Чу Ван посмотрел на Чэн Яня, затем медленно прикрыл глаза и едва слышно проговорил:
— Когда он толкнул меня, я успел уловить тонкий запах сандала. В нашей академии так пахнет только от Мэн Чэньхуэя.
Юноша на мгновение задумался, восстанавливая в памяти подробности:
— Ты ушёл, а я остался в комнате. Время шло, стемнело, и я... заволновался. Решил выйти, попытаться найти тебя. И тут у дверей появился один из учеников. Сказал, будто ты ждёшь меня у пруда Битань по какому-то делу. Мне это показалось странным, но подозрений не вызвало, и я пошёл к воде. Тебя там не оказалось, но берег длинный, и я подумал, что просто разминулся с тобой, вот и решил пройтись вдоль кромки. Теперь-то я понимаю: тот соученик дружит с Мэн Чэньхуэем, а с тобой почти не общается. Раз именно он явился с вестью, мне следовало бы насторожиться...
Но он не насторожился.
Чу Ван слишком хорошо знал истинную причину. Услышав, что Чэн Янь ждёт его у Битаня, он невольно поддался глупой, несбыточной надежде. Пусть эта мысль была совсем крошечной и стыдной, но она всё же вспыхнула в груди: юноше до боли хотелось узнать, о чём Чэн Янь желает поговорить с ним в таком тихом, уединённом месте.
Чэн Янь всё ещё сжимал его пальцы. Его сухая ладонь источала живое тепло, которое медленно перетекало сквозь кожу, прогоняя леденящий оцепенелый холод.
Встретившись взглядом с этими чистыми глазами, Чу Ван почувствовал себя так, будто все его сокровенные мысли выставлены напоказ. Он поспешно опустил взор:
—... Я сам виноват. Потерял всякую осторожность.
Чэн Янь лишь качнул головой:
— Ты ни в чём не виноват. Я и сам представить не мог, что у него хватит духу на такое злонравие.
— Не понимаю... — В голосе Чу Вана прозвучало искреннее недоумение. — Неужто из-за обычной вздорной перепалки Мэн Чэньхуэй решил меня сжить со свету?
— Грань между добром и злом истончается в одно мгновение, — хмуро отозвался Чэн Янь. — Поддавшись слепому порыву, люди способны на безумства. К тому же есть те, кто привык получать всё по первому щелчку пальцев. А то, что им не даётся, они стремятся уничтожить.
Чу Ван замер. Прошло немало времени, прежде чем он хрипло выдохнул:
— Да... Он действительно на такое способен.
Чэн Янь тем временем сопоставлял факты. В изначальном сюжете перед ежемесячным экзаменом Мэн Чэньхуэй намеревался лишь подтолкнуть Чу Вана уступить ему первое место. Но когда тот отказался, оскорблённое тщеславие толкнуло мерзавца на немыслимое.
Если исходить из его логики, сегодня вечером Мэн Чэньхуэй тоже искал Чу Вана ради ежемесячного экзамена. Похоже, разразилась ссора, и договориться по-хорошему не вышло. А раз цель осталась, Мэн Чэньхуэй выбрал самый топорный путь: если соперника нельзя заставить поддаться, надо сделать так, чтобы он вовсе не попал на испытание.
В оригинальной истории Мэн Чэньхуэй попытался взять Чу Вана силой, преследуя, по всей видимости, ту же цель — сломать и лишить возможности соперничать. Но теперь, когда рядом находился Чэн Янь, подонок пошёл на отчаянный шаг — толкнул юношу в воду. Утони тот — и проблема с завтрашним ежемесячным экзаменом решилась бы сама собой.
Иной раз убийце довольно ничтожного повода — пустой бранки или уязвлённого самолюбия, — чтобы натворить бед, а уж потом, остыв, осознать глубину содеянного.
К тому же, подослав Чэн Цзиня зубы заговаривать, а для обмана Чу Вана подрядив постороннего ученика, Мэн Чэньхуэй явно действовал на скорую руку, а не выстраивал хладнокровный план.
И всё же он едва не добился своего.
Чэн Яня обдало холодным потом при мысли о том, что было бы, опоздай он хоть на мгновение. Раньше, проваливая задания, он терял лишь малую долю силы души и покидал очередной мир. Ему и в голову не приходило задумываться: а что происходит с ключевыми персонажами после его неудачи? Куда уходит их душа, когда гаснет жизнь?
Из глубоких раздумий его вырвал звонкий чих Чу Вана.
Чэн Янь тут же спохватился и вскочил:
— Вот беда! Ну-ка скорее снимай всё мокрое, не хватало ещё хворобу подцепить! Где твоя сухая одежда? Я принесу.
Спутавшиеся, тёмные как смоль волосы Чу Вана, лишившись шпильки и венца, мокрыми прядями облепили плечи. Без привычного убора его лицо казалось совсем крошечным, с заострившимся подбородком и впалыми щеками. Даже взгляд этих округлившихся темных глаз казался влажным и беззащитным, отчего юноша выглядел трогательно и жалко. Шмыгнув носом, он тихо пробормотал:
— Я... я бы хотел помыться...
В академии имелась общая купальня невдалеке от жилых корпусов. Да только горячую воду туда подавали лишь лютой зимой; сейчас же, в самый разгар летней жары, там водилась исключительно ледяная ключевая вода.
Чэн Янь нахмурился, не одобрив этакую затею:
— Тебе сейчас никак нельзя лезть в студеную воду, только пуще простудишься.
Едва вымолвив просьбу, Чу Ван и сам смутился до корней волос. Чэн Янь вытащил его из пруда, столько для него сделал, а он ещё смеет капризничать! Опустив голову, юноша едва слышно шепнул:
— От этой воды... так дурно разит тиной...
Впрочем, тут же испугавшись собственной избалованности, он торопливо добавил:
— Впрочем, забудь! Я так, к слову брякнул...
Чэн Янь, однако, уже напряжённо размышлял. Едва Чу Ван затих, как глаза старшего вспыхнули:
— Придумал! Пожди минутку, я живо!
Он уже шагнул к выходу, но у самого порога спохватился, вернулся и спросил:
— А где твоё бельё лежит? В каком сундуке?
Прикусив губу, Чу Ван указал на простой открытый стеллаж, где ровными стопками лежали всего две-три застиранные, потертые одежонки.
— У меня... совсем немного вещей, — смущённо пробормотал он.
Окинув полки быстрым взглядом, Чэн Янь достал аккуратно сложенное широкое полотенце. На ощупь ткань оказалась суровинной и грубоватой, зато абсолютно сухой. Потянув его на себя, он обернулся к юноше:
— Скидывай хлюпающее платье да заворачивайся пока в это. А я смотаюсь за горячей водой.
Чу Ван хлопал ресницами, опешив на пару мгновений, и только потом неуверенно протянул руки за полотенцем:
— Да где же ты среди ночи горячую воду сыщешь?
Чэн Янь подмигнул с таинственной ухмылкой:
— Места знать надо!
Чу Ван поднялся. Насквозь промокшая ткань пусть и не просвечивала, зато облепила точеный стан, вырисовывая каждую изгибистую линию хрупкого тела. Ещё там, у пруда, когда Чэн Янь спасал его и давил на грудь, подпояска распустилась; связывать её заново никто, понятное дело, не стал, и теперь край халата свободно распахнулся, готовый соскользнуть с узких плеч от малейшего движения.
Чэн Янь поспешно отвёл взор и взялся за засов:
— Я за водой. Запри за мной засов, скинь сырость, и если кто чужой припрется — ни за что не отворяй!
Чу Ван растерянно кивнул, едва успев пробормотать согласие.
Чэн Янь выскочил за порог, бросив напоследок:
— Я одной ногой здесь, другой там!
Сам он тоже успел вымокнуть до нитки, но за время беготни одежда слегка подсохла и почти не липла к телу. Чэн Янь не больно-то переживал о себе: за месяц упорных тренировок его кости и жилы крепко закалились, так что простуда ему не грозила.
Направился он вовсе не к купальням, а прямиком к кухонным флигелям.
В самой стряпущей давно погасили огни, но в прилегающих пристройках, где ютились стряпухи да поварята, ещё теплилась жизнь — у порога на привалившихся лавках судачили слуги, спасаясь от душного предночного зноя.
Едва Чэн Янь подбежал ближе, как кто-то зоркий выкликнул из тьмы:
— О, гляди-ка! Не тот ли это молодой господин, что пополудни у нас куру в горшке томил?
Чэн Янь ускорил шаг и разглядел среди поварят того самого смышлёного парнишку, что днём донимал его расспросами. Поварчук тут же вскочил и подбежал навстречу:
— Господин! Неужто опять к очагу пожаловали?
Чэн Янь усмехнулся и качнул головой:
— На сей раз без стряпни. Мне б только водицы согреть на ваших дровах.
Парнишка закивал, точно китайский болванчик:
— Да ради богов, господин! Сколь требуется?
Чэн Янь прикинул на глаз:
— Угля бы у меня нет. Сыщи мне бадью покрепче да набери полную горячей воды. Завтра поутру верну в целости.
— В сей же миг сделаем!
Скликая приятелей, ловкий поварчук мгновенно привел всех в движение. Вскоре из сарая приволокли добротную дубовую бадью высотой до колена и шириной в обхват. Чэн Янь взвесил её взглядом — одолеет, удержит — и кивнул:
— То, что надо.
Кухня уже была заперта, но за задней стеной под навесом подпирали небо открытые очаги. Поварята втащили бадью на плиту, запалили бересту, и вскоре под деревянным дном весело затрещал огонь, принимаясь выгонять стужу из остуженной воды.
Подмастерье снова подскочил к Чэн Яню, расплывшись в подобострастной улыбке:
— Господин, будут ещё какие-нибудь приказания?
Чэн Янь с первого взгляда раскусил этот угодливый порыв. Опустив руку к поясу, он нащупал кошелёк. К счастью, тот был сшит на совесть и не отвязался, пока он вытаскивал Чу Вана из воды, вот только вымок насквозь — едва задев ткань, Чэн Янь ощутил, как с неё течёт.
Отжав лишнюю воду, он выудил из кошелька два кусочка серебра и протянул парню. Подумав, добавил:
— Чуть позже поможешь мне донести бадью до жилого корпуса.
Увидев серебро, подмастерье просиял:
— Сделаем в лучшем виде, господин!
Парнишка лишь лишний раз убедился в своей правоте: днём этот богато одетый господин не скупился ради какой-то куриной стряпни, а значит, усердие и угодливость окупятся сторицей.
Огонь в очаге гудел вовсю, так что вода закипела в мгновение ока. Подмастерье проворно снял казан, перелил кипяток в бадью и, выждав, пока края немного остынут и перестанут обжигать пальцы, с ловкостью подхватил её:
— Господин, ведите!
Чэн Янь шагнул вперёд, указывая дорогу.
Наверное, из-за завтрашнего ежемесячного экзамена жилой корпус был полон света: в окнах комнат теплились огоньки свечей. На улице не драпировалась ни душа — все ученики, запершись у себя, усердно зубрили каноны при свете масляных ламп.
Так что дерзкую вылазку Чэн Яня с бадьёй горячей воды никто не заметил.
Остановившись у дверей Чу Вана, Чэн Янь тихо распорядился:
— Поставь прямо здесь.
Кухарчук лишних вопросов задавать не стал: бойко кивнул, аккуратно опустил ношу на землю и тут же испарился.
Лишь после этого Чэн Янь постучал в дверь и позвал:
— Чу Ван, отпирай!
Изнутри донеслось шуршание одежды, спустя мгновение звякнул отодвигаемый засов, и створка приоткрылась.
Чэн Янь наклонился, подхватил бадью и, выпрямившись, замёрз на месте: перед ним стоял Чу Ван.
Влажные смоляные волосы спадали по плечам. Юноша был едва прикрыт узким полотенцем, и мягкий свет свечи обрисовывал фарфоровую гладкость его шеи и хрупких ключиц. Полотенце едва доходило до бёдер, а ниже...
А ниже обзор перекрывала деревянная бадья.
Справившись с невольным смущением, Чэн Янь сдавленно кашлянул:
— Сначала войди.
Чу Ван, не заметив его неловкости, изумлённо уставился на парящую воду. На его лице отразилось искреннее восхищение:
— Какая красота... Ты невероятен!
Занеся бадью в комнату и поставив её на пол, Чэн Янь спешно прикрыл за собой дверь.
— Воды не так много, так что придётся приспособиться, — произнёс он.
Чу Ван нагнулся, зачерпнул ладонями тёплую, прозрачную воду и просиял. Повернувшись к Чэн Яню, он радостно отозвался:
— Что ты! Этого более чем достаточно!
Чэн Янь невольно улыбнулся в ответ:
— Полноценно окунуться не выйдет, так что смочи полотенце и хорошенько ополоснись.
Чу Ван кивнул, но вдруг замялся. Едва заметный румянец выступил на его щеках:
—... Прямо здесь?
Чэн Янь опешил. На миг он вспомнил местную купальню — по сути, обычную огороженную площадку под открытым небом, куда по бамбуковому желобу подавалась ледяная горная вода.
— Ну да, лучше здесь, — ответил он и лишь теперь осознал, почему Чу Ван так смутился.
И от этой мысли ему самому стало не по себе. Отступив на шаг к выходу, он поспешно выпалил:
— Ты... мойся в комнате, а я пока выйду!
— Куда ты?! — не удержался Чу Ван.
— Да тоже ополоснусь, — отмахнулся Чэн Янь. Хоть крепкое тело и не боялось простуды, но ходить в сыром было жутко неприятно.
Чу Ван приоткрыл рот, желая что-то добавить, но Чэн Янь, старательно отводя взгляд, быстро затараторил:
— Мойся спокойно, а я звякну к себе за сухим платьем, сбегаю в купальню и вернусь! И смотри, как управишься — обязательно выпей куриный бульон!
Не давая юноше опомниться, он юркнул за дверь и исчез в ночной темноте.
Чу Ван ещё долго заворожённо смотрел на закрывшуюся дверь и лишь потом, пылая щеками, тихонько задвинул засов.
На долю секунды в его голове мелькнула безумная мысль — предложить Чэн Яню ополоснуться вместе из одной бадьи. Но осознание этой дикости тут же отозвалось волной стыда и досады.
«О чём я только думаю?!» — про себя вскричал Чу Ван.
***
Чэн Янь тем временем, прихватив у себя свежие одежды, вихрем промчался через купальню: скинул сырое, быстро обдался студёной водой, вытерся и переоделся.
По правде сказать, острая нужда в мытье отсутствовала — и горный ручей, и пруд Битань питались из одного источника, так что незапланированное купание в пруду уже заменяло мытьё. Главной проблемой оставалась мокрая ткань, от которой хотелось поскорее избавиться.
Приведя себя в порядок, Чэн Янь рассудил, что Чу Ван, возможно, ещё не закончил. К тому же неловкая атмосфера в комнате заставляла немного подождать. Замыслив одно дело, он свернул с тропы и направился к жилым домам класса Дин.
На дверях каждой ученической кельи висели дощечки с именами. Несмотря на тусклый лунный свет, Чэн Янь приглядывался к табличкам, пока наконец не наткнулся на нужную — с именем Сян Аня.
В корпусе класса Дин во многих окнах темнота стояла хоть глаз коли, хотя во дворе ещё прохаживались ученики. В академии результаты ежемесячного экзамена с публичным рейтингом вывешивали только для класса Цзя; для прочих же это испытание являлось обычной проверкой, а отстающие из класса Дин и вовсе не брали его в голову.
Чэн Янь постучал. Дверь отворилась, и из проёма высунулась физиономия Сян Аня:
— Кого там?.. О, молодой господин Чэн! Какими судьбами? Что у вас ко мне?
Чэн Янь поманил его пальцем:
— Выйди на пару слов.
Сян Ань, поеживаясь от дурных предчувствий, поплёлся следом.
Отойдя в безлюдный уголок, он подобострастно залебезил:
— Молодой господин Чэн, то поручение... я ведь всё исполнил в лучшем виде...
Его бегающие глазки прямо-таки умоляли: «Только не требуй назад те деньги!»
Чэн Янь усмехнулся и качнул головой:
— Паршивец, опять продулся в пух и прах?
Сян Ань тут же скривился, как от зубной боли:
— И не говорите! Не везёт так, что хоть петлю вяжи!
Слушать его игорные байки Чэн Яню не хотелось — главное, что парень снова сидел без гроша, а значит, легко пойдёт на сделку.
Вытащив из-за пазухи вымокший кошелёк, Чэн Янь зачерпнул горсть серебряного лома — ни много ни мало, ланов тридцать. Насладившись тем, как заблестели глаза Сян Аня, он произнёс:
— Уговор прежний: я выручаю тебя монетой, а ты исполняешь кое-что для меня.
Сян Ань усердно забил себя кулаком в грудь:
— Да всё что угодно, господин! Сделаю в лучшем виде!
— Дело нехитрое, — неторопливо продолжил Чэн Янь. — Завтра до полудня пройдет экзамен, а пополудни вывесят результаты. У доски объявлений соберётся вся академия. Ты затеряешься в толпе и будешь ждать моего знака.
Прожжённый интриган Сян Ань моментально сообразил, что замышляется какая-то пакость. Хитро подмигнув, он шепнул:
— На кого катим бочку, молодой господин?
Чэн Янь смерил его прохладным взглядом:
— Ни на кого. Мне нужно лишь, чтобы ты вовремя подал голос и расхвалил Мэн Чэньхуэя.
Сян Ань аж рот разинул:
— Вы же с ним на ножах! Зачем его хвалить-то?
— Будешь стоять среди учеников и при удобном случае на все лады восхищаться его знатным происхождением и высокими связями.
Сян Ань вздрогнул, и лицо его изменилось:
— Господин, вы же знаете, каков у него покровитель... Всерьёз прославлять его? Да вы же не возвысить его хотите, а с потрохами смешать с грязью!
«А ты сообразителен», — подумал Чэн Янь, но напустил на себя загадочный вид:
— В толпе тебя никто не вычислит. А каково на самом деле «высокое» происхождение Мэн Чэньхуэя — узнаешь завтра.
В его голосе проскользнуло явное пренебрежение.
Правду о родне Мэн Чэньхуэя в академии Битань действительно никто толком не знал. Все видели лишь его барские повадки да слышали, будто его семейство имеет выходы на самого главу округа. Даже наставники обходились с ним с особым почтением, отчего среди учеников ходили слухи о его могущественных покровителях.
Но если задуматься, то конкретных фактов никто отродясь не слыхал.
«Неужто за Мэн Чэньхуэем на деле никто не стоит?» — осенило Сян Аня.
Заметив, что тот колеблется, Чэн Янь решил ковать железо пока горячо:
— Сделаешь всё как надо — наградой не обижу.
Сян Ань тут же закивал:
— Всё исполню, молодой господин!
В чём-чём, а в щедрости молодому господину Чэню нельзя было отказать, за что этот хитрый проныра его и ценил.
Подробно разъяснив Сян Аню, как подливать масла в огонь при разных раскладах — благо у обоих фантазия на пакости работала отлично, — Чэн Янь собрался уходить. Но Сян Ань всё же не выдержал:
— Господин Чэн, ну намекните хотя бы! Кто же он такой?
Чэн Янь лишь ухмыльнулся, сохраняя интригу:
— Завтра сам всё увидишь.
Он уже понял: как ни маши крыльями бабочки, ключевые повороты судьбы не отменить. Ежемесячный экзамен — событие слишком важное, и сюжетная колея всё равно проложит себе путь.
Мэн Чэньхуэй так жаждал блеснуть на экзамене? Что ж, Чэн Янь с радостью устроит ему незабываемый триумф.
***
Напевая под нос весёлый мотивчик, Чэн Янь в великолепном расположении духа возвращался к комнате Чу Вана. Настроение у него было приподнятое, и постучал он лёгкой, задорной дробью:
— Чу Ван! Открывай, это я!
Изнутри донёсся сдавленный голос Чу Вана:
— Потише ты!
Дверь приоткрылась. Нахмурившись, юноша тихо шепнул:
— Не видишь, что ли: в соседних комнатах уже свет погасили? Чего так долго?
Он отступил в сторону, пропуская Чэн Яня внутрь, и поспешно задвинул засов.
— Да ну, — хмыкнул Чэн Янь. — Полно окон ещё светится, народ к завтрашнему ежемесячному экзамену зубрит. А если б я к тебе у самой двери едва слышно скребся да шептался, вышло бы совсем как тайное свидание.
Чу Ван аж поперхнулся:
— Перестань нести чушь!
Смущённый и сердитый, он отвернулся и прошёл в глубь комнаты.
Убранство здесь отличалось скромностью, и Чэн Янь сразу заметил одинокую свечу, оплывавшую на столе.
— А сам-то? До сих пор за книгами? — нахмурился Чэн Янь.
— Я... хотел ещё разок всё повторить, — тихо пробормотал Чу Ван. От строгой интонации Чэн Яня вся его уверенность мгновенно улетучилась, уступив место неловкости.
Чэн Янь подошёл ближе и как бы между прочим поинтересовался:
— Бульон выпил?
— Выпил! — поспешно закивал Чу Ван. — Большую часть осилил!
Чэн Янь приблизился к столу. Там стояли глиняный котелок с куриным отваром и пиала, выскобленная до блеска.
Приподняв крышку, он обнаружил, что к бульону никто и не прикоснулся, а стенки котелка всё ещё хранили обжигающее тепло.
Чэн Янь не стал выводить лгунишку на чистую воду, лишь спокойно произнёс:
— Выпей ещё немного.
— Нет-нет, — смутился Чу Ван, качнув головой. — Лучше ты сам.
Чэн Янь поднял на него взгляд:
— Я его специально для тебя варил. Неужели не вкусно?
Эти слова словно задели в душе Чу Вана какую-то невидимую струну. Он замер, замялся и, нервно качнув головой, сбивчиво пробормотал:
— Вовсе нет... Вкусно, правда очень вкусно... Просто я... я отродясь не пил куриного бульона. На меня такую роскошь переводить — только добро переводить...
Он так редко лгал, что голос под конец совсем сник и превратился в едва слышное шептание.
Шорох его признания потонул бы в шуме, но в тишине кельи, где было слышно даже потрескивание фитиля, Чэн Янь уловил каждое слово.
Чу Ван рос в нищете. В его глухой деревне даже зажиточные дворы берегли несушек и не пускали их на бульон, что уж говорить о его семье? Если по большим праздникам удавалось попробовать хотя бы кроху мяса — это уже считалось величайшей радостью.
Поэтому поступок Чэн Яня казался ему вопиющим расточительством. Извести целую птицу ради одной-единственной пиалы густого навара! Чу Ван о таком и помыслить не смел. И хоть он знал, что Чэн Янь не знает нужды в деньгах, принимать такую щедрость ему было невмоготу.
Но слова о том, что бульон сварен специально для него... Сначала Чу Ван не придал им значения, а теперь, осознав их глубокий смысл, почувствовал, как сердце защемило от смутного волнения.
Чэн Янь долгим, пристальным взглядом окинул юношу. Лишь сейчас он заметил, что влажные волосы Чу Вана всё ещё не просохли. На нём была старая нательная рубаха — видать, застиранная до желтизны и к тому же давным-давно ставшая малой: из коротких рукавов и штанин торчали тонкие запястья и изящные щиколотки.
Не произнеся ни слова, Чэн Янь взялся за ручку котелка и налил полную пиалу. По комнате мгновенно разлился густой, аппетитный аромат.
Чу Ван заворожённо следил за его движениями и невольно сглотнул слюну.
Чэн Янь поднял глаза, но не стал подшучивать или дразнить его. Лишь мягко попросил:
— Я долго его томил. Уважь меня, выпей хоть пиалу.
Чу Ван окончательно смутился. Взгляд помимо воли приковался к янтарной жидкости. Навар выглядел невероятно аппетитно: золотистый, прозрачный, с блестящими капельками жира на поверхности. От одного его запаха рот наполнялся слюной.
Всю силу, всю пользу целой птицы вложили в этот бульон.
— Я... я лучше мяса поем, — качнул головой Чу Ван. — А бульон отдай себе...
— Ну уж нет! — Чэн Янь наигранно строго смерил его взглядом. — Мясо моё! А бульон — твой.
Чу Ван обомлел. Хоть Чэн Янь и прикрикнул на него, в этом не чувствовалось ни капли злобы. Не давая ему опомниться, Чэн Янь подхватил его за руку, подвёл к столу и бережно, но настойчиво усадил на стул. Затем движением подвигая пиалу прямо к нему:
— Неужто и впрямь отказать мне решишь?
В его тоне проскользнула такая преувеличенная обида, что у Чу Вана защемило в груди. В горле застрял ком, перехватив дыхание. Облизав пересохшие губы, он едва слышно прошептал:
— Спасибо...
Чэн Янь больше не шутил. Но стоило Чу Вану потянуться к пиале, как чья-то рука ласково коснулась его макушки.
Юноша вздрогнул и вскинул голову:
— А?
— Сиди спокойно, — тихо проговорил Чэн Янь. — Надо просушить волосы.
Не успел Чу Ван ответить, как на его голову опустилось мягкое полотенце. Чужие пальцы сквозь ткань бережно и осторожно принялись перебирать влажные пряди.
Чу Ван замер, боясь шелохнуться.
Чэн Янь же, будто не замечая производимого эффекта, спокойно добавил:
— Пей бульон, не отвлекайся.
Чу Ван торопливо уткнулся в пиалу, пылая щеками и пытаясь скрыть накатившее смятенье.
Волосы у Чу Вана были мягкие, шелковистые. Хоть и густые, вороново-чёрные, но тонкие — просохнув, они приятной прохладой скользили сквозь пальцы.
«Тело, волосы и кожа получены от родителей» — следуя заветам, он почти не состригал их, и они уже ниспадали до самой талии. Чэн Янь сушил пряди не спеша, сантиметр за сантиметром продвигаясь от самых корней.
Чу Ван уже осушил пиалу и отставил её в сторону. Ему хотелось обернуться, но он не смел. Слова не слушались его, и лишь спустя пару мгновений он смог выдавить:
— До... достаточно...
— Надо высушить как следует, — возразил Чэн Янь. — А то с мокрой головой ляжешь — заболеть недолго.
Чу Ван не выдержал, пересилил себя и повернул голову, снизу вверх взглянув на Чэн Яня.
Тот стоял за его спиной и смотрел на него сверху вниз. В тусклом свете свечи его черты казались особенно благородными и выразительными.
В горле у Чу Вана отчаянно защекотало, а из самой глубины сердца волной накатила сладостная, мучительная истома. Чувства переполняли его: от нежного трепета до затаённого страха. Он не понимал, что с ним происходит, но сдерживаться больше не мог. Если он не вымолвит то, что рвётся наружу — просто сойдёт с ума.
— Ты... с кем-нибудь ещё так делал? — тихо спросил Чу Ван.
Чэн Янь недоуменно вскинул бровь:
— Как «так»?
Не меняя положения и всё так же снизу вверх глядя ему в глаза, Чу Ван едва слышно прошептал:
— Сушил волосы... варил бульон...
Чэн Янь на мгновение опешил, а потом мягко рассмеялся:
— Откуда у меня время заботиться о ком-то ещё?
— Значит, ни с кем? — с недетской упрямостью переспросил Чу Ван.
— Ни с кем, — качнул головой Чэн Янь.
«Что было в прошлой жизни — в этой не считается», — с чистой совестью рассудил Чэн Янь.
К тому же, даже если и было — то с тем же самым Чу Ваном. Никаких «других» отродясь не существовало.
Чу Ван пробормотал:
— Тогда почему... ты так добр именно ко мне?
Чэн Янь наклонился почти к самому его лицу:
— А сам как думаешь?
Чу Ван шире распахнул глаза.
В тёмных зрачках Чэн Яня плескалась открытая, нежная улыбка, и в них отражался только он сам.
Он не знал, каким видит его Чэн Янь, да и мысли об этом мгновенно испарились. Расстояние между ними растаяло. Когда близкий образ заполнил всё его зрение, Чу Вана охватил головокружительный хмель, будто земля ушла из-под ног.
Невольно он снова вспомнил, как уходил под воду.
Когда Мэн Чэньхуэй толкнул его, он ведь и не подозревал, что Чэн Янь спешит на помощь. Барахтаясь в ледяной пучине, отчаянно и безнадёжно, он думал лишь об одном человеке.
Придёт ли Чэн Янь к пруду? Заметит ли, что он тонет? Ведь он ещё столько не успел ему сказать, столько не открыл...
Он погружался всё глубже в леденящую тьму. Студёная вода захлёстывала рот и нос, удушье разрывало грудь, а в ушах стоял оглушительный гул, пока сознание окончательно не померкло.
А когда он очнулся — первое, что увидел, был склонившийся над ним Чэн Янь. И на губах всё ещё теплилось дыхание его жизни.
Та едва уловимая искорка тепла, пройдя сквозь губы, проникла в самое сердце и заставила его снова биться.
Затаив дыхание, Чу Ван смотрел на Чэн Яня. И когда между их губами почти не осталось расстояния, едва слышно спросил:
— Ты ведь украдкой поцеловал меня тогда?
Чэн Янь обомлел:
— Когда?
— У пруда.
До Чэн Яня дошло, и он невольно рассмеялся, с преувеличенной серьёзностью кивнув:
— Верно. Украдкой поцеловал. Хотя какое там «украдкой» — половина академии видела.
Чу Ван судорожно вцепился в его рукав. От долгого напряжения затекла шея, но он и не думал отстраняться.
— Поцелуй меня ещё раз... Пожалуйста.
Пока он тонул, в его голове билась одна-единственная мысль: если ему суждено выплыть, он обязательно признается Чэн Яню. Признается, что сам не заметил, как полюбил его. Что Чэн Янь завладел всеми его помыслами, став причиной и его радостей, и печалей.
На грани жизни и смерти всё прочее потеряло смысл. Исчезли страхи, сомнения и ложная стыдливость. Осталось лишь одно-единственное стремление, заполнившее весь его разум, затаившееся в самой глубине души.
Смущение, страх, сомнения — всё отступило, растворилось без остатка. В голове не осталось мыслей о том, правильно ли это, дозволено ли; хотелось лишь одного — выплеснуть скопившееся на душе чувство.
Чэн Янь наклонился, накрывая его губы горячим поцелуем. Меняя положение, он бережно подхватил Чу Вана за талию, приподнял и мягко прижал к краю письменного стола. Сжав юношу в объятиях, он медленно, ласково разжал его губы.
Несколько книг на столе в беспорядке сдвинулись в сторону. В углу всё так же тихо пощёлкивала свеча, роняя дрожащий золотистый свет на их кожу, тут же тонувший в густых тенях.
Шуршание плотной ткани заглушило едва слышное потрескивание фитиля, а затем уступило место иным — сбивчивому дыханию, тихому шёпоту, смущённым вздохам. В тишине комнаты они казались настолько отчётливыми, что у Чу Вана вспыхнули даже мочки ушей.
Когда Чэн Янь наконец дал ему возможность дышать, Чу Ван чувствовал себя абсолютно одурманенным. Он судорожно вцепился пальцами в отвороты чужого халата, лишь бы не сползти на пол от накатившей слабости.
Нежная, чувствительная кожа мгновенно отозвалась смущённым румянцем: алые пятна быстро расползлись по щекам, перекинулись на шею, сжигая её горячим стыдом. Ничего общего с его обычным сдержанным и отстранённым видом — эта потаённая, трепетная сторона его натуры заставляла сердце Чэн Яня сладостно сжиматься.
Переведя дух и перестав судорожно ловить воздух ртом, Чу Ван медленно обвил руками талию Чэн Яня и шепнул:
— Я...
— Ты мне нравишься, — перебил его Чэн Янь.
Чу Ван в изумлении вскинул голову.
В глазах Чэн Яня всё так же искрилась мягкая, глубокая нежность. Приковав взгляд к юноше, он чеканил каждое слово:
— Ты мне нравишься. Пойдёшь со мной рука об руку? Станешь моим?
Разве мог он позволить Чу Вану признаться первым?
Чу Ван замер, глупо хлопая ресницами, и лишь спустя пару мгновений осознал смысл сказанного. Он крепче прижался к Чэн Яню, уткнувшись лицом прямо ему в грудь, и глухо пробормотал:
— И ты мне... Я тоже люблю тебя...
Уткнувшись в ткань халата, он бубнил едва слышно, а под конец в его голосе проскользнули сдавленные, гнусавые нотки. Чэн Янь не успел толком разобрать последние слова, как вдруг ощутил, как ткань на его груди пропитывается горячей влагой.
На этот раз опешил сам Чэн Янь. Помедлив, он обнял его и ласково заговорил:
— Я защищу тебя. Больше никому не позволю причинить тебе вред.
Он решил, что Чу Ван вспомнил подлый поступок Мэн Чэньхуэя или дал волю слезам после пережитого страха перед смертью.
Но тот лишь качнул головой, не отнимая лица от его груди. А когда наконец поднял взор, то поспешно смахнул слезинки и, залившись краской, виновато прошептал:
— Я... сам не знаю, отчего так... Не сдержался...
«Расплакаться от счастья — какая непростительная слабость...» — пронеслось в голове у Чу Вана.
Однако Чэн Янь лишь мягко улыбнулся. Он снова осторожно огладил подушечкой пальца влажный уголок его глаза, прикоснулся губами к опухшему веку и тихо промолвил:
— Впредь, радостно тебе или горько, не смей таить ничего в себе. Радость мы разделим на двоих, а любую печаль я пройду вместе с тобой.
Смущённый до крайности, Чу Ван вспыхнул ещё гуще и поспешно отвёл взгляд от его обжигающих глаз. Слегка толкнув Чэн Яня в грудь, он пролепетал:
— Да хватит уже... прижимать меня... Я... мне надо прибрать на столе!
Чэн Янь тут же отступил.
Густая страстная атмосфера сменилась лёгким, неловким смущением.
Чэн Янь остался стоять подле него, пока Чу Ван, склонив голову, принялся наводить порядок на столе. Каждая сдвинутая рукопись словно напоминала о том, как его только что прижимали к этой самой столешнице, служа немым свидетельством их греховодного порыва.
Чу Ван расставлял свитки и книги по местам, но девичий румянец с его щёк никак не хотел сходить.
Уложив последнюю стопку, юноша заметил изящный продолговатый футляр из тёмного дерева, украшенный тонкой резной вязью. Вещица с первого взгляда выглядела весьма ценной. Чу Ван помешкал: решив, что шкатулка принадлежит его соседу по комнате, он потянулся к ней, намереваясь переложить на соседний стол.
Лишь тут Чэн Янь спохватился:
— Погоди!
— А? — Чу Ван недоуменно обернулся.
Чэн Янь кивнул на футляр:
— Открой.
Чу Ван застыл и лишь спустя пару секунд догадался:
— Это твоё?
Не начни Чу Ван наводить порядок, Чэн Янь и сам бы о нём не вспомнил. С самого полудня, едва Чэн Янь ступил на порог академии, события посыпались одно за другим, и он совершенно выбросил из головы, что принёс этот футляр с собой и напрочь забыл о нём, бросив на стол.
Чэн Янь кивнул и повторил:
— Посмотри. Это тебе.
Руки Чу Вана дрогнули. Его пальцы уже касались резной крышки, но он вдруг помешкал, будто не смея её поднять.
— Мне?.. — переспросил он, снизу вверх смотря на Чэн Яня с нескрываемым изумлением.
От этой робости и трепета у Чэн Яня защемило сердце, однако он удержал на губах уверенную улыбку и твёрдо кивнул.
Лишь тогда Чу Ван осторожно отомкнул изящный замочек и приподнял крышку.
Футляр изнутри был выстлан алой шелковистой замшей, а на ней покоилась изысканная тонкая кисть для письма.
У Чу Вана перехватило дыхание. Едва взглянув на подарок, он в испуге вскинул глаза на Чэн Яня и оттолкнул шкатулку от себя:
— Нет-нет! Это... это слишком дорого!
Чэн Янь на ходу слагал небылицы:
— Да брось ты! Увидел в лавке симпатичную вещицу и прикупил по случаю. Десятка два лянов, не больше.
Чу Ван бережно извлёк кисть, подержал её на ладони, пристально разглядывая, и качнул головой:
— Напрасно ты меня обманываешь. Я сам ходил в лавку и спрашивал: за неё просят ровно двести лянов серебра.
Чэн Янь на мгновение лишился дара речи, но уже через секунду тихо и тепло рассмеялся:
— Выходит, я не прогадал и угадал твою мечту.
Не запади эта кисть юноше в душу, разве стал бы он узнавать её цену?
Чу Ван с нежностью огладил резные узоры на бамбуковом стержне и, пересилив себя, бережно уложил подарок обратно в футляр.
— Я не могу принять такой подарок, — твёрдо вымолвил он. — Это слишком щедро.
Чэн Янь настойчиво вложил кисть обратно в его ладонь и, глядя ему прямо в глаза, прошептал соблазняющим тоном:
— Разве она тебе не нравится? Признайся, ведь ты сам влюбился в неё с первого взгляда, когда увидел в лавке?
Чу Ван заколебался, но всё же едва заметно кивнул.
Пальцы юноши трепетно поглаживали тонкое веретено кисти — было очевидно, насколько сильно она припала ему к сердцу.
Тогда, собрав с огромным трудом десяток лянов, он отправился в лавку письменных принадлежностей, намереваясь купить себе простую кисть. Хоть из-за его бедного платья приказчик встретил его без особого почтения, выгонять всё же не стал. Разглядывая товары на полках, Чу Ван с первого же взгляда прикипел душой именно к этой кисти. Он понимал, что тонкая работа мастера стоит немилосердно дорого, но всё же пересилил стыд и спросил о цене. Услышав надменный ответ приказчика, Чу Ван с пылающими от смущения щеками поспешно покинул лавку.
Но образ этой кисти так и застрял в его памяти. Не раз он порывался купить хотя бы простенькую кисть на накопленные медяки, но стоило вспомнить тот изящный бамбуковый стержень — и все остальные казались ему грубой подделкой. «После вод Ушаня любые облака — не облака». Он не хотел довольствоваться малым и решил копить до тех пор, пока на руках не окажется вся сумма.
Впрочем, Чу Ван трезво понимал: в его положении эти двести лянов требовались на куда более насущные нужды, и даже заимей он такие деньги, никогда не позволил бы себе потратить их на подобную роскошь.
И вот вожделенная вещь оказалась в его руках — и притом так неожиданно! В этом был весь Чэн Янь: дерзкий, своенравный, готовый огорошить совершенно немыслимым поступком, который, однако, не вызывал ни капли досады — лишь чистый, светлый восторг.
— А я, едва переступив порог лавки, сразу положил на неё глаз, — тихо проговорил Чэн Янь. — Взглянул — и тут же понял: она создана для тебя.
Чу Ван замер. Быть может, Чэн Янь лишь красиво приукрашивал свои слова, но они отозвались в его груди глубокой трепетной благодарностью.
Чэн Янь настойчиво сжал его пальцы вокруг деревянной шкатулки и с непреклонной серьёзностью произнёс:
— В твоих руках она проявит всю свою силу. Держи её крепко, учись усердно — и ты непременно блестяще сдашь экзамены и взойдёшь на самые вершины.
Чу Ван открыл рот, но так и не смог вымолвить ни слова: он боялся, что стоило ему заговорить, как слёзы снова хлынут из глаз.
Чэн Янь бережно извлёк кисть и указал на резной рисунок:
— Взгляни-ка на узор на стержне. Кого он тебе напоминает?
На гладком бамбуке мастер искусно вырезал журавля с гордо запрокинутой головой — поджарая, изящная птица расправила крылья, готовая взмыть в поднебесье.
Рядом извивалась каллиграфическая строчка стиха:
«Крик журавлиный у плетня, луна зашла за стену,
И сливы цвет, словно снега, заполнил лес благоуханьем...»
Чу Ван долго молчал, затем крепко сжал шкатулку в руках, вскинул взор на Чэн Яня и чеканно кивнул:
— Я оправдаю твои надежды.
Чэн Янь мягко улыбнулся и ласково взъерошил его волосы. В этой белой исподней рубахе, с распущенными по плечам прядями Чу Ван казался настолько пленительным, что Чэн Яню непреодолимо захотелось поцеловать его снова.
Однако в следующий миг он спохватился, вспомнив об одном неотложном деле:
— Ах да! Дай-ка мне твои записи с домашним заданием! Придётся учить всё в последнюю ночь перед экзаменом!
http://bllate.org/book/15870/1442937
Сказали спасибо 17 читателей