его груди, и молча слушал. Са Синьди подался вперёд и подышал на стекло, и на нём проступило белое облачко. Цюй Мянь протянул палец и штрих за штрихом вывел там имя Са Синьди.

Са Синьди слегка двигал бёдрами, положив подбородок на плечо Цюй Мяня.

— У нас многие зимой пишут на стекле имя того, кого любят.

Цюй Мянь спросил:

— А ты?

Са Синьди поймал его отдёрнутый палец, посмотрел на отражение их сплетённых теней в стекле и сказал:

— Я твоё имя писал во многих местах. Долго писал.

Теперь его имя вывел на стекле палец Цюй Мяня, и мечта наконец сбылась.

http://bllate.org/book/16125/5084907