Готовый перевод After a happy marriage / После брака на счастье: Глава 4: Десять лянов серебра

Цзян Юй лежал на кровати, и его внезапно охватила паника.

Он мигом соскочил с кровати, отодвинул сундук и достал свои сбережения — медяки, что копил годами.

Зажав горсть монет в ладони, он понемногу успокоился.

Тётка хочет выдать его замуж — это пока только её мысли.

Если семья Гу не согласится, тогда придётся отдавать старшую сестру. А он слышал, что у Гу только один сын, этот самый туншэн. Вряд ли они согласятся взять в дом невестку-мужчину.

Но если согласятся... тогда ему идти.

А если он наотрез откажется — значит, поссорится с тёткой, с дядей.

Вон, у соседей Ван Эрхуа мачеха невзлюбила, так продала помещику в соседнем городке — старику за семьдесят, в наложницы.

Он слышал, богатые семьи не только наложниц покупают, но и слуг. Если его продадут — тогда терпи побои да брань хозяйской руки, и мечтам о работе в городской лавке конец.

Цзян Юю стало страшно. Но он живёт в доме дяди, и противиться бесполезно.

Может, сбежать?

Чувство бессилия накрыло его с головой. Рука дрогнула, одна монета выскользнула и со звоном упала на груду остальных.

Мысли Цзян Юя оборвались. Он медленно опустил взгляд на россыпь медяков у ног.

…

Ван Гуйхуа вернулась домой сияющая и сразу же принялась колотить в дверь комнаты Цзян Юя.

— Сяоюй! Выходи скорее!

Цзян Юй подошёл, отворил дверь и увидел тётку, стоящую на пороге с сияющим лицом. Голос у неё был необычно мягкий — такого он отродясь не слышал.

— Брачный договор* переписали. Завтра после полудня люди от Гу приедут за тобой. Идём скорее, примерим одежду, в которой завтра выйдешь замуж.

(п/п: *Брачный договор (通婚书, tōng hūn shū): Официальный документ, который семьи жениха и невесты обменивали друг с другом. В нём указывались имена, даты рождения, имена родителей и условия брака).

Свадьбы всегда играли после полудня: за невестой приезжали, потом поклоны предкам, шум-гам до вечера, а ночью — свадебная комната.

Цзян Юй знал этот порядок. Но вот как женятся мужчины — понятия не имел.

Он взял у тётки договор и увидел, что в графе с именем невесты что-то подчистили и вписали его имя.

Цзян Юй прошёл в главную комнату. Ван Гуйхуа отправилась за свадебным одеянием. Семья Гу, прикинув примерный рост Цзян Жуйлянь, купила наряд прямо в городской лавке и прислала в дом Цзянов. Это было женское платье — Цзян Юю оно явно будет мало.

Цзян Хэ сидела на стуле у входа в главную комнату, и на душе у неё было неспокойно. Она взглянула на сияющую мать, потом на отца, который сидел в комнате молча, попыхивая трубкой.

Бабушка Цзян, не желая видеть лица невестки, с утра ушла из дому.

Цзян Хэ тоже слышала, что тот туншэн из семьи Гу при смерти. Она понимала: это совсем не хорошая свадьба.

Она посмотрела на Цзян Юя, который стоял в стороне, замерев и не проронив ни слова, и нерешительно спросила:

— Цзян Юй, ты правда согласен?

Цзян Юй увидел, как из западной боковой комнаты вышла тётка со свадебным нарядом в руках, и вдруг сказал:

— Я могу и согласиться. Но с одним условием.

Ван Гуйхуа замерла на месте. Цзян Хэ вытаращила глаза. Даже дядя Цзян повернулся и уставился на Цзян Юя.

Пятнадцатилетний Цзян Юй от постоянной работы на солнце почернел и был тощим, отчего глаза его казались особенно большими. Сейчас эти чёрно-белые, ясные глаза впились в Ван Гуйхуа, и было в них что-то неуютное, даже жутковатое.

— Отдайте мне половину выкупа — тогда пойду.

Ван Гуйхуа сперва опешила, а потом взорвалась:

— Ты что, не проснулся?! Половину выкупа тебе?! Ты на себя в зеркало посмотри! Сопляк, который родителей в могилу свёл! Тебя и так-то берут — спасибо скажи! А он ещё выкуп требовать смеет?!

Если бы раньше, Цзян Юй, услышав от тётки про «свёл родителей», может, и расстроился бы. Но сейчас ему было всё равно.

Голос его звучал совершенно спокойно:

— Отдадите половину выкупа — пойду замуж.

Ван Гуйхуа шагнула вперёд, собираясь его ударить. Цзян Юй тоже шагнул навстречу и громко сказал:

— Бейте, тётушка! Бейте прямо по лицу! Пусть завтра, когда люди от Гу приедут за мной, все увидят мои синяки! А если свадьба-«чунси» сорвётся — пусть ваш туншэн из семьи Гу прямо завтра и помирает!

Ван Гуйхуа застыла на месте. Цзян Юй понял: он угадал.

Вспомнилось ему, как ту самую Ван Эрхуа из соседей мачеха за восемь лянов продала. Так она тоже дома шум устроила, заставила семью матери могилу поправить* — и только тогда пошла.

(п/п:* Символический акт, показывающий, что дочь, которую продают, не совсем бесправна. Она может поставить условие: улучшить содержание могилы матери, тем самым почтив её память. Это один из немногих доступных бедной девушке рычагов давления).

Ван Гуйхуа опомнилась, усмехнулась и процедила сквозь зубы:

— Видать, правду говорят: «собака, что не лает, больнее кусает». Думаешь, я с тобой не справлюсь?

Цзян Юй стоял на своём:

— Половину выкупа — и я пойду. А не дадите — я или головой об стену, или на балке повешусь. Тётушка, вы деньги от Гу уже взяли. Если я помру — старшей сестре идти замуж, несчастье разгонять. И быть ей тогда не супругой сюцая, а вдовой туншэна!

Старшая сестра, Цзян Жуйлянь, услышав такое, с рёвом выскочила из западной комнаты и уставилась на Цзян Юя, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты...

Цзян Юй не обратил на неё внимания и продолжал говорить с тёткой:

— Да, кстати. Я слышал, для «чунси» нужно, чтобы обе стороны были согласны, иначе всё только хуже будет. Можете, конечно, связать меня и силком в паланкин затолкать. Но тогда посмотрим, как люди в Чанпине на это посмотрят, когда увидят меня связанного.

Ван Гуйхуа трясло от ярости, руки-ноги ходуном ходили. Она ринулась было на Цзян Юя, но Цзян Хэ и Цзян Жуйлянь тут же подскочили и вцепились ей в пояс. Они-то понимали: Цзян Юй не шутит.

Цзян Жуйлянь было до смерти страшно. Если Цзян Юй и правда устроит скандал — ей конец.

— Мама!

Цзян Юй сделал ещё шаг вперёд и добавил:

— Если тётушка заставит меня идти силком, я тоже просто так не сдамся. Если узнают, что старшая сестра ещё до свадьбы с сюцаем шашни крутила, ей конец — и сюцаю тоже конец. А Чжиюй только в этом году в уездную школу поступил. Если до его учителей дойдёт, что семья ради его учёбы родного племянника продала — в несчастье разгонять — боюсь, ему тогда и в школе делать будет нечего.

Услышав это, Цзян Жуйлянь вцепилась в мать мёртвой хваткой.

— Ах ты щенок! — Ван Гуйхуа чуть умом не тронулась от злости. — Только пикни кому — я тебя жизни лишу!

Цзян Юй сказал:

— Половину выкупа — и буду молчать.

Ван Гуйхуа, потеряв остатки самообладания, разразилась бранью:

— Да если ты только пикнешь, я тебя, знаешь...

— Хорошо, — вдруг подал голос дядя Цзян. — Я дам тебе половину.

Ван Гуйхуа сперва остолбенела, а потом накинулась на мужа:

— Ты что, сдурел?! Рехнулся?! Десять лянов ему отдать?! Я тебе говорю, Цзян Даниу — мечтай! Ни единого медяка он не получит!

Отец Цзян выбил трубку о подошву башмака, поднялся и твёрдо сказал:

— Отдай ему десять лянов.

Ван Гуйхуа взбесилась пуще прежнего:

— Чушь собачья! Ничего не отдам! И речи быть не может!

Отец Цзян схватил со стола чайник, грохнул об пол и заорал:

— Я сказал — отдать!

Ван Гуйхуа от неожиданности вздрогнула. Цзян Жуйлянь и Цзян Хэ мигом отпустили её и отскочили назад. Только Цзян Юй стоял на месте, даже не пошевелившись, и лицо у него не дрогнуло.

Цзян Даниу был человек тихий, работящий, неразговорчивый. Но когда тихий человек выходит из себя — это по-настоящему страшно.

На миг в доме воцарилась мёртвая тишина. Ван Гуйхуа ошалело помолчала, а потом вдруг рухнула на пол и завыла в голос.

— Для кого я стараюсь?! Кто в этом доме день и ночь хлопочет?! Я тебе, Цзян Даниу, четверых детей родила! А этот выкормыш рот раскрыл — десять лянов подавай, а ты соглашаешься! Я его столько лет кормила, поила — и выкормила неблагодарную тварь! Он ещё и...

— Вой, вой, — перебил её Цзян Даниу. — Соседей позови, пусть вся деревня знает, как мы ради учёбы третьего сына племянника на чунси продали.

Ван Гуйхуа поперхнулась и завывать перестала. Учёба сына была для неё дороже всего. Но на Цзян Юя она посмотрела таким взглядом, будто яду в него напустила.

Дело приняло такой оборот, что Цзян Юю теперь было всё равно. Он всё равно завтра уходит из этого дома. Не надеяться же ему, что после свадьбы тётка будет ему за родню?

Отец Цзян ушёл в восточную боковую комнату и через минуту вернулся с несколькими серебряными слитками-«кэцзы» в руках. Протянул их Цзян Юю.

— Здесь десять лянов. Бери.

В тот раз семья Гу прислала десять лянов серебра и десять связок медяков. Одна связка — тысяча монет, то есть один лян.

Теперь Цзян Даниу отдавал Цзян Юю все десять лянов серебра.

Цзян Юй ничего не сказал. Опустил глаза и взял серебро.

Он думал, десять лянов — это тяжко. А оказалось — совсем нет. Намного легче, чем он представлял.

Взяв деньги, Цзян Юй произнёс:

— Завтра я пойду замуж. И ничего лишнего говорить не буду.

С этими словами он развернулся и ушёл в свою каморку. А Ван Гуйхуа осталась на месте и разразилась отборной бранью.

«Выродок, родителей своих в могилу свёл», «бессовестная тварь с тяжёлой судьбой» — чего только не летело ему вслед.

Цзян Юй с тех пор, как попал в дом дяди, только такие слова и слышал. Если бы он на них обращал внимание, давно бы в реке утопился. Не дожил бы до сегодняшнего дня.

Он сел на кровать, посмотрел на серебро в руке и вспомнил прошлое. Его родители торговали, ездили по делам. Однажды их лодка попала в бурю, перевернулась. Все, кто был на борту, утонули. Выжил только он, восьмилетний.

Потом его забрали в дом дяди. Дядя взял деньги, что родители оставили, и продал их дом.

На эти деньги дядя быстро пристроил к дому несколько новых комнат и отправил Цзян Чжиюя учиться к деревенскому туншэну Цзоу.

Он точно знал: дядя взял деньги его родителей. Он помнил: у них дома была шкатулка-копилка с вырезанными именами. Мать говорила, это на новый дом. Потом он видел эту копилку в комнате тётки.

Но он молчал. В конце концов, он жил у дяди, и платить за это было правильно.

Но тётка взяла деньги его семьи, а теперь хочет, чтобы он пошёл замуж вместо сестры.

Эти десять лянов... будем считать, он просто взял своё.

…

В это время в доме мясника Гу в деревне Чанпин, хотя двор и комнаты уже украсили красной свадебной тканью, праздничного настроения не было и в помине. Стояла тишина, какая-то даже гнетущая.

Мать Гу в это время распекала мужа:

— Как ты мог согласиться на замену, которую предложила Ван Гуйхуа?!

Мясник Гу принялся оправдываться:

— В семье Цзян Даниу сказали: старшая дочь родилась тридцатого мая, не в шестой месяц вовсе. Только один Цзян Юй, парень, родился пятнадцатого июня, и знак у него подходит. Да и у нас в округе не впервой мужчин замуж брать. Возьмём Цзян Юя в дом, считай, ещё одного сына приобретём. А Вэньчэн, глядишь, и поправится.

— А ты откуда знаешь, что Ван Гуйхуа не врёт? — Мать Гу вскочила от гнева. — Эта Ван Гуйхуа на всю округу известна как та ещё грымза! Цзян Юй — сын её покойного деверя, не родной. Её родная дочь замуж не захотела, так она сказала, что та не в том месяце родилась. А с чего ты взял, что у Цзян Юя день рождения взаправду тот?!

Мясник Гу растерялся, рванул было к двери:

— Тогда, тогда я сейчас же в дом Цзянов, пусть обратно меняют!

Мать Гу бросилась за ним, но вдруг услышала кашель. Кашель был негромкий, но её словно громом поразило — она застыла на месте.

— Кхе-кхе... кхе-кхе-кхе-кхе...

Мясник Гу тоже окаменел. Они переглянулись и разом бросились в западную боковую комнату.

Гу Вэньчэн очнулся в полузабытьи и первым делом почувствовал, что горло горит огнём, а всё тело пылает жаром и покрыто потом. Он открыл глаза и увидел, что лежит в каком-то тёмном помещении, где сильно пахнет лекарствами.

Явно не больница. Гу Вэньчэн снова закашлялся — горло явно распухло.

Последнее, что он помнил из своей прежней жизни — огромный сель, несущийся на него. Они с коллегами из университета поехали в горы изучать местность для строительства плотины, и тут — оползень.

В комнату вбежали двое. Глядя на них, Гу Вэньчэн ощутил, как в голову хлынул поток чужих воспоминаний.

Через минуту он осознал: он попал в другой мир. В эпоху, о которой никогда не слышал — Великая Чжоу.

Он теперь Гу Вэньчэн, единственный сын семьи мясника Гу из деревни Чанпин. Живут они небогато, но и не бедствуют — хватало, чтобы сын постоянно учился в уездном городе.

Прежний хозяин этого тела недавно втюрился в девицу из увеселительного заведения «Цайхуалоу»* в уездном городе. Но та девица была занята с одним богатым повесой и на ухаживания Гу Вэньчэна внимания не обращала.

(п/п: *«Нефритовый терем» (翠仙楼, Cuì xiān lóu): Название публичного дома или увеселительного заведения. «Нефритовый» — поэтический намёк на красоту, «терем бессмертных фей» — ироничное название для борделя).

А прежний Гу Вэньчэн с тринадцати лет, как получил звание туншэна, связался с компанией бездельников, которые его нахваливали, и нос задрал.

В тот день учитель при всех разнёс его сочинение — сказал, мол, пошло и поверхностно. Прежний владелец расстроился, пошёл в «Цайхуалоу» к той девице, а она с тем богатым господином, вино пьёт, на него — ноль внимания.

Обидно стало прежнему владельцу, но связываться с богатым он побоялся. А приятели-бездельники ещё и подшучивали над ним, открыто и намёками. Ну он и напился.

На душе муторно, деньги все спустил — решил идти домой. Думал, что завтра ещё прихватить денег и сюда же вернётся.

До деревни всего шесть-семь ли*, за полчаса добежать можно. Только пошёл — и вдруг дождь, ливень.

(п/п: Ли*(里, lǐ): Мера длины, около 500 метров. Шесть-семь ли — это примерно 3–3.5 километра).

А он пьяный, на ногах — матерчатые туфли, поскользнулся и свалился в придорожную канаву.

Канава — метр глубиной, не утонуть. Вылез, добрался под дождём до дома уже глубокой ночью. А ночью — жар. Медицина-то древняя-отсталая, прежний владелец помучался несколько дней и отошёл в мир иной.

А теперь вместо него, из двадцать первого века, Гу Вэньчэн проснулся.

— Вэньчэн, Вэньчэн! Очнулся?

Мать Гу, вся в слезах, смотрела на сына. За все эти дни он очнулся впервые.

Мясник Гу тоже стоял рядом, полный тревоги.

Родители Гу Вэньчэна из прошлой жизни погибли, когда он ещё в старшей школе учился. Он давно уже не чувствовал такой искренней, ничем не замутнённой заботы. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но горло словно перехватило.

Мать Гу и смеялась, и плакала, руки у неё ходуном ходили.

Глядя на неё, то ли под влиянием памяти прежнего хозяина, то ли сам, Гу Вэньчэн невольно прошептал:

— Ма... мама, отец...

— Ох!

У родителей Гу словно гора с плеч свалилась, обоим сразу стало легче. Сын очнулся — значит, выкарабкается.

А Гу Вэньчэн, раз уж с языка сорвалось «мама, отец», дальше говорить стало совсем легко.

Сухим, сиплым голосом он проговорил:

— Я в порядке... Это я виноват, заставил отца с матерью волноваться.

У матери Гу снова потекли слёзы:

— Глупенький, что ты такое говоришь! Ты выздоравливай, скоро поправишься!

Мясник Гу, здоровенный мужик, и тот чуть не плакал от радости, видя, что сын очнулся:

— Хорошо, хорошо, хорошо... Очнулся — и ладно.

Вдруг мать Гу обернулась к мужу, заторопила:

— Беги скорее к третьему дяде, позови его, пусть посмотрит!

Третий дядя из семьи Гу был в деревне лекарем, лечил травами. Чуть у кого в округе голова заболеет или жар — все к нему.

Мясник Гу спохватился:

— Сейчас, сейчас бегу!

Мать Гу налила сыну воды:

— Попей водички.

Гу Вэньчэн отхлебнул, посмотрел на эту женщину с добрым лицом, в глазах которой читалась робкая надежда.

— Хочешь чего-нибудь? Мать тебе приготовит.

Гу Вэньчэн ответил:

— Что мама приготовит — всё хорошо.

[Примечание автора]

Внезапно появился прикованный к постели герой-гонг!

http://bllate.org/book/16026/1433344