Готовый перевод That Scumbag Gong Doesn't Love You [Quick Transmigration] / Этот мерзавец тебя не любит [Система]: Глава 32

— Ты действительно решил учить всё в последнюю ночь? — изумился Чу Ван.

Глядя, с какой беспечностью Чэн Янь относился к предстоящим испытаниям, Чу Ван, как и остальные ученики, был свято уверен, что тот и вовсе намеревается прогулять экзамены.

Чэн Янь кивнул и с самым невинным видом поинтересовался:

— А что обычно спрашивают на этих ежемесячных проверках?

Чу Ван потерял дар речи.

«Это уж слишком... Готовиться накануне — и даже не знать предметов!»

— Ты хотя бы каллиграфию подтянул? — не удержался от вопроса Чу Ван.

— Ну... — Чэн Янь задумчиво прищурился. — По крайней мере, теперь разобрать мои каракули можно без особых усилий.

Чу Ван мысленно вздохнул, догадываясь, что юноша скромничает или попросту лукавит, но придираться к его словам не стал.

Редкий порыв Чэн Яня к учёбе следовало поддержать. Достав из аккуратных стопок нужные фолианты, Чу Ван пояснил:

— Испытания состоят из трёх частей: цитирование канонов, сложение стихов и од, а также ответы на вопросы о политике. В первой части — цитировании — экзаменатор берёт произвольную строчку из недавно пройденного трактата, а ты должен по памяти записать продолжение. Стихи и статьи пишутся на заданную тему прямо на месте. В поэзии ценятся описание природы и передача чувства, а в политических статьях — рассуждения о насущных делах государства.

Отложив несколько книг в сторону, юноша продолжил:

— Поэзия и политика требуют глубоких познаний и умения излагать мысли на лету. Если ты хочешь хоть как-то заделать бреши в знаниях за одну ночь, то лучше сосредоточиться на канонах. Постарайся заучить наизусть хотя бы основные тексты.

Чэн Янь притащил из угла комнаты второй стул и уселся бок о бок с Чу Ваном. Стол был не слишком широким, поэтому юноши оказались прижаты друг к другу, соприкасаясь плечами.

Чу Вану стало не по себе. Переворачивая страницы, он то и дело задевал локтем рукав Чэн Яня.

А тот ещё и наклонялся ближе, с искренним восхищением разглядывая записи:

— Сяо Ван, до чего же у тебя аккуратный почерк! Загляденье!

От этой похвалы Чу Ван смутился ещё сильнее и стал листать быстрее, прогоняя страницу за страницей. Пролистав за пару мгновений три десятка листов с материалом к экзамену, он подвинул книгу к Чэн Яню:

— Наставники чаще всего берут отрывки из этого сборника. Постарайся запомнить хотя бы пару глав.

Чэн Янь с невинным видом похлопал ресницами:

— Я всё прочёл.

Чу Ван опешил и переспросил с недоверием:

— В каком смысле «прочёл»?

Чэн Янь под его пристальным взглядом на полном серьёзе кивнул:

— В прямом. Пока ты листал, я всё и запомнил.

Чу Ван нахмурился:

— Перестань шутить. Проверка канонов — дело серьёзное. Учителя любят вырезать строчки из середины текста, так что беглым просмотром тут не обойтись.

Чэн Янь отодвинул фолиант обратно к нему:

— А ты проверь меня. Спроси что угодно.

Четверть часа спустя Чу Ван с глухим стуком опустил книгу на стол. Он смотрел на Чэн Яня с ошеломлением и подозрительностью, переводя взгляд с юноши на строки и обратно.

— Ты как-то говорил... будто нарочно притворялся бездарностью, чтобы отец не отдал тебя в академию ещё ребёнком... Это... была правда?

Лицо Чэн Яня выразило предельное сокрушение, он даже изобразил обиду:

— Конечно правда! А ты мне не верил!

«Да какой нормальный человек в такое бы поверил!» — мысленно воскликнул Чу Ван.

Но только что, пытая задиру отрывками — от самых простейших до невероятно каверзных, — Чу Ван убедился: Чэн Янь без единой запнушки и ошибки декламировал любые древние строки. Даже сам Чу Ван не обладал столь безупречной памятью.

Чу Ван указал на соседние тома:

— А каноны из этих книг?

— Всё, что я хотя бы раз открывал на занятиях, я помню до единого слова, — беспечно отмахнулся Чэн Янь.

Застыв в изумлении, Чу Ван больше не стал его допрашивать. Поверив ему почти безоговорочно, он тихо пробормотал:

— Обладая таким редким даром... отчего же ты не учишься усердно?

Чэн Янь крутил в пальцах кисть и с довольным видом протянул:

— У каждого своя цель! Моя мечта — стать богатым праздношатающимся бездельником!

Чу Ван снова лишился дара речи.

Сам он планировал провести вечер за повторением пройденного — ведь объём канонов был огромен, и даже Чу Ван не мог ручаться за абсолютную точность каждого иероглифа. Видя, как Чэн Янь разбазаривает свой невероятный талант и столько лет скрывал изощрённый ум, Чу Ван испытывал весьма смешанные чувства.

— Впрочем, с двумя другими предметами у меня беда, — продолжал Чэн Янь. — Поэзия и сочинения мне не даются. Потому я и просил твои записи, чтобы посмотреть, как пишет настоящий мастер.

Поняв, что повторять тексты Чэн Яню ни к чему, Чу Ван подошёл к сундуку и достал оттуда внушительную стопку рукописей.

Почти тысяча листов плотной бумаги выглядела весьма внушительно.

Чэн Янь помог перенести эту гору на стол.

— Здесь мои статьи и стихи за последние полгода, — проговорил Чу Ван, раскладывая листы. Замявшись на мгновение, он смущённо добавил: — Свитки трёхмесячной давности вышли довольно слабыми... Их под конец можешь не читать.

Чэн Янь рассмеялся:

— Ещё чего! Я изучу каждую строчку и сохраню их! Это же подлинные черновики будущего великого учёного!

Чу Ван совершенно не умел принимать похвалу. Покраснев, он поспешно попытался сменить тему:

— Занимайся здесь, а я переберусь за соседний стол.

Чэн Янь тут же вцепился в его рукав, не давая шагнуть и шагу, и капризно протянул:

— Ну нет, не уходи! Только когда ты рядом, у меня появляется охота учиться!

На Чу Ване была лишь тонкая исподняя рубаха. Когда Чэн Янь потянул за ткань, широкие полы подола съехали, а рукав задрался, обнажая изящное, белоснежное предплечье.

Щёки Чу Вана вспыхнули. Он попытался строго взглянуть на затейника, но в его взоре не было ни капли угрозы — лишь смущённая беспомощность:

— Тогда учись как следует!

Выговаривая ему, он свободной рукой попытался вырвать свой рукав. Чэн Янь тихо рассмеялся и не стал дальше его мучить. Обняв юношу за плечи, он мягко усадил его обратно на стул:

— Хорошо-хорошо! Будем учиться вместе.

Чу Ван сжал в руках книгу, намереваясь повторить несколько сложных отрывков, но его взгляд то и дело против воли соскальзывал на сидящего подле него Чэн Яня.

Тот действительно увлечённо вчитывался в его рукописи: то слегка хмурил брови, то удовлетворённо кивал. Выглядел он удивительно собранным.

В мягком отблеске свечи его лик казался особенно благородным: резкие, точно высеченные резцом черты лица гармонично сочетались с мягкими, словно нарисованными тушью линиями. А в бездонных, чистых глазах плескалась сама лазурная гладь глубокого озера.

Чэн Янь внезапно повернул голову. В его зеницах заплясали искорки пламени, рождая лукавую улыбку:

— Нравится?

Опомнившись, Чу Ван мгновенно уткнулся носом в книгу, не смея больше вскинуть глаз.

Его густые шелковистые волосы не были собраны и свободным водопадом спадали по плечам.

Чэн Янь протянул руку, бережно подхватил упавшую прядь и заправил её за ухо, открыв вспыхнувшую алостью раковину.

Чу Ван сдавленно забормотал:

— Ты... что ты делаешь?!

— Помогаю тебе, — с улыбкой ответил Чэн Янь. — Волосы падают и мешают читать.

Чу Ван испуганно отстранился, закинул длинные пряди за спину и, чтобы скрыть смущение, недоуменно спросил:

— Ты ведь раньше не придавал значения этим экзаменам. С чего вдруг такая усердность?

Чэн Янь без утайки рассказал ему о пари, которое заключил с Чэн Цзинем.

Чу Ван слушал его, всё сильнее сдвигая брови. Едва Чэн Янь умолк и юноша собрался высказать своё возмущение, как Чэн Янь прикоснулся двумя пальцами к его лбу.

Чу Ван замер. Он порывался отшатнуться, но застыл на месте, растерянно уставившись на Чэн Яня:

— Что?..

Чэн Янь мягко разгладил подушечками пальцев складочку у него меж бровей и тепло улыбнулся:

— Не хмурься так часто. Улыбнись.

Чу Ван позволил ему разгладить лоб, а затем осторожно отвёл его руку от своего лица и укоризненно пробормотал:

— А кто виноват, что ты поступаешь так безрассудно? Ты даже не знал, из чего состоят экзамены, и всё равно поспорил с Чэн Цзинем!

— Так я ведь гений! — ничуть не смутившись, заявил Чэн Янь.

Пока Чу Ван удерживал его пальцы, Чэн Янь легко перехватил его ладонь, обхватив своей, и перебрал тонкие, прохладные пальчики юноши, точно нащупал диковинную драгоценность. Ладонь Чэн Яня дышала сухим жаром, а пальцы Чу Вана были холодны, точно нефрит; это прикосновение не вызывало отторжения — напротив, обоим оно принесло тихую, приятную негу.

Чу Ван позволил ему держать свою руку, но всё же тихо добавил:

— Чэн Цзинь прошлый раз вошёл в тройку лучших. Не стоило тебе так слепо рисковать... Пускай пятьсот лянов серебра для тебя не великие деньги... но это всё равно огромная сумма.

Он опасался, что его слова могут задеть Чэн Яня, но для самого Чу Вана пятьсот лянов были целым состоянием, которое он не смог бы скопить и за всю жизнь. А для Чэн Яня это было лишь забавой, шуточным пари с родным братом.

Пропасть между ними казалась поистине неизмеримой.

От этих мыслей на душе у Чу Вана стало тяжело, а в груди отчаянно защемило.

Чэн Яню хватило одного взгляда, чтобы разгадать его думы.

В прошлой жизни Чу Ван был избалованным, не ведающим нужды младшим князем, а в этой превратился в бедного, едва сводящего концы с концами школяра. Суровые лишения заставляли его учиться не щадя сил, но пропасть в богатстве всё равно рождала в его душе горькую неуверенность.

Чэн Янь сжал его прохладную ладонь и задорно, во весь голос выкликнул:

— Да для меня это тоже запредельные деньги! Мой кровный, тяжким трудом накопленный капитал на жениховы нужды! Я уж точно не проиграю Чэн Цзиню!

— На какие нужды? — Чу Ван растерянно повернулся к нему, не поняв заковыристого словечка.

— Выкуп за невесту! — ничуть не смутившись, пояснил Чэн Янь. — Накопления, чтобы тебя со всеми почестями сватать!

Кончики ушей Чу Вана вспыхнули пунцовым пламенем. Он уставился на озорника широко распахнутыми глазами и лишь спустя долгое мгновение выдавил сбивающимся шёпотом:

— Перестань... Перестань мести чушь!

— Ну, если не выкуп, пусть будет приданое, — беспечно пожал плечами Чэн Янь.

Чу Ван спешно отвёл взгляд, спасаясь от его проницательного взора, и попытался вернуть разговор в прежнее русло:

— Учись давай! Если завтра опозоришься, пропадёт твоё приданое в пятьсот лянов!

Перестав его подначивать, Чэн Янь спросил вполне серьёзно:

— Как по-твоему, каковы мои шансы на победу?

Чу Ван ненадолго задумался:

— Чэн Цзинь, конечно, прошлый раз вошёл в тройку лучших, но в последнее время он совсем забросил занятия. Несколько раз не мог ответить заданные наизусть каноны. Вряд ли он покажет высокий результат.

— А я? Что скажешь про меня? — Чэн Янь уставился на него с искренним любопытством.

— Ты... — Чу Ван взвесил слова. — Если выложишься на цитировании канонов и наберёшь максимум баллов, это хотя бы сгладит провал в сложении стихов и политических статей. Думаю... в самом хвосте списка ты не окажешься.

— Ты в меня совсем не веришь? — наигранно воспротивился Чэн Янь. — Почему это у меня нет шансов попасть в тройку?

Чу Ван посчитал его слова чистейшей фантазией и возразил:

— Вы поспорили на то, кто войдёт в тройку лидеров. Скорее всего, вы оба туда не попадёте, и пари просто аннулируют.

Чэн Янь лишь весело рассмеялся:

— Что ж, завтра сам увидишь, как я заберу эти пятьсот лянов!

Чу Ван укоризненно на него взглянул, но всерьёз его хвастовство не принял.

Усердным зубрежом можно одолеть цитирование древних трактатов, но поэзия и государственные вопросы требуют многолетних глубоких познаний и начитанности. И пусть Чэн Янь просмотрел его рукописи, сам-то он отродясь не написал ни одной путной статьи! Откуда же взяться мастерству за одну ночь?

***

На следующее утро, ещё задолго до рассвета, в жилой части академии поднялась невообразимая суета. Экзамены начинались ни свет ни заря, поэтому ученики поднялись спозаранку.

Чу Ван поднялся с постели и уже собрался разбудить Чэн Яня, как вдруг заметил, что соседняя кровать пуста.

Удивившись, он набросил на плечи халат и отворил дверь.

Едва створка распахнулась, как навстречу ему лёгким шагом подошёл Чэн Янь. Поймав его взгляд, он прибавил ходу и подбежал к порогу.

Чу Ван считал, что встал невероятно рано, но вчерашние волнения выпили из него все силы, и он против воли проспал дольше обычного. Чэн Янь же уже успел умыться, облачиться в свежие одежды и аккуратно уложить волосяной венец — выглядел он бодрым и исполненным сил.

— Почему ты меня не разбудил? — тихо спросил Чу Ван.

Чэн Янь боком проскользнул в комнату и улыбнулся:

— Ты так сладко спал, вот я и не стал тебя тревожить. — Он протянул ему свёрток: — Я сбегал на кухню и взял паровые булочки с тростниковым сахаром и запечённой свининой. Поешь прямо здесь, и сразу пойдём к главному залу.

Чу Ван замешкался, вспомнил вчерашние сомнения и не удержался от вопроса:

— Зачем ты постоянно ходишь на кухню? Это ведь... такое место...

— Тебя это смущает? — Чэн Янь вскинул бровь и, поднеся рукав к носу, понюхал ткань. — Вроде кухонным чадом от меня не несёт.

— Да нет же, дело не в этом! — поспешно возразил Чу Ван. — Я просто не думал, что ты... станешь ходить в подобные места...

— Моему роду принадлежат лучшие рестораны, — беспечно отмахнулся Чэн Янь. — В детстве я только и делал, что тайком умыкал с кухни разные лакомства.

Уголок губ Чу Вана дёрнулся:

— Ты хоть заплатил за булочки?

— Само собой! Всё, беги умывайся, а не то опоздаем!

Поняв, что времени совсем не осталось, Чу Ван отбросил лишние мысли и поспешил привести себя в порядок.

Сладковатые булочки с тростниковым сахаром и сочные пампушки с запечённой свининой были завёрнуты в плотную бумагу. Чэн Янь всю дорогу нёс их за пазухой, так что, когда Чу Ван вонзил зубы в пышное тесто, выпечка всё ещё исходила приятным теплом.

Пока Чу Ван уплетал завтрак за столом, Чэн Янь принялся причёсывать его и собирать ему волосы.

Было видно, что дома его причёской обычно занимались слуги — да и его собственный венец сидел слегка набекрень. Чу Ван попытался намекнуть ему на это, но Чэн Янь лишь беспечно поправил своё украшение и с удвоенным усердием вернулся к волосам друга.

Действовал Чэн Янь довольно неуклюже, но старался изо всех сил, чтобы ненароком не потянуть и не причинить боли. К счастью, волосы Чу Вана спадали мягким, шелковистым водопадом, легко поддаваясь деревянному гребню. Несколько взмахов — и Чэн Янь собрал их в высокий узел, надев аккуратный венец.

Чу Ван чувствовал себя не в своей тарелке: ему ещё никогда не приходилось принимать подобную заботу. Опасаясь, что Чэн Янь напутает с узлом, он тихо пробормотал:

— Я сейчас быстро доем и сам всё сделаю...

— Не выйдет, — качнул головой Чэн Янь. — После первой брачной ночи молодым полагается причёсывать друг друга. Опустишь гребень от макушки до самых кончиков — и проживёте в любви и согласии до глубокой старости!

Чу Ван застыл с полусъеденной булочкой во рту. Он не знал, то ли сгореть от стыда и лишиться чувств, то ли окончательно потерять аппетит от возмущения:

— Да кто... кто с тобой проводил брачную ночь?!

Чэн Янь невинно похлопал ресницами:

— А разве у нас в комнате свечи не горели полночи?

Чу Ван онемел.

***

Кое-как закончив с приготовлениями, они вышли на площадь перед главным залом, куда уже стекались ученики академии. На самом деле эти проверки устраивались далеко не каждый месяц, а потому проводились с особым размахом. Всех учеников класса Цзя тщательно оценивали и распределяли по местам, а итоговый список почёта вывешивали на всеобщее обозрение в тот же день.

Более того, в качестве главных экзаменаторов порой привлекали весьма почтенных сановников и знаменитых мудрецов, которые могли с первого взгляда приметить талантливого юношу.

Поэтому для воспитанников класса Цзя этот экзамен имел первостепенную важность.

В самом зале уже стояли подготовленные столы и скамьи, расставленные на приличном расстоянии друг от друга, однако ученики толпились снаружи, ожидая наставлений учителей.

Едва Чэн Янь и Чу Ван появились на площади, как сотни взглядов скрестились на них.

... Если точнее, все перешёптывания и взоры предназначались Чэн Яню.

— Чэн Чанцин тоже припёрся на экзамен?

— И не стыдно ему позориться?

— Сегодня ведь принимать экзамен будут не наши наставники! С его-то познаниями главный экзаменатор мигом сошлёт его в класс Дин!

— Да его скорее вовсе вышвырнут из академии!

Шагая плечом к плечу с Чэн Янем, Чу Ван впервые в жизни осознал, каково это — быть объектом общественной молвы.

Сам он славился выдающимися успехами в учёбе и привык лишь к восхищению и похвалам. Ныне же, ощутив на себе колкую тяжесть чужих пересудов, Чу Ван на собственном опыте понял, насколько горько и невыносимо быть предметом насмешек.

Склонившись к Чэн Яню, он тихо прошептал:

— Ты не думаешь, что зашёл слишком далеко со своим притворством? Тебя ведь все считают никчёмной бездарностью... Неужели... неужели тебе от этого не больно?

Чэн Янь лишь озорно ухмыльнулся:

— А ты подумай! Если я сейчас покажу блестящий результат, представь, в каком ошеломлении застынут их физиономии? Эффект будет поистине грандиозным!

Чу Ван снова лишился слов.

За всю свою жизнь он не встречал никого, в чьей голове рождалось бы столько вздорных и бунтарских мыслей.

Впрочем... это не вызывало у него отторжения.

Шедшие об руку юноши непринуждённо шутили и переговаривались. Одни ученики дивились, с чего вдруг эти двое так сблизились, другие злословили, уверяя, будто Чэн Янь держится беспечно лишь от безысходности — махнул на всё рукой, так к чему вообще явился на испытания?

Однако среди этой разношёрстной толпы нашёлся человек, чьё внимание было приковано вовсе не к Чэн Яню, а к Чу Вану.

Мэн Чэньхуэй, завидев юношу, обомлел от крайнего изумления.

Едва не теряя самообладание, он вцепился в рукав Чэн Цзиня:

— Погляди! Кто... кто это там рядом с ним?!

Чэн Цзинь лихорадочно бубнил под нос экзаменационные статьи, и эта внезапная помеха вызвала у него приступ глухого раздражения. Но поскольку окликнул его сам Мэн Чэньхуэй, Чэн Цзинь не посмел выразить недовольство. Проследив за его взглядом, он недоумённо пробормотал:

— Чэн Янь.

Он никогда не почитал Чэн Яня за старшего брата и наотрез отказывался звать его братом — за исключением тех редких случаев, когда приходилось разыгрывать перед окружающими родственную любовь.

— Да не о нём речь! — в сердцах отмахнулся Мэн Чэньхуэй. — Я о том, кто шагает подле него!

Чэн Цзинь смутился ещё сильнее:

— Так это же Цзыгуань! Брат Чэньхуэй, что с тобой? Ты разве не узнаёшь Цзыгуаня?

Он точно помнил, что эти двое всегда были в весьма добрых отношениях.

Тем временем Чу Ван и Чэн Янь прошли мимо и затерялись в толпе.

Мэн Чэньхуэй, словно не веря собственным глазам, переспросил:

— Ты уверен, что не ошибся? Это точно он?!

Чэн Цзинь окончательно зашёл в тупик:

— Да разумеется, он! Разве его можно с кем-то спутать?

И мысленно добавил: юноши со столь утончённой, пленительной красотой не сыскать во всей академии. Достаточно увидеть один лишь профиль, чтобы безошибочно узнать Чу Вана.

Мэн Чэньхуэй всё ещё сжимал руку Чэн Цзиня, бессознательно впиваясь пальцами в его ткань.

Сцепив зубы, он чуть слышно пробормотал:

— Посмотри... посмотри на Чу Вана. У него... у него есть тень?..

Чэн Цзинь замер, вытращив глаза:

—... Чего-чего?

Он недоумённо уставился на приятеля, отшатнулся и выдернул локоть:

— Брат Чэньхуэй, среди дня на дворе! Что за жуть ты несёшь?

Мэн Чэньхуэй даже не услышал его. Раздвигая локтями толпу, он упрямо двинулся вперёд — словно и впрямь вознамерился лично проверить, отбрасывает ли Чу Ван тень.

Чэн Цзиня среди бела дня прошиб холодный пот. От этой дикости из головы моментально выветрились все канонические тексты, что он зубрил с самого утра.

Мэн Чэньхуэю даже не пришлось подходить близко, чтобы убедиться: перед ним стоял живой, плотский человек.

— Как... как это возможно? Я же своими глазами... — объятый ужасом и замешательством, зашептал он.

Поспешивший за ним Чэн Цзинь, совершенно ничего не понимая, поинтересовался:

— Брат Чэньхуэй, вы с Цзыгуанем поссорились, что ли?

Мэн Чэньхуэй резко обернулся и гаркнул:

— С чего бы это?!

Чэн Цзинь от неожиданности опешил и, насупившись, пробормотал:

— Не поссорились — и ладно, чего орать-то.

Рявкнул он довольно громко, так что стоявшие впереди Чэн Янь и Чу Ван оглянулись на шум.

Мэн Чэньхуэй впился взглядом в лицо Чу Вана.

Тот выглядел не слишком свежим — впрочем, как и большинство учеников класса Цзя. С синяками под глазами от полуночных бдений над книгами стоял едва ли не каждый второй.

И всё же Чу Ван держался безупречно: тонкий, статный, обвеянный привычной прохладной отстранённостью. Даже просто стоя в толпе, он невольно возвышался над окружающими благодаря своей безупречной выправке.

Взгляды их пересеклись, но в глазах Чу Вана не промелькнуло ни тени узнавания или волнения. Он смотрел на Мэн Чэньхуэя так, словно перед ним находился совершенно посторонний человек.

В этот миг Чэн Янь склонился к самому уху Чу Вана и что-то шепнул. Чу Ван резко повернулся, вроде бы строго метнув на него взгляд, однако уголки его губ дрогнули и поползли вверх. Ледяная неприступность растаяла без следа, в глазах плеснулось тёплое живое веселье.

Чэн Янь добавил ещё пару слов, и Чу Ван — немыслимое дело! — шутливо ткнул его кулаком в плечо. Они препирались легко и непринуждённо, как близкие друзья или даже более родные люди. А затем оба как ни в чём не бывало отвернулись, точно вовсе не замечали застывшего неподалёку Мэн Чэньхуэя.

Мэн Чэньхуэй смотрел на них, не веря собственным глазам.

Он и помыслить не мог, что они успели сойтись настолько близко. Хотя прежде Мэн Чэньхуэя одолевали сомнения и он в порыве чувств наговорил Чу Вану кучу жестоких слов, в глубине души — стоит лишь остыть — он отлично знал благородный нрав юноши. Чу Ван ни за что не стал бы крутить сомнительных связей с таким оболтусом, как Чэн Янь.

Но глядя на то, как Чу Ван держится с ним сейчас, Мэн Чэньхуэй терял уверенность. Душу жгла ядовитая смесь досады и ревности.

— Постой, брат Чэньхуэй, ты куда?!

Чэн Цзинь вовремя ухватил его за рукав и отшатнулся, разглядев лицо приятеля:

— Ч-что с тобой? Почему глаза такие красные?!

Мэн Чэньхуэй сделал глубокий вдох, с трудом подавляя захлестнувшую его ярость:

— Всё в порядке.

Тот выглядел настолько жутко, что Чэн Цзиню стало не по себе.

— Идём скорее, займём место потише. Учитель Даоцин вот-вот появится.

Мэн Чэньхуэй с мрачным видом позволил увлечь себя в тень, подальше от сутолоки.

— Слушай, — на ходу не утерпел Чэн Цзинь, — а зачем ты вчера просил меня задержать Чэн Яня?

— Низачем, — буркнул Мэн Чэньхуэй, явно не настроенный на разговоры.

Видя его угрюмый вид, Чэн Цзинь преднамеренно сменил тему.

Когда они остановились, неподалёку послышался шепоток других учеников. Едва до ушей Мэн Чэньхуэя донеслось имя «Чу Цзыгуань», как он вскинул голову и впился взглядом в шептавшихся.

Те говорили вполголоса, но до него долетали обрывки фраз: «упал в воду», «вытащил»...

Мэн Чэньхуэй не мог разобрать деталей. Ему безумно хотелось подступить ближе и выведать всё, но духу не хватало. Тревога так сковала его, что он даже не заметил, как впереди перед толпой появился учитель Даоцин.

В этот момент к нему подскочил Чэн Цзинь, отлучавшийся на пару минут.

— Брат Чэньхуэй! — таинственно прошептал он. — Прошлой ночью такое стряслось!

В груди Мэн Чэньхуэя сладко-тягостно ёкнуло от дурного предчувствия, но он выдавил небрежное:

— Что ещё за происшествие?

— Скажи спасибо, если вообще выжил! Говорят, Цзыгуань ночью упал в воду, а Чэн Янь вытащил его на себе! Теперь понятно, почему они пришли вместе и ведут себя как закадычные друзья. Кстати, Чэн Янь вчера брякнул, будто обставит меня на экзамене, но после такой ночки ему точно ничего не светит.

Мэн Чэньхуэй пропустил последние слова мимо ушей. Он во все глаза уставился на Чэн Цзиня:

— Чу Ван... упал в воду? Как это произошло?

Решив, что приятель просто переживает за товарища, Чэн Цзинь честно покрутил головой:

— Кто его знает, толком никто не выяснил. Может, поскользнулся в темноте. Вообще странно: и что им двоим потребовалось ночью у пруда?..

Мэн Чэньхуэй медленно, прерывисто выдохнул, и напряжение, сковывавшее его плечи, опало.

Учитель Даоцин поднялся на несколько ступеней перед входом в Главный зал. Рядом с ним чинно выстроились наставники академии в парадных одеждах. Наставник подал знак дюжему слуге, и тот, откашлявшись, рявкнул во всё горло:

— Тишина-а-а!

Шум на площади мгновенно утих. Ученики, доселе кучковавшиеся где попало, замерли.

Только тогда учитель Даоцин заговорил:

— Начинаем приготовление к ежемесячному экзамену. Всем ученикам построиться в шеренги. Выходить по оклику.

Едва юноши дисциплинированно выстроились, учитель развернул свиток и стал зачитывать имена — начиная с класса Цзя и далее по порядку.

У входа, во главе с ректором академии и наиболее почтенными старцами, стояли двое незнакомцев.

Один — подтянутый, суровый старикан с пронзительным взглядом книжника, второй — грузный чиновник средних лет. Оба облачены в парадные государственные одеяния, внушающие невольный трепет.

Ученики с любопытством поглядывали на них. Кое-кто успел сообразить, что оправдываются давние слухи о высоких гостях из округа Цанбэй, прибывших для надзора за испытаниями. Впрочем, кем именно являлись эти важные персоны, мало кто ведал.

Как бы то ни было, вид чиновничьих мантий пристыдил юнцов. Даже обыкновенно шумные разгильдяи из класса Дин затаили дыхание и боялись пикнуть.

— Чэн Янь! — выкрикнул учитель Даоцин.

Чэн Янь резво выскочил из строя и направился к крыльцу.

Судя по тому, с каким мрачным раздражением наставник смерил его взглядом, Чэн Янь предположил: старик предпочёл бы, чтобы нерадивый ученик вообще провалился сквозь землю и не позорил академию.

— Смотри у меня, выложись как следует! — тихо буркнул учитель Даоцин, когда тот проходил мимо.

Чэн Янь охотно закивал:

— Не извольте беспокоиться, учитель! Я покажу всё, на что способен!

У наставника нервно дернулось веко, и он раздражённо махнул рукой:

— Ступай уже!

Каждого окликнутого ученика перед входом тщательно обыскивали, проверяя, не проносит ли тот шпаргалки.

Опасаясь, как бы Чэн Янь не устроил очередной скандал, учитель Даоцин лично приглядывал за его досмотром. Впрочем, тут же мысленно усмехнулся собственной глупости: этот оболтус в грамоте едва-едва разбирается, даже если бы ему дали шпаргалку, он бы не сообразил, куда её приткнуть!

Тем временем ректор академии сопровождал почтенного цзяоюя — окружного инспектора по делам просвещения, прибывшего из Цанбэя.

Инспектор был человеком преклонных лет и выказывал трепетное почтение к истинным талантам, а потому с особым вниманием наблюдал за входившими в зал. Впрочем, в силу возраста и высокого положения выглядел он весьма сурово и напыщенно.

Внезапно инспектор указал пальцем вслед Чэн Яню и спросил у ректора:

— Неужто юноша, что прошёл только что — любимый ученик этого наставника?

Ректор замер, и уголок его рта судорожно дернулся.

Каким образом Чэн Цайцзюнь пропихнул своего старшего олуха в академию за звонкую монету, знало всё руководство... Что поделать, академия в те дни испытывала крайнюю нужду в средствах!

Так что имя Чэн Яня гремело среди учителей по совсем иным причинам.

Между тем цзяоюй строго нахмурил брови:

— Пусть даже он первый ученик, не гоже вести перешёптывания у самых дверей! Недоброжелатели заметить могут — поползут слухи про нечистые на руку сговоры и шпаргалки.

Ректор усердно отирал взмокший лоб и спешно лепетал:

— Что вы, господин инспектор, никоим образом! Ученик сей... отроду весьма своенравен и нерадив. Наставник Даоцин лишь давал ему строгое напутствие, дабы тот держался в рамках! Ни о каких хитростях и речи быть не может!

Цзяоюй изумлённо вскинул брови, задумчиво погладил бородку клинышком и с одобрением промолвил:

— Похвально. Даже к пропащим и бестолковым душам следует проявлять отеческую заботу. Кто знает, быть может, доброе слово удержит юношу на краю пропасти.

Ректор рассыпался в угодливых кивках, хотя про себя лишь тяжко вздохнул:

«Эх, господин инспектор... Подождите, пока вам на стол не ляжет его экзаменационный лист. Вот тогда и посмотрим, как вы заговорите...»

Рассадка на ежемесячном экзамене была случайной: у входа каждого ученика сразу провожали к столу с его именем. По пути строго запрещалось озираться по сторонам, а уж тем более перешёптываться — подобное мгновенно приравнивалось к списыванию и каралось позорным изгнанием из зала.

Чэн Янь отлично понимал: желающих сорвать ему экзамен хоть отбавляй. Посему он вёл себя тише воды ниже травы, разумно избегая малейшего повода для придирчивости.

Чу Ван вошёл на четверть часа раньше, и Чэн Янь понятия не имел, где тот расположился. Впрочем, прошлую ночь Чу Ван спал крепко, так что за его состояние можно было не переживать — при обычной собранности экзамен он сдаст без сучка без задоринки.

Когда все ученики заняли свои места, в Главный зал чинно шествовала судейская коллегия. Председательствовал на испытаниях не кто-то из здешних наставников. Директор представил гостя: главным экзаменатором и составителем заданий назначен господин Линь, окружной инспектор из Цанбэя. Именно его вердикт при проверке работ должен был стать решающим.

Чэн Янь с интересом оглядел старого инспектора, подумав про себя, что для их смутных времён тот дожил до весьма почтенных лет.

К его изумлению, старик ответил ему столь же пристальным взглядом, задержав на нём взор дольше обычного.

Чэн Янь озадаченно вскинул бровь: «Неужто я настолько хорош собой, что очаровал даже седого экзаменатора?»

На каждом столе уже замерли приготовленные кисти, тушь и плотная бумага. Едва огласили правила, началось первое испытание — «тецзин», знание древних канонов.

Заложив руки за спину, инспектор Линь застыл перед шеренгами и принялся зачитывать отрывки. Ученики затаили дыхание, крепче сжав кисти, готовые по первому знаку дописать по памяти пропущенные строки.

Имея в голове целую библиотеку древних текстов, Чэн Янь нисколько не боялся подобной зубрёжки. И всё же полузабытая атмосфера экзаменационного зала заставила лёгкую дрожь предвкушения пробежать по жилам.

Едва затихали слова инспектора, как одни ученики с просветлёнными лицами принимались наперебой скрипеть кистями. Другие же замирали в растерянности: озадаченно чесали затылки, тщетно пытаясь выудить из памяти нужные строки. Хотя задания для ежемесячных экзаменов составлялись в пределах известного канона, экзаменаторы обожали выдёргивать из контекста самые коварные, оборванные фразы.

Уже на первом вопросе Чэн Цзинь впал в панику. Инспектор повторил строчку трижды, но в ушах юноши стоял лишь шум. Он не смог разобрать ни слова, а вокруг уже раздавался мерный шорох выводимых иероглифов. У Чэн Цзиня даже не получалось записать само задание.

Впившись ногтями в ладони, он изо всех сил попытался подавить приступ страха. «Ничего, — судорожно убеждал он себя. — Это просто отрывок из главы, до которой я ещё не дошёл. Впереди ещё девять вопросов. Отвечу на шесть из них — и зачёт в кармане».

Увы, второй и третий вопросы прозвучали для него не менее дико. Из всей проверки лишь в одной фразе он смутно узнал знакомый трактат и торопливо вывел начальную строку. Но дикий мандраж сделал своё дело: в голове образовалась гулкая пустота, и продолжение отрывка напрочь выветрилось из памяти.

Едва завершилась первая часть, служители собрали экзаменационные листы.

Чэн Цзинь отложил кисть. Взглянув на белоснежный лист, на котором темнела едва ли пара жалких иероглифов, он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, а перед глазами темнеет.

Стрескаться на первом же испытании... Что же будет дальше?!

Впрочем, каноны оказались не по зубам далеко не ему одному. Во время короткой передышки выходить из зала запрещалось. Слуги разнесли питьё, и ученикам позволили перевести дух прямо за столами. Добрые две трети юношей сидели с полотняными, перекошенными от досады лицами.

Пробежав глазами несколько первых сданных листов, инспектор Линь разочарованно качнул головой:

— Похоже, питомцы вашей академии уделяют заучиванию канонических текстов недопустимо мало времени.

Учитель Даоцин спешно поклонился:

— Господин инспектор абсолютно прав. Мы непременно ужесточим требования и заставим их зубрить пуще прежнего.

Ещё до начала испытаний инспектор Линь приметил Чэн Яня, который сидел в передних рядах, прямо перед глазами. Помятуя слова директора о «нерадивом и своенравном» ученике, старик бросил на него короткий взгляд. Однако вместо мертвенной бледности или уныния, печать которых лежала на лицах остальных юношей, Чэн Янь демонстрировал абсолютное умиротворение. Он непринуждённо потягивал воду, ловко крутя бамбуковую кисть между пальцами, будто находился не на суровом экзамене, а на дружеском чаепитии.

Сначала инспектор нахмурился, посчитав подобное поведение верхом дерзости. Но, спохватившись, что идёт перерыв, вдруг разглядел в этой развязности неукротимый пыл молодости и невольно тихо усмехнулся.

Услышав довольный смешок высокопоставленного гостя, учитель Даоцин решил, что того забавило нечто в зале. Но проследив за его взглядом, едва не лишился чувств.

— Надо же, Даоцин, — с улыбкой заговорил инспектор, — а у этого твоего подопечного выдержка поистине железная!

Учитель Даоцин выдавил из себя сухую, натянутую ухмылку.

«Ещё бы! — мысленно взмолился он. — Сидеть на самом дне класса Цзя и раз за разом сдавать абсолютно чистые листы — тут нужна не просто выдержка, а непрошибаемая наглость!»

Вторую и третью части — сочинение стихов и рассуждение о политике — объединили. Инспектор объявил темы для одиозных од, поэтических экспромтов и прозаических эссе, предоставив ученикам три часа полного времени. По истечении этого срока каждый обязан был сшить свои листы и сдать работу.

На сей раз беспомощно сложивших руки оказалось куда меньше. Слагать рифмы и плести словесные кружева юношей учили с детства: даже не имея в голове ни единой дельной мысли, всегда можно было испещрить бумагу пышными, бессодержательными красивостями.

Главный экзаменатор чинно озирал зал с возвышения, а помощники медленно прохаживались между рядами.

Учитывая скверную репутацию Чэн Яня, наставники академии то и дело бросали на него тревожные взгляды. К их немому изумлению, оболтус не баклуши бил, а отчаянно строчил! Не прошло и пары мгновений, как первый лист покрылся ровными строчками; отложив его подсыхать, Чэн Янь без колебаний притянул к себе следующий.

От этого зрелища у учителя Даоцин душа ушла в пятки. Директор, тоже заметивший неладное, тихо подозвал его к себе и вполголоса спросил:

— Скажи-ка, Даоцин, а каковы обычно измышления сего юноши в словесности?

Учитель Даоцин прекрасно знал, что за Чэн Яня задания порой исполнял Чу Ван. Если же Чу Ван к его работам руки не прикладывал, тот просто ничего не сдавал. Поделать с этим неотёсанным чурбаном Даоцин ничего не мог, а потому предпочитал закрывать глаза на его выходки.

Услышав вопрос ректора, наставник долго мялся, прежде чем вымолвить:

— Гм... Чэн Янь не слишком часто радует нас своими сочинениями...

Ректор нахмурился ещё сильнее:

— Ну а те редкие опусы, что выходят из-под его пера, как они?

Наставник Даоцин напряг всю свою деликатность, но в итоге выложил горькую правду без купюр:

— Бессмысленный бред и полнейшая ахинея.

Ректора едва кондрашка не хватила.

— За каким же чёртом он тогда исписывает лист за листом?! Ты разглядел, что за чушь он там малюет?

Наставник Даоцин испуганно помотал головой и спешно добавил:

— Господин инспектор глаз с него не спускает! Я боюсь лишний раз подходить к Чэн Яню, чтобы не навлечь подозрений, так что разглядеть текст не удалось.

Перед взором ректора уже во всех красках встала жуткая картина: строгий инспектор разбирает каракули Чэн Яня, приходит в небывалую ярость и обрушивает свой гнев на всю академию.

— Послушай! — торопливо зашептал он. — Нужно немедленно перехватить его работу! Сделай что-нибудь, но не допусти, чтобы эти бредни попали на стол инспектора!

Наставник Даоцин скривился как от зубной боли:

— Но... как же так... — Задача казалась невыполнимой. Опуститься до воровства собственных экзаменационных листов?! Пойти на такую низость — значит навсегда растерять остатки учительского достоинства!

К тому же, с какой стати этот оболтус, обожавший сдавать пустые бланки, вдруг вознамерился продемонстрировать свои «таланты» именно сегодня?! Наставника обдало холодным потом: уж не его ли собственное напутствие «выложись как следует» побудило недоучку к этой катастрофической активности?..

Не успели старики придумать хоть сколько-нибудь приличный план спасения, как тишину экзаменационного зала прорезал звонкий голос:

— Высокочтимый инспектор!

Чэн Янь высоко вскинул руку.

Инспектор Линь оборвал свой обход и обернулся. Увидев юношу, привлекшего его внимание ещё вначале, он с живым любопытством спустился с помоста.

Подойдя ближе, старик скользнул взглядом по наклейке на столе и про себя отметил имя:

— Чэн Янь, разве ты не слушал правила? Подобный шум недопустим. Без крайнего на то повода кричать на весь зал запрещено.

Ректор и Даоцин, обернувшись на выкрик, одновременно побледнели — предчувствие их не обмануло.

Чэн Янь же держался с безупречной уверенностью и отчеканил звонко, на весь зал:

— Господин инспектор! В правилах сказано: если по истечении часа с начала испытания по поэзии и политике ученик завершил работу, он имеет право уведомить экзаменатора и сдать свиток досрочно.

Инспектор Линь удивлённо вскинул бровь:

— Охо-хо... Желаешь сдать работу раньше времени?

Чэн Янь кивнул:

— Именно так. Я закончил.

По залу прокатился гул изумлённых вздохов. Ученики зашептались, и стройный порядок экзамена едва не пошёл трещинами.

Окинув зал суровым взглядом, инспектор гаркнул:

— Тишина!

Властный голос мгновенно осадил юнцов. Настала гробовая тишина, и ученики, сжавшись словно напуганные перепёлки, торопливо уткнулись обратно в свои листы.

Лишь после этого инспектор Линь снова повернулся к Чэн Яню:

— Сдать работу? Ты твердо уверен? Назад пути не будет — исправить написанное ты уже не сможешь.

Чэн Янь с абсолютным спокойствием сложил исписанные листы аккуратной стопкой и подвинул на край стола:

— Абсолютно уверен.

Хотя здешние наставники и намекали на нерадивость и невежество этого юноши, инспектор не стал чинить препятствий.

— Что ж, хорошо, — кивнул он. — Личные вещи оставь на месте. Ты свободен.

Едва Чэн Янь поднялся со своего места, инспектор подозвал помощника и негромко распорядился:

— Сшейте его листы и отнесите ко мне на стол.

Ректор и наставник Даоцин обменялись отчаянными взглядами. Надеяться больше не на что: теперь никто в мире не смог бы умыкнуть свиток у всех на глазах.

Оставалось лишь с ужасом ждать момента, когда инспектор развернёт опус Чэн Яня... И да обрушится тогда на их головы праведный гнев!

http://bllate.org/book/15870/1443143

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь