— Сколь припомню, с самого утра, как Ваше Высочество изволили отбыть, Ванфэй только и делал, что выглядывал ваше возвращение...
Ван Сянхэ без тайки пересказал князю все распросы Чжу Цзылина. Жун Чжао выслушал донесение молча, не дрогнув ни единым мускулом на непроницаемом лице, и лишь затем направился к главному двору.
Чжу Цзылин, успевший основательно изголодаться и затекший от ожидания, при виде Жун Чжао просиял:
— Ваше Высочество! Наконец-то ты вернулся!
Жун Чжао мельком глянул на него и с безучастным видом опустился в кресло:
— Ванфэй впредь незачем меня дожидаться. Ешь сам, если проголодаешься.
Чжу Цзылин изумленно округлил глаза:
— Это еще почему?! Мы же уславливались трапезничать вместе! Неужто Ваше Высочество вознамерился нарушить данное слово?
Жун Чжао потерял дар речи.
Он ли что-то давал? Насколько помнилось князю, юноша сам сие придумал и сам же за всех решил.
— Впредь, когда Ваше Высочество изволит отправляться на утренний прием, меня непременно нужно будить! — воодушевленно продолжал Чжу Цзылин. — Знай я заранее, что ты сегодня идешь ко двору, ни за что бы не проспал завтрак!
Глядя на разгоревшуюся в глазах юноши «боевую готовность», Жун Чжао выдержал паузу и с едва уловимым изгибом брови поинтересовался:
— Допустим, ради утреннего приема Ванфэй готов вставать с петухами. А если Нам случится покинуть столицу по делам, как поступишь тогда?
Чжу Цзылин опешил. Отбыть из столицы?
В его голове мгновенно всплыли картины императорских поездок: летом — на восток, в прохладные усадьбы, а то и в пышный Цзяннань на юге...
Это же... небывалая возможность испробовать кулинарные шедевры восточных и южных земель!
— Так я поеду с тобой! — Глаза юноши вспыхнули азартом, и он выпалил без малейших колебаний: — Ваше Высочество просто обязан взять меня с собой!
Жун Чжао вновь промолчал.
Случись ему покинуть столицу, то лишь по одной причине — если на северо-западе опять вспыхнет бунт или прорвут границу враги, и придется мчаться на войну.
Северо-Запад — суровый, промерзлый край. Неужели Чжу Цзылину настолько дорог их союз, что он готов терзать себя лишениями, лишь бы не разлучаться?
Князь опустил взор, погрузившись в раздумья.
Чжу Цзылин же истолковал сие молчание как знак согласия и тут же переключил все внимание на слуг, вносивших подносы с обедом.
Прождав полдня, юноша уплетал угощение с неописуемым аппетитом. Жун Чжао, со вчерашнего дня не находивший себе места от досады и совсем потерявший вкус к еде, глядя на заразительное усердие соседа, сам не заметил, как отправил в рот на пару кусков больше обычного.
Ван Сянхэ при виде этого едва не плакал от радости. По окончании обеда он даже посмел подать голос перед господином:
— Ваше Высочество, а ведь и впрямь — подле Ванфэя у вас аппетит прибавился! Ванфэй проявляет такую трогательную заботу, спозаранку дожидается вас к трапезе... Уважьте же его преданное сердце! Если доведется покинуть столицу, пристройте и Ванфэя с собой — авось под его присмотром и ваш желудок в норму придет.
В конце концов, Чжу Цзылин — мужчина, и переправлять его в приграничные земли куда проще, нежели изнеженную госпожу.
— Посмотрим... — сухо отрезал Жун Чжао.
Приграничье — край вечной стужи да пронизывающих ветров, там не то что деликатесов — пресной воды вдоволь не сыщешь. Где уж барчуку с шелковой кожей вынести подобные лишения?
Да и с чего бы это ему лучше елось от присутствия этого прожоры?
Хм.
Лицо князя оставалось неприступным. После полудня, разбирая бумаги, он заметил на подносе очередную стряпню, доставленную с кухни — бисквитный рулет, придуманный Чжу Цзылином. Жун Чжао даже пальцем к нему не притронулся.
За последние дни эти рулеты успели обзавестись десятком разнообразных начинок, и на сей раз выпечка изобиловала изюмом и дробленой грецкой ореховой крошкой.
Коли хозяин не изволил угощаться, Фан Цзянь не стал стесняться и протянул руку.
На сей раз лакомство доставили прямо из поваренной, а не из рук самого Ванфэя, так что советник наконец-то мог вкусить угощения, не опасаясь неожиданного гнева князя.
Снедь потчевала таким разнообразием, что Фан Цзянь за эти дни не только не пресытился, но, напротив, вошел во вкус. Откусив кусок бисквита с изюмом, он зажмурился с блаженным видом, а проглотив, издал удовлетворенный вздох.
Впрочем, тут же опомнился и смутился.
Как-никак, подавали князю, а то, что Жун Чжао сласти не жаловал, еще не повод уминать их с таким бесстыдным аппетитом прямо на глазах у господина.
Почувствовав на себе тяжелый взор князя, Фан Цзянь смущенно кашлянул и постарался сгладить неловкость:
— Если по совести, стряпня весьма недурна. Ванфэй, дабы выслужиться перед Вашим Высочеством, приложил немало усердия. Да только невдомек ему, что вы органически не переносите подобную приторность! Сколько бы он ни старался, ему ни за что не усыпить вашу бдительность этими сластями!
Фан Цзянь был искренне убежден, что демонстрирует незыблемую верность, доказывая, будто его не подкупить какими-то рулетами, а заодно льстит проницательности господина.
Впрочем, во рту все еще стоял нежный сладостный аромат, и совесть слегка скребла. Потому советник не удержался и добавил:
— Хотя и упрекнуть Ванфэя в бездарности нельзя: придумать подобные диковины — дело непростое, экие рецепты на дороге не валяются. Правда, кроме стряпни, Ванфэй вряд ли на что-то еще способен.
Жун Чжао бросил на него прохладный взгляд и, проигнорировав болтовню, ровным тоном поинтересовался:
— Как продвигаются дела с приемом лавок и имений Ванфэя?
— Сегодня утречком направил людей, пока не возвращались, — отозвался Фан Цзянь. — С чего бы Вашему Высочеству беспокоиться о подобной чепухе? Разве в таком деле могут возникнуть помехи? Наши люди явились с купчими и бумагами о владении. Неужто мелкие управляющие из поместья министра осмелятся перечить княжескому двору?
И то правда: не то что приказчики да лавочники — сам Чжу Цзычжэнь, второй молодой господин дома министра ритуалов, при одном упоминании слуг Ли-вана начинал дрожать как осиновый лист.
Со дня памятного визита молодоженов в отцовский дом жизнь Чжу Цзычжэня превратилась в сплошную невзгоду.
Ладно еще золотоликая статуя грозного божества, которую пришлось водрузить прямо у него в покоях — в конце концов, ночевать можно и в другой опочивальне, Ли-ван не придет проверять.
Но указ князя, повелевавший ему вместе с госпожой Ху ежемесячно переписывать «Книгу ритуалов», объехать никак не удавалось. Вдруг Ли-вану взбредет в голову проверить свитки и окажется, что работа не выполнена или почерк не совпадает? Свирепый владыка и глазом не моргнет — упрячет в застенки или искалечит, как тех несчастных слуг, коих он на днях иссек фарфоровыми осколками.
Тоскуя и стеная, Чжу Цзычжэнь вознамерился развеяться в компании прикормленных кутил да прихлебателей. Однако, когда он ринулся к матери за серебром, госпожа Ху прискорбно заявила, что хозяйственные средства на исходе, и выделила лишь жалкие гроши, велев тратить со всей бережливостью.
Пары кутежей хватило, чтобы кошелек опустел. Но стоило ему заикнуться о новой сумме, как обычно души не чаявшая в нем мать осыпала его упреками и вознамерилась запереть в покоях за книгами. Чжу Цзычжэнь и вовсе пал духом.
Где уж ему, избалованному барчуку, сидеть над фолиантами! Но без звонкой монеты в кармане как поддерживать связи и блистать перед столичными сотрапезниками?
Привыкнув сорить деньгами, Чжу Цзычжэнь ни за что не желал ударить в грязь лицом перед приятелями. Раз от матери гроша не допросишься, он решил наведаться в одну из лавок, принадлежавших семье Чжу, и запустить руку в купеческую кассу.
Выбор пал на крупную тканевую лавку. Торговля там шла бойко, и в сундуках водилась хорошая наличность. Прикрывшись именем госпожи Ху, юноша потребовал приходные книги, а при виде итоговых сумм у него разгорелись глаза, и он без зазрения совести потребовал у приказчика выдать ему три тысячи лянов серебром.
— Три тысячи лянов?! Д-да как же так... — управляющий побелел от ужаса. — Сии средства неприкосновенны до полного расчета с хозяевами! К тому же наличная касса едва натягивает десять тысяч лянов, и вся эта сумма предназначена для закупки новых тканей на следующий сезон. Товар подгонят со дня на день — недостача в три тысячи просто сорвет всю торговлю!
Чжу Цзычжэнь досадно насупился:
— Ладно, давай две тысячи! Две тысячи — сие тоже немилосердно много! Деньги понадобятся мне безотлагательно, давай живо, а остальное потом сам утрясешь с матерью!
— Но... — приказчик сжался, не ведая, как поступить.
Чжу Цзычжэнь славился спесивым нравом, а госпожа Ху, промышлявшая жестокими притеснениями слуг, сыночка боготворила и прощала ему любые бессмысленные траты. Не смея перечить барчуку, управляющий с тяжелым сердцем отсчитал ассигнации на две тысячи лянов.
Удовлетворенный Чжу Цзычжэнь спрятал ценные бумаги за пазуху и направился к выходу, но у самого порога чуть не лоб в лоб столкнулся с незваными гостями.
В лавку устремилась группа высокорослых плечистых молодцов во главе с суровым юношей, чью бровь пересекал неглубокий шрам. Гости держались более чем развязно. Едва переступив порог, верховод громко гаркнул:
— Кто здесь за главного? Живо выходи! Мы из двора Ли-вана. Отныне эта лавка переходит под покровительство нашего князя. Живо несите приходные книги, будем сверять счета!
Чжу Цзычжэнь онемел. Управляющий тоже обомлел и, заикаясь от страха, пробормотал:
— Г-господа, смените гнев на милость, но это тканьерное заведение издревле принадлежит Его Превосходительству министру ритуалов... Сие есть неотъемлемое имение дома Чжу!
Юноша со шрамом нахмурился, и лицо его обдало стужей:
— Дом Чжу еще во время бракосочетания отписал сию лавку в качестве приданого нашему Ванфэю. Неужто вы до сих пор ни сном ни духом?
Чжу Цзычжэнь и приказчик снова переглянулись в полном ошеломлении. В следующий миг южанин извлек официальную купчую и скрепленный печатью договор владения. Сердца обоих ушли в пятки: незваный гость говорил чистую правду.
Но отдать лавку в приданое Чжу Цзылину — это одно, а появление грозных слуг Ли-вана, явившихся забрать имущество себе — совершенно иное!
Управляющий быстренько раскинул умом и постиг замысел госпожи Ху. Передать заведение на бумаге, не уведомив приказчиков, означало лишь одно: отдать пустышку, а затем годами тянуть волокиту.
Да только требовать долги явился не забитый юноша, а целая свора свирепых головорезов из княжеской обители...
Приказчик с трудом сглотнул подступивший к горлу ком и, набравшись храбрости, осторожно уточнил:
— Каб сие было приданым Ванфэя, отчего же сам Ванфэй не пожаловал принять имение?
— Что?! — молодой человек мгновенно насупился и рявкнул с откровенной угрозой: — Неужто Ванфэй лично обязан катиться к какому-то мелкому приказчику?! Вот купчая, вот печать! Князь отрядил нас принять владения своего супруга. Или посмеешь перечить?!
Не успели затихнуть его слова, как дюжие молодцы, пропитанные духом войны и смертоносной аурой Ли-вана, сделали пару шагов вперед, смыкая кольцо. Нажим был недвусмысленным.
У управляющего подкосились ноги.
Чжу Цзычжэнь и вовсе оторопел — хоть гроза сошла не на него, он и пикнуть не смел.
Имя Жун Чжао наводило ужас на всю столицу. Пред лицом этих вышколенных головорезов, замаскированных под дворовых слуг, малейшее непокорство сулило расправу. Затрясшись всем телом, приказчик без лишних расспросов покорно сдал приходные книги, печати и ключи, не смея молвить больше ни слова.
Пока молодой человек со шрамом бегло просматривал записи, в лавке стояла мертвая тишина.
— Отчего в книге числится на две тысячи лянов больше, чем лежит в сундуке? — нахмурился юноша, и тон его стал ледяным. — Неужто кто-то успел запустить руку в кассу?!
Чжу Цзычжэнь похолодел.
Управляющий помялся, зыркнул на второго молодого господина и, рассудив, что своя рубашка ближе к телу, выложил всё как есть:
— Второму молодому господину аккурат перед вашим приходом потребовалось две тысячи лянов...
— Второй молодой господин? — с суровой усмешкой переспросил старший, переведя тяжелый взгляд на Чжу Цзычжэня.
— С каких это пор в доме министра так ведут дела? Какой-то барчук заходит и без спроса забирает из кассы две тысячи лянов? — Он кивнул, и стражники тотчас взяли Чжу Цзычжэня в плотное кольцо.
— По закону и совести сия лавка принадлежит Ванфэй с самого дня оглашения приданого. А второй молодой господин явился красть чужие деньги. Некрасиво получается, а?
Чжу Цзычжэнь побледнел как полотно, по спине градом покатился холодный пот. Как ни жаль было отдавать ценные бумаги, как ни закипала в нем обида на двор Ли-вана, возразить он не посмел.
Две тысячи лянов, кои он не успел толком согреть в кармане, пришлось выложить обратно.
Люди Ли-вана действовали жестко и безжалостно: мгновенно отстранили прежнего приказчика, велев ему убираться прочь. Из оставшихся подмастерьев и слуг после короткого допроса почти всех выставили за порог.
В тот день подобные сцены разыгрались сразу в нескольких лавках и имениях. Множество зевак с любопытством наблюдали за происходящим. Утром следующего дня по столице со скоростью степного пожара разнеслась весть: Ли-ван без зазрения совести прибрал к рукам всё приданое своего юного супруга, нагло силой отжав заведения дома Чжу.
Простой люд лишь чесал языки над свежей сплетней, но в высоких кабинетах и дворцах сии вести вызвали совсем иные мысли.
— Четвертый брат умудрился оббрать собственную женушку? Какое небрежение приличиями, — с покачиванием головы изрек Цзинь-ван, обращаясь к советнику.
— Похоже, Ли-ван действительно питает глубокое отвращение к своему мужчине-ванфэй, — откликнулся тот. — Впрочем, хоть он и заграбастал его имущество и, судя по всему, тиранит безбожно, жизнь юноше всё же сохранил.
Цзинь-ван ухмыльнулся:
— Раз он, переступив через себя, все-таки держится за этот брак, стало быть, у Четвертого и впрямь нет ни малейших помыслов о престоле или бунте. И это к лучшему!
— Ваше Высочество изволит судить крайне проницательно. Разве что самому Ванфэй несказанно не повезло...
Цзинь-ван лишь потешался, однако Юй-ван взглянул на дело куда глубже.
— Раз Четвертый брат так помыкает этим мальчишкой, тот наверняка затаил в душе смертельную обиду. Считаю, сие обстоятельство можно обратить нам во благо, — докладывал Юй-ван Императрице Цзян. — К тому же тесть министра Чжу, граф Сяовэнь, принадлежит к нашей фракции. Ли-ван — лишь дырявое судно, обреченное пойти ко дну. Почем бы нам через графа не подтолкнуть Чжу Жуйхуна, дабы прибрать его к рукам, а заодно заставить Чжу Цзылина служить нашим интересам?
Императрица Цзян, в отличие от пылкого сына, сохраняла величавое спокойствие. Отпив из пиалы ароматного чая, она ровно произнесла:
— Замысел неплох. Жун Чжао подозрителен и лют, подобраться к нему со своими людьми нам никак не удавалось. Упускать такой случай нельзя. Но не ограничивайся одним лишь Чжу Жуйхуном. Раз тот без колебаний отдал Чжу Цзылина в чужой дом, между отцом и сыном вряд ли есть согласие. Сперва задействуй министра, дабы выйти на парня, а затем пообещай самому Чжу Цзылину: если он послужит твоим целям, то после твоего восшествия на престол получит вольную, сможет сдавать государственные экзамены и делать карьеру при дворе.
Глаза Юй-вана блеснули:
— Матушка-императрица прозорлива! Я всё понял.
***
Чжу Цзылин и понятия не имел, что в глазах столичного люда превратился в несчастное создание, дрожащее от страха под пятой жестокого мужа.
Он вальяжно развалился на резной кушетке красного дерева, покрытой мягчайшим золотистым бархатом, с увлечением уплетал бисквитный рулет с финиками, запивая его сладким молочным чаем с красной фасолью, и слушал, как Чжоу Шэн читает ему новый любовный роман.
Вот она — настоящая жизнь.
Юноша блаженно вздохнул.
Завершив очередную главу, Чжоу Шэн опустил свиток и посмотрел на господина с весьма смешанными чувствами:
— Мо... Ванфэй, неужто вы и впрямь вознамерились забросить науки и провести так остаток дней?
Чжу Цзылин лениво потянулся:
— К чему мне теперь книги? На экзамены кэцзюй я всё равно не пойду.
Даже стань он чжуанъюанем, дворцовых деликатесов на каждый день ему никто не выделит.
Чжоу Шэн пал духом.
Прежде Чжу Цзылин рвался к знаниям с неистовым усердием, мечтая получить чин и вырваться из-под ярма семьи Чжу. Дабы не навлекать гнев госпожи Ху, он учился тайком, просиживая за книгами до глубокой ночи. А ныне просто отбросил каноны и историю в сторону и целыми днями предается праздности под чтение развлекательных книжонок.
— В таком случае... — не унимался слуга, — Ванфэй следовало бы приложить усилия к управлению княжеским хозяйством, дабы забрать власть над двором в свои руки.
Грешно ведь целыми днями валяться и уминать лакомства! Надобно и делом заняться.
Чжу Цзылин приподнялся на подушках и с недоумением воззрился на Чжоу Шэня:
— А чем плохо нынешнее положение? Зачем мне взваливать на себя эту обузу? Дополнительного жалования мне за это никто не положит.
Приняв любимую позу «соленой рыбы», юноша слегка склонил голову:
— Зубрежка да хозяйственные хлопоты — экая суета! Я ничего не делаю, а ем и пользуюсь самым лучшим. Разве сие не благодать?
Чжоу Шэн лишился дара речи.
Да, господин вырвался из цепких лап госпожи Ху, но... как же так? Из прилежного и целеустремленного юноши он вмиг превратился в эдакого лежебоку!
Сперва слуга списывал это на последствия тяжелой болезни после падения в воду и потрясение от неожиданного брака. Но ведь прошло уже достаточно времени, юноша освоился в обители Ли-вана — отчего же его лень лишь усугубляется день от дня?
Чжоу Шэн вовсе не желал господину тяжелой доли, но подобная перемена с трудом укладывалась в его голове. К тому же он опасался, что беспросветное безделье Ванфэй вызовет недовольство Жун Чжао. Да и постоянная еда без движения для здоровья пагубна.
Слуга попытался зайти с другой стороны, приводя новые доводы.
— А ведь в твоих словах есть зерно правды... — Чжу Цзылин задумчиво окинул взглядом накрытый десертами стол и подытожил: — Пойду-ка я на кухню, состряпаю новое блюдо.
С тех пор как он обучил княжеских поваров делать бисквиты, те проявили недюжинную смекалку. Стоило ему упомянуть о маття, как кулинары тут же наладили выпуск рулетов с финиками, бобами мунг, курагой и орехами, а заодно освоили пудинги из молочного желе. Разнообразие впечатляло, но, по правде говоря, одни лишь сладости Чжу Цзылину слегка приелись.
К тому же, разделив несколько трапез с Жун Чжао, он заметил, что местная кухня чересчур пресна. Ему непреодолимо захотелось чего-нибудь ядреного, с ярким, насыщенным вкусом.
А что может быть ядрёнее остроты?!
При мысли об остром перед взором Чжу Цзылина мгновенно возник хого.
В суровые времена апокалипсиса за основу для хого шла нешуточная борьба — то была приправа высшего разряда. Имея под рукой такой брикет, даже полнейший профан в кулинарии мог сварить или пожарить любые съестные припасы, и получался шедевр.
Этот обжигающий, пряный, ароматный вкус, взрывающийся во рту и согревающий нутро, в дни постоянного голода дарил ни с чем не сравнимое чувство: «Я ем настоящую, восхитительную еду!»
Даже Чжу Цзылин, прежде не жаловавший острое, попробовав хого в том мире, был навеки покорен.
Увы, в империи Великая Ци еще не ведали о перцах чили из будущего. Местная «острота» строилась на имбире, диком кизиле-чжуюй, сычуаньском и черном перце. Для настоящего огненного хого этого явно не хватало.
Потому Чжу Цзылин решил приготовить иное блюдо — не столько жгучее, сколько пряно-ароматное и слегка терпкое: рыбу, жаренную на железной плите.
Едва он появился на кухне, Дэн Жун привычным жестом вознамерился проводить его к десертному столу, но юноша остановил его:
— Сладостей сегодня не будет. Состряпаем жареную рыбу.
Дэн Жун обомлел. Жареную рыбу?
Да разве её не каждый кухарь жарить умеет?
Памятуя о прошлом опыте, Дэн Жун на сей раз не спешил сомневаться в способностях юного господина. Он с готовностью исполнял каждое поручение Чжу Цзылина, томясь смесью недоумения и нетерпеливого любопытства: что же эдакое вознамерился сотворить Ванфэй?
Сперва Чжу Цзылин велел прокалить в масле зеленый лук, имбирь, сычуаньский и черный перец, бадьян, корицу и прочие пряности. За неимением настоящего острого перца жгучую основу составили желтая горчица и чжуюй — так получилось пряное ароматизированное масло, необходимое для запекания.
Затем повара выбрали упитанного, бьющего хвостом карпа средних размеров. Рыбину выпотрошили, тщательно счистили черную плеву, пластовали вдоль хребта, не разрезая до конца, и сделали на спинке глубокие надрезы крест-накрест. Тщательно натерев тушку смесью измельченного лука, чеснока, имбиря, двух видов перца и щедро сдобрив желтым вином, ее оставили пропитываться маринадом.
Как только мясо протравилось, Чжу Цзылин приказал развести огонь и водрузить карпа на решетку.
Запечь рыбу на углях для кухарей княжеского дома было делом привычным. Однако едва повар, повинуясь указаниям Ванфэя, густо смазал тушку заготовленным пряным маслом, по кухне поплыл дивный, невиданный прежде аромат.
Без острого перца масло не получилось ярко-алым, и корочка не обрела манящего огненного оттенка. Но запах! Едва заметный душок подпеченной кожицы, сочная свежесть самой рыбы и сбивающая с ног жгучая пряность сплелись воедино, ударив кухарям прямо в нос.
Едва чешуя взялась золотистым глянцем, карпа сняли с углей и щедро присыпали молотой зирой.
На этом этапе у всех присутствующих уже подступали слюнки. В Великой Ци еще не ведали про настоящий острый перец, да и в столице жгучую пищу недолюбливали: рыбу обычно подавали нежной, с легкой сладчинкой, а жарка на углях считалась стряпней простолюдинов. Кто бы мог подумать, что по рецепту Чжу Цзылина простое блюдо приобретет такой манящий вид и дух! Вся разгадка, похоже, кролась именно в том пряном масле.
Повара уже решили, что готовка окончена, однако Чжу Цзылин велел устлать глубокий железный поднос стеблями сельдерея и сочными проростками сои. Сверху уложили румяного карпа, засыпали его щедрой горстью сычуаньского перца и горчицы, после чего закипятили свежую порцию масла со специями и с громким шкворчанием обдали рыбу кипящей струей.
Вспыхнул сноп брызг, раздалось аппетитное шипение, и вместе с клубами пара вырвался густой, пряно-острый, сшибающий с ног аромат. Блюдо вышло поистине совершенным на вид и запах — от одного взгляда кишки начинали петь марш. Железный поднос водрузили на маленькую жаровню с углями, чтобы поддерживать жар. Теперь дело было за малым — снимать пробу.
Чжу Цзылин нетерпеливо вздел палочки и с легкостью отделил ломтик белоснежной мякоти. Слегка подпеченная, румяная кожица, сочное, тающее во рту мясо, блестящее в пряном соусе... Один вид заставлял забушевать зверский аппетит. Отправив кусочек в рот, Чжу Цзылин с радостным изумлением понял: результат превзошел ожидания!
Без острого перца жгучести немного не хватало, однако выраженный вяжуще-пряный, пьянящий терпкий вкус сычуаньского перца с лихвой компенсировал этот изъян. А для тех, кто к огненной пище вовсе не привык, такая острота и вовсе казалась идеальной.
Карп попался свежайший. Маринад напрочь отбил речную тину, а прожарка оказалась безупречной — хрустящая корочка и сочнейшее нутро. Ароматное масло стало настоящим венцом: благодаря ему пресноватая рыбынька взорвалась буйством острых, терпких оттенков.
Язык приятно покалывало и немело, но вкусовые рецепторы требовали добавки, заставляя заглатывать кусок за куском. А стебли сельдерея и соевые проростки на дне подноса тем временем медленно доходили на углях, пропитываясь соком и пряным маслом, обретая собственную невероятную сочность.
Губы у Чжу Цзылина совсем онемели. Он чередовал рыбу с хрустящими овощами, время от времени запивая острый пожар глотком прохладного молочного чая. А под конец, когда рыбы почти не осталось, бросил в наваристый соус горсть лапши — блаженство да и только!
В одно горло умяв почти целого карпа, юноша оставил лишь скромную толику на пробу слугам. Но даже этой капли хватило, чтобы повара пришли в неописуемый восторг. Тут же принялись жарить следующую партию — да уже не одну рыбину, а сразу дюжину! Запас пряного масла и карпов утроили, и вскоре всю кухню заволокло густым, дразнящим, пряно-жгучим духом.
Утолив собственную охоту, Чжу Цзылин вознамерился выслужиться перед своей главнейшей «продовольственной карточкой». Час для обеда еще не настал, и наносить визит с подносом жареной рыбы казалось странным, но подай он ее за общим столом — порыв угодничества затерялся бы среди прочих яств. А потому, решительно взяв поднос с рыбой в руки и велев Чжоу Шэню тащить жаровню, юный Ванфэй направился прямиком в кабинет Жун Чжао.
Выслушав доклад слуги, Жун Чжао нахмурился с редким недоумением:
— Что ты сказал?
Слуга сгорал от неловкости, но, преодолев страх, пролепетал:
— Ванфэй изволил состряпать новое кушанье. Он прибыл с подносом жареной рыбы и жаровней, желая испросить оценки Вашего Высочества.
—... Он вознамерился жарить рыбу в моем кабинете?! — Лицо Жун Чжао омрачилось тучей.
Слуга сжался, почувствовав исходившую от князя угрозу, и еле слышно добавил:
— В-ванфэй принес уже готовую рыбу... А жаровня... Она лишь для поддержания тепла, чада от нее не будет...
Князь продолжал хмуриться, и слуга, сознавая всю нелепость происходящего, окончательно затих. Кабинет господина — святая святых, устроить здесь трапезную, да еще и с жаровней — неслыханная дерзость! Юный Ванфэй — поистине человек без страха и упрека.
Опасаясь, что Ли-ван сорвется в гнев, слуга замер ни жив ни мертв. Однако Жун Чжао, помедлив с темной миной, лишь круто развернулся и распахнутыми полами халата взрезал воздух, направляясь к выходу.
Завидев Жун Чжао, Чжу Цзылин ничуть не смутился его сурового вида и расплылся в сияющей улыбке:
— Ваше Высочество, я принес вам угощение!
При аппетите Ли-вана всю рыбу тот один ни за что не умял бы, так что Чжу Цзылин рассчитывал устроиться рядом и прикончить остатки.
Глядя на искреннее, радостное оживление юноши, Жун Чжао почувствовал, как закипавшая ярость неожиданно угасла. Он мазнул взглядом по тяжелому подносу в руках юноши.
— И это — новое блюдо Ванфэя?
— Именно! Рыба, жаренная на железной плите, вкус — пальчики оближешь!
— Ваше Высочество, отведайте скорей, а я вам компанию составлю! — Чжу Цзылин, вдыхавший пряный парок всю дорогу, снова сгорал от вожделения.
Жун Чжао выдержал паузу и ледяным тоном произнес:
— Ванфэй действительно вознамерился трапезничать в моем кабинете?
Чжу Цзылин опешил. Выражение лица Ли-вана чем-то напоминало тот случай с взбиванием белков: пусть не так сильно, но князь явно был недоволен. Похоже, поблажки не будет.
И верно, Жун Чжао пару мгновений буравил его темным взором, после чего ровно бросил:
— Перенесите в соседний павильон.
— О... А? — вырвалось у Чжу Цзылина.
Стоявший подле слуга и вовсе едва не выронил челюсть.
На лицах присутствующих отразилась крайняя степень изумления. Слуга, пребывая в полном смятении, поторопился приготовить смежную комнату и проводил туда юного господина с жаровней.
Опомнившись, Чжу Цзылин уставился на статную спину шествовавшего впереди князя и задумчиво порассуждал: «Стало быть, даже в таких мелочах он идет мне навстречу. В прошлый раз он разгневался всерьез, но даже тогда велел слугам помочь с яйцами. Выходит, если округлить, он сносит абсолютно все мои капризы?»
Юноша погрузился в мысли.
«Если порассуждать, характер у него вовсе не дурной! А люди кличут его жестоким деспотом да кровожадным извергом... До чего же несправедлива молва!»
Чжу Цзылин взглянул на спину Жун Чжао с искренней сочувственной миной. И в это самое мгновение его пронзило чувство смертельной опасности!
Подчиняясь импульсу ментальной силы, юноша резко обернулся. Из придорожных кустов молнией метнулась темная тень. В ее руке блеснуло холодное лезвие, устремленное прямо в грудь Ли-вана.
На беду, Чжу Цзылин оказался ровно на пути нападавшего, рискуя первым принять на себя смертельный удар.
Зрачки Чжу Цзылина сузились. Он едва дернулся, чтобы применить силу, как Жун Чжао, также учуявший угрозу, мгновенно развернулся. Взор князя обледенел.
Его движение было молниеносным: рука метнулась к Чжу Цзылину, словно намереваясь выбить поднос с рыбой прямо в лицо нападавшему. Однако в последнюю долю секунды Ли-ван передумал и просто голыми пальцами перехватил мчавшееся к ним лезвие.
Жун Чжао сжал кинжал лишь большим и указательным пальцами — легким, почти невесомым жестом. Но несшийся на полной скорости убийца застыл как вкопанный, не в силах продвинуть клинок ни на волос.
Осознав неладное, ассасин вознамерился бросить оружие и нанести удар кулаком. Однако пальцы Ли-вана чуть заметно дрогнули — и стальное лезвие со звоном разлетелось на сотни мелких осколков! Невидимая волна подхватила стальную крошку и обрушила ее на убийцу. Прежде чем тот успел осознать происходящее, его тело превратилось в решето.
Жун Чжао брезгливо нахмурился. Вокруг взвился плотный порыв ветра, сжавший хлынувшую кровь обратно: ни единая капля не посмела осквернить одеяния князя, юного Ванфэй или дымящуюся рыбу на подносе.
Секундой ранее Чжу Цзылин тревожился за себя, за свою продовольственную карточку и за драгоценное кушанье. Но теперь все мысли улетучились, а жуть кровавой расправы прошла мимо его внимания.
Когда Жун Чжао заслонил его собой, с легкостью переломив сталь и мгновенно уничтожив врага, в памяти Чжу Цзылина вспыхнуло отчетливое, забытое воспоминание.
Мысли юноши замерли, а глаза широко раскрылись.
Он наконец понял, почему лицо Жун Чжао казалось ему до боли знакомым!
http://bllate.org/book/15829/1434902
Сказали спасибо 64 читателя
Olliargent (читатель/заложение основ)
1 июня 2026 в 14:45
0