Готовый перевод The Top Scholar's Competitive Little Husband / Сладкая ставка на гения: Глава 26

Глава 26. Красный ферментированный тофу

Цю Хуанянь удивлённо приподнял бровь. Цзюцзю росла девочкой робкой и замкнутой, и просила о чём-то напрямую впервые.

— Слушаю тебя, Цзюцзю. Рассказывай, — мягко улыбнулся он.

— Цуньлань сказывала, в соседнем городке через пару дней затевают Пир в персиковом саду, — тихо проговорила малышка. — Тётушка её с собой берёт... Мне бы тоже хотелось посмотреть.

Опасаясь, что братец затревожится, она спешно добавила:

— На мулах туда доехать — три часа пути, не больше. Мы в тот же день засветло вернёмся.

Хуанянь всё понял. Девочке просто хотелось вырваться из дома и увидеть что-то новое. Запирать ребёнка в четырёх стенах — глупость несусветная; он никогда не верил в бредни про то, что девице прельстиво сидеть за семью замками. И мальчишкам, и девчонкам нужно бывать среди людей, на миру набираться ума-разума.

— Завтра переговорю с её матушкой, — пообещал он. — Коли она согласится присмотреть за тобой, отпущу.

Наутро Хуанянь отправился к невестке Главы клана — жене его второго сына.

Звали её Е Таохун, родом она была из тех самых мест. Женщина славилась тонким раскосым взглядом, и маленькая Цуньлань уродилась вылитой матерью.

Выслушав расспросы, Таохун сразу поняла, откуда ветер дует, и с улыбкой пояснила:

— В наших краях прежде жил цзюйжэнь по фамилии Сун. Года три-четыре как подал в отставку, вернулся на родину да насадил дивную персиковую рощу. Супруга его — из зажиточного рода с юга, из Цзяннани, страсть как любит утончённые забавы и людскую суету. Вот и завела порядок: как персики зацветают, созывает местных господ, женщин да гээр на праздник.

— Госпожа Сун высоноса из себя не строит, всё у неё просто, по-семейному. Едят лакомства, лясы точат, забавляются туху да играют в мадяо — забаву, что с юга завезли. Кто правил не знает, тому объяснят, а уж победителям дарят славные подарки.

— Хоть я давно замужем и уехала из родных мест, невестка меня не забывает, каждый год зазывает. Коли хочешь Цзюцзю порадовать — захвачу с собой, скажу, мол, племянница из дома мужа. Будет Цуньлань подружка.

Поразмыслив, Хуанянь решил, что такая поездка пойдёт девчушке лишь на пользу, и уговорился с Таохун, что через пять дней они заберут Цзюцзю с собой.

Узнав добрую весть, Цзюцзю от радости вспыхнула до самых ушей. Она волчком кружилась по комнате, судорожно соображая, какие узоры вышить на наряде к празднику.

С помощью невестки Люхуа с шитьём обнов для всей семьи как раз покончили.

Ткани хватало с избытком, поэтому Цзюцзю сшила брату длинный халат. Фасон Люхуа подсмотрела в уезде, когда подгоняла наряд для одного юного гээр из богатого дома: приталенный, с отложным воротником и зауженными рукавами. Перемерив обнову, Хуанянь выглядел изящным и одновременно собранным.

Но из-за тяжелой работы в поле наряды пока берегли, убрав в сундук — Хуанянь рассчитывал обновить их во время поездки в префектуру.

А вот Цзюцзю для Пира в персиковом саду новое платье пришлось как нельзя кстати. До выезда оставалось несколько дней, и она вознамерилась пустить в ход новое умение, украсив ворот шитьём.

Сговорившись с Цуньлань, девочки решили вышить на воротниках по ветке цветущего персика. Цзюцзю взялась за иголку с нитью, а подруга обещала нарвать в день праздника самых ярких диких цветов и сплести венки.

Разобравшись с нарядами, девчонки пристали к Хуаняню с расспросами про игру в мадяо. В прошлой жизни Хуанянь как-то снимал ролик о старинных забавах, так что правила помнил назубок. Недолго думая, он выпилил из обрезков досок сорок продолговатых костяшек-плашек и нанёс тушью масти: кресты, тьмы, связки да монеты, смастерив простую колоду.

Мадяо являлась прародительницей маджонга. За стол усаживались четверо; игра требовала памяти, прямого расчёта и умения вовремя скинуть лишнее, доставляя немало удовольствия.

Объяснив тонкости, Хуанянь усадил за деревянные костяшки Цзюцзю, Цуньлань, Чуньшэна и Юнькана.

Мальчишки схватывали всё на лету, Цуньлань попервой путалась, зато Цзюцзю поразила всех. Тихая, неметкая с виду девочка у стола преображалась: просчитывала расклады мгновенно и забирала восемь конов из десяти!

Е Таохун, переняв игру от дочери, тут же заставила мужа Баои выточить такой же комплект и в свободный час с удовольствием раскидывала костяшки с соседками да невестками.

— До чего ж наш Хуа-гээр башковитый! — восхищалась она перед деревенскими. — Я про этот мадяо только у госпожи Сун слыхала да ума приложить не могла, а он и правила знает, и дощечки сам вытесал!

***

Пока детвора забавлялась, Хуанянь принялся за красный ферментированный тофу. Подарок Вэй Дэсина он отведал: вкус недурственный, но превзойти его юноша рассчитывал без особого труда.

Отправившись в городок продавать сладости, он заказал в лавке Мэнов полсотни цзиней свежего тофу, прикупил три пузатых глиняных кувшина, жёлтого вина да целую россыпь пряностей. Ляну серебра как не бывало — весь тележный кузов заставил припасами.

Мэн Юаньлин лишь диву давался:

— Братец Хуа, вы никак снова пир на весь мир затеваете?

Для простого обеда товара было явно чересчур.

— Не пир, — загадочно улыбнулся Хуанянь. — Задумал я новую снедь на продажу готовить.

У Юаньлиня аж глаза засияли:

— Стало быть, и тебе доход, и нашему тофу сбыт!

Он ни на миг не сомневался в успехе: в его глазах Хуанянь уже сравнялся с любимым прислужником Бога Богатства.

— Договорились! Отныне за тофу — только к вам! — ответил Хуанянь.

Юаньлин смущённо опустил взгляд, ямочки на щеках заиграли:

— Братец Хуа, как сготовишь — непременно дай попробовать!

— Не изволь сомневаться, полцзиня на пробу принесу.

***

Вернувшись на подворье, Хуанянь обдал кипятком несколько широких бамбуковых плетёнок и выставил их сушиться под палящие лучи полуденного солнца, чтобы убрать всякую грязь.

Первым делом требовалось заквасить тофу до нужного состояния. Дело это тонкое: попади внутрь хоть капля гнили или нечистот, и вместо съедобного ферментированного продукта получишь обыкновенную тухлятину.

Переставив стеллажи под навес в тень, Хуанянь нарезал пропаренные бруски тофу кубиками величиной с костяшку мадяо и разложил на плетёнках. В тёплом, продуваемом месте масса должна была забродить сама собой.

Спустя трое суток бруски покрылись густым, мягким белым пушком — тофу созрел. Появись на нём чёрный или зелёный плесневый налёт, всё пришлось бы выбросить, но у Хуаняня всё вышло чистенько.

Прокалив кувшины, юноша обжарил соль, сычуаньский перец, жгучий стручок и красный дрожжевой рис, растёр всё в порошок и приготовил сухую смесь. Длинными палочками он подцеплял каждый кубик, окунал в жёлтое вино, густо обваливал в специях и бережно укладывал в глиняное нутро.

Закипятив бадьян, корицу, лавровый лист да имбирь с луком, он отцедил отвар, остудил и влил в кувшины вместе с остатками вина, после чего плотно запечатал горловины.

Через неделю-другую красный ферментированный тофу наберёт полную силу.

Чтобы тайну рецепта никто не разгадал, Хуанянь ещё при закупке смешал пропорции специй и взял кучу лишнего — пусть любопытные ломают голову над списком покупок.

В закрытой посуде красный ферментированный тофу хранился месяцами. Две банки Хуанянь наполнил доверху для ресторации Хуан Данян, а остатки уложил в третью — для своего стола да на угощение близким.

Односельчанам он сказывал, будто рецепту его обучила покойная матушка Мэй Сюэээр. После истории с перезахоронением все в деревне знали, что матушка была родом из непростых, а потому лишних вопросов никто не задавал.

В день Пира в персиковом саду, едва успело рассвести, Е Таохун с дочкой уже стояла у порога.

Обе девчушки, наряженные в свежие платьица с вышитыми на воротничках ветками персика и диковинными цветами в тёмных волосах, выглядели прехорошенько.

Хуанянь насыпал сестрёнке кошель сорговых ирисок, дал медяков на мелкие расходы и, повторив напутствия, вывел за ворота. Тележка, запряжённая мулом, неторопливо покатила по дороге.

Солнце уже клонилось к закату, а Цзюцзю всё не возвращалась. Тревога росла; Хуанянь пару раз бегал к Главе клана, но там ответили лишь, что Баои поехал за ними, да что-то задерживается.

Видя смущение мужа, Ду Юньсэ рассудил:

— Запряжём повозку да поедем навстречу. Дорога туда одна, авось на полпути и пересечёмся.

Родственники тоже переполошились, а потому поддержали предложение.

Выведя мула с телегой, Хуанянь и Юньсэ двинулись прочь из деревни. Не прошло и четверти часа, как в сумерках показалась повозка Баои.

— Дядюшка Баои, а где же Цзюцзю? — закричал Хуанянь, заметив, что телега пуста.

Нагнав их, Баои не стал тянуть резину:

— Не тревожьтесь! Цзюцзю оставили в поместье господина Суна. Таохун с Цуньлань подле неё остались, а я поспешил назад, чтоб вас успокоить.

Сердце немного отлегло, но сомнения оставались.

— Дядюшка Баои, да что ж там стряслось на празднике? Почему именно Цзюцзю задержали?

Свернув к обочине, Баои принялся рассказывать:

— Сам толком не понял. Когда я подходил, там и хозяйка была, и барышня из её родни... Обстановка какая-то странная стояла, встревать да расспрашивать постеснялся. Вот увидите Цзюцзю — она всё сама и расскажет.

— Таохун сказывала, на празднике барышня из родни госпожи Сун оступилась да в речку свалилась, — принялся излагать Баои. — А Цзюцзю как раз рядом оказалась, бросилась в воду да и вытащила её.

— Девчушка вымокла до нитки. Госпожа Сун побоялась, как бы она не простудилась, вот и удержала в поместье на ночь. Ну а поскольку Цзюцзю ещё мала да дичится чужих, Таохун с Цуньлань тоже подле неё остались.

— Вы, братец Хуа да Юньсэ, зазря не тревожьтесь, — успокаивал Баои. — Госпожа Сун, видать, женщина приветливая, Цзюцзю ей от души приглянулась. В обиду девчушку точно не дадут.

— Нынче вечер уже, а завтра с ранья отправитесь к Сунам да заберёте малышку домой.

Выслушав сказанное, Цю Хуанянь всё же не смог полностью успокоиться. В этом деле явно кролось двойное дно. С чего бы барышне из зажиточного дома ни с того ни с сего валиться в воду? И какова во всём этом роль Цзюцзю? Загадок хватало, а значит, расслабляться не следовало.

Едва наутро забрезжил рассвет, Ду Юньсэ и Цю Хуанянь запрягли мула и погнали повозку в соседний городок к поместью цзюйжэня Суна. У Баои созрели неотложные дела, так что он попросил привезти заодно Е Таохун и Цуньлань.

Цзюйжэнь Сун страстно любил персиковые деревья родного края. В год, когда он сдал осенние экзамены, уездный судья попросил его начертать новое имя для городка — Таохуа, Городок персикового цвета. Местные жители невероятно гордились этим названием, так что старое имя мало кто уже и помнил.

Столичный экзамен хуэйши Сун так и не одолел, однако удачно попал в струю и благодаря званию цзюйжэня получил должность начальника уезда где-то на северо-западе. Несколько лет назад, почувствовав тяготы преклонных лет, он подал в отставку и вернулся с супругой в городок Таохуа коротать отпущенный век.

Усадьбу Суна выстроили в северной части городка на двух му земли. Это был пространный усадебный комплекс с тремя дворами и небольшим садом. Белёные стены, черепичные крыши цвета тёмной бирюзы, резные окна, открывающие вид на живописные уголки — во всём чувствовался изысканный стиль Цзяннани. Видать, при постройке угождали вкусам госпожи Сун, уроженки южных краёв.

В городке Таохуа достаточно было лишь повести головой, чтобы сразу заметить величаво возвышавшийся над прочими домами особняк. Спустя три часа неторопливой езды Цю Хуанянь наконец добрался до места и издали заприметил эту дивную усадьбу.

Залюбовавшись на мгновение, он невзначай подумал:

«Интересно, скольких трудов стоит возвести подобное поместье?»

В его голове сразу оформилась ещё одна четкая цель. Ладно уж, в древности нет кондиционеров, беспроводного интернета да экипажей с мотором, с этим можно смириться. Но уж жить-то нужно в просторном доме, с едой полна чаша — чтоб и отборный рис, и белая мука, и мясо с яйцами каждый день, да наряды добрые!

Едва они подъехали к воротам и объяснили цель визита, слуги вежливо пригласили гостей войти. Ду Юньсэ оставили во внешнем зале побеседовать с цзюйжэнем Суном, а Цю Хуаняня повели во внутренние покои к Цзюцзю.

Сыновья и дочери цзюйжэня Суна уже обзавелись собственными семьями и пустили корни на чужбине, не пожелав возвращаться с родителями. В доме стояла тишина, хозяев почти не было, да и слуг держали немного. Проходя по дворам, Хуанянь примечал, насколько безупречно устроено всё вокруг: ни суеты, ни лишней пышноты — во всём ощущалась твердая и разумная рука госпожи Сун.

Войдя во внутренний зал, Цю Хуанянь увидел саму хозяйку. Госпоже Сун перевалило за пятьдесят, но благодаря уходу её волосы оставались смоляными, а светлое лицо почти не тронули морщины. Тонкокостная, она казалась изящнее северных женщин. На ней был наряд из шелкового атласа цвета сосновой хвои, а лоб украшала налобная повязка мо'э с крупным яхонтом.

Цзюцзю сидела чуть ниже и кротко отвечала на её расспросы. На губах госпожи Сун играла тёплая улыбка, придававшая ей чрезвычайно приветливый вид.

Напротив Цзюцзю расположилась девица лет пятнадцати-шестнадцати. Тоже хрупкого сложения, она выглядела моложе своих лет; миловидное, кроткое личико померкло от горьких переживаний, и она безутешно клонила голову.

Судя по наряду и выправке, Хуанянь сразу догадался, что это и есть та самая барышня из родни госпожи Сун, Чи Цинхэ, и немало удивился. Вчера из рассказа Баои он решил, будто Цзюцзю вытащила из воды дитя своего возраста, а тут — вполне взрослая девица! Чтоб в такие лета оступиться да свалиться в речку... Нет, тут явно кролось нечто куда более непростое.

Цзюцзю, опасаясь посрамить братьев, изо всех сил старалась держать фасон и вести себя по всем правилам приличия: прежде чем ответить госпоже Сун, трижды взвешивала каждое слово. Но при виде Хуаняня её глазенки мгновенно засияли, и с неё тут же слетела вся чинная сдержанность.

Сердце Хуаняня растаяло. Тепло улыбнувшись сестрёнке, он отвесил поклон хозяйке дома.

— Цзюцзю проушины мне прожужжала о том, каков у неё умелый братец Хуа, — молвила госпожа Сун. — Нынче и мне довелось поглядеть. Чуньшуй, подай братцу Хуа стул.

Старшая служанка Чуньшуй усадила гостя. Хуанянь завел с хозяйкой неспешный разговор о простых житейских делах: как обрабатывать землю, как варить сладости да готовить повседневную снедь.

Послушав немного, госпожа Сун вздохнула:

— Хлопок — капризное растение. Тепло да воду любит, а сырости и вредителей боится, вырастить его — великий труд. Мой супруг, служа уездным судьей на северо-западе, закупал отборные семена да пытался приучить к ним местных крестьян, да только толку не вышло. Кабы тебе удалось выкорчевать эту проблему и выпестовать способ выращивать хлопчатник у нас в уезде Чжан, сие стало бы благодетелью для всего народа. Авось и от самой императорской казны награду снищешь.

Годы, проведенные в статусе супруги чиновника, давали о себе знать: кругозор у госпожи Сун был широк, и она натолкнула Хуаняня на мысль, о которой тот прежде и не задумывался. И пусть он собирался описать правила выращивания хлопка ради простого люда, официальное признание явно лишним бы не стало. В древние времена доброе и высокое имя дорогого стоило — с ним любые двери открывались без стука.

Госпожа Сун с улыбкой указала на блюдо с ирисками гаолянъи:

— Сии тянучки хоть и просты с виду, а обладают дивным, изысканным вкусом. Мне они душевнейше пришлись по нраву. К Пиру в персиковом саду я нарочно велела слугам закупить партию для праздничных подношений с фруктами, а оно вон как — твоих рук дело!

Появление ирисок в городке Таохуа оказалось заслугой Мэн Удуна. Тот с завидной регулярностью находил новые точки сбыта, и выручка росла как на дрожжах — теперь он ежедневно сбывал куда больше товара, чем сам Хуанянь на местном торжище.

В прошлый раз Удун разом затребовал восемьсот плашек, и срок новой закупки ещё не подошёл. Хуанянь и понятия не имел, что его сладости успели добраться до самого поместья Сунов и украсить праздничный стол!

— Покорно благодарю госпожу за поддержку нашего скромного дела, — с улыбкой ответил он.

Госпоже Сун по душе пришлась его вежливая, но лишенная подобострастия манера держаться. Она заметила:

— На празднике изрядно гостей допытывались, что за лакомство такое да где его добыть. Я велела слугам всё подробно изъяснить, так что готовься: теперь придётся твоему делу работать без отдыха!

Пусть сама госпожа Сун задумывала пир лишь как милое развлечение для родни да соседей, вес цзюйжэня Суна в обществе брал своё. Вся уездная знать изыскивала пути, дабы прислать своих жен да дочерей на празднество для засвидетельствования почтения.

После этого праздника слава об ирисках Цю Хуаняня неизбежно выплеснется за пределы городка Цинфу и раскатится по всему уезду Чжан. Коли правильно наладить сбыт, продажи взлетят до небес!

Поговорив о том о сём, госпожа Сун перевела речь на сестрёнку:

— Вчерась Цинхэ по оплошности оступилась да в воду свалилась. Благо Цзюцзю очутилась рядом да вызволила её из беды. Мне девчушка эта так полюбилась, что вознамерилась я одарить её нарядами да украшениями, а она — ни в какую! Сказывает, мол, старшие братья наказывали без заслуги даров не принимать. Даже сухое платье, что ей вчера выдали взамен вымокшего, с утра аккуратно сложила да положила на край. Уж не знаю, как с ней и сладить, вот и прошу тебя, как старшую невестку, урезонить малышку.

Цю Хуанянь едва заметно вскинул бровь. Он прекрасно уловил скрытый подтекст: что бы там ни произошло на самом деле, официальные речи Сунов сводились к одному — «случайность».

Докапываться до правды Хуанянь и не думал. Пропасть между их простым крестьянским родом и зажиточным домом Суна была слишком велика, а в чужие темные тайны лучше не совать нос.

Цзюцзю чтила наставления Ду Юньсэ и не дерзала брать подарки, но подобное упрямство лишь подливало масла в огонь опасений госпожи Сун. Куда разумнее было с благодарностью принять отдар и окончательно закрыть тему.

Хуанянь с улыбкой погладил девочку по макушке и обратился к хозяйке:

— Сердечно благодарю госпожу от лица Цзюцзю. Мой супруг Юньсэ строго взыскивает с младших за соблюдение правил и приличий, вот Цзюцзю в силу малолетства и переусердствовала, принимая всё слишком близко к сердцу. Прошу госпожу не серчать на неё.

Госпожа Сун просияла:

— Да как же на неё сердиться! Я душой отдыхаю подле таких смышленых да воспитанных детей! Мечтаю впредь почаще зазывать её в гости — за костяшками мадяо посидеть.

— Ты ведь, чай, и не ведаешь ещё: наша Цзюцзю вчерась на празднике всех за столом обставила да первенство взяла!

Заметив, что Хуанянь сменил гнев на милость, госпожа Сун кивнула Чуньшуй. Та поспешила во внутренние покои и вскоре вынесла припасенные дары: два отреза узорчатого атласа ярких, юных оттенков — один цвета сирени, другой нежно-розовый; гарнитур позолоченных украшений с речным жемчугом для девчушки; прозрачный, чистый нефритовый браслет и завернутые в алый лоскут серебряные слитки — по весу никак не меньше пяти лянов!

Глянув на такое богатство, Хуанянь сразу понял, отчего Цзюцзю онемела от страха. На круг эти подношения тянули лянов на пятнадцать — в их деревне на эти деньги можно было выстроить добротную кирпичную усадьбу!

— За иголку со шёлком браться времени не оставалось, так что отдаю тканью, — молвила госпожа Сун. — Пусть Цзюцзю сама решит, какой фасон ей по душе.

Заметив у смущенного Хуаняня порыв возразить, она настойчиво добавила:

— За спасение жизни подобная благодарность — самое малое, что может сделать любящая тётка. К тому же происшествие вышло крайне неординарным, так что сие дается и на задобрение испуга малышки.

Намёк госпожи Сун читался предельно прозрачно: она понимала, что скрыть подлинную подоплеку падения в воду от семьи Цзюцзю не удастся, а потому в щедрый отдар была заложена и плата за молчание.

Опять спасение жизни, опять просьба держать язык за зубами... Но до чего же тоньше и утонченнее поступила госпожа Сун в сравнении с тем же Вэй Дэсином! Даже осознавая подтекст, никто бы не почувствовал себя задетым или оскорбленным.

— В таком случае я приму дары от имени Цзюцзю, — ответил Хуанянь. — Дома убережем их в целости, а как подрастет сестрёнка — всё пойдет на её наряды.

Этими словами он тонко дал понять госпоже Сун, что отрезы и драгоценности достанутся исключительно Цзюцзю и их не побегут закладывать в ростовщическую лавку, едва переступив порог.

Улыбка на лице госпожи Сун стала ещё теплее. Поговорив ещё с полчаса, Цю Хуанянь сослался на страдную пору и вежливо отклонил приглашение к обеду. Попрощавшись, он подождал, пока Чуньшуй уложит свёртки с подарками в телегу, а затем попросил позвать из гостевого крыла Е Таохун и Цуньлань, чтобы отправиться в обратный путь.

Хоть госпожа Сун и не знала деревенской жизни, житейскую мудрость разумела тонко. Она приняла Цю Хуаняня наедине вовсе не случайно: не следовало оглашать содержимое щедрых даров, дабы по возвращении Цзюцзю не навлечь на её семью зависть и пересуды односельчан.

Всё это время Чи Цинхэ — барышня из её родни — сидела, низко опустив голову, и не проронила ни слова. Лицо её выражало глубокую скорбь, а в глазах блестели слёзы, будто на плечи девушки легло неподъёмное бремя.

Когда гости уехали, госпожа Сун тихо вздохнула и повернулась к племяннице:

— Дары от твоего имени переданы. Теперь можешь быть спокойна.

У столь щедрой благодарности имелась и другая причина: в свёртках находились вещи от них обеих. Узорчатый сатин и серебро приготовила сама госпожа Сун, а налобный убор и нефритовый браслет Чи Цинхэ достала из собственного сундучка — у самой госпожи Сун просто не нашлось под рукой украшений, подходящих юной девушке.

Чи Цинхэ молча кивнула, ощущая, как терзавшая её боль немного утихла.

Вчера она твёрдо вознамерилась свести счёты с жизнью, но вовсе не желала губить ни в чём не повинную душу. Бросившись в реку, девушка уже собиралась уйти под воду с головой, как вдруг увидела, что к ней вброд спешит незнакомая малышка. Испугавшись за девочку, Цинхэ инстинктивно подалась навстречу, и в итоге обе, цепляясь друг за друга, выбрались на берег.

Кабы не слепое отчаяние, утонуть в реке, где вода доходила лишь до груди, было бы попросту невозможно.

Чи Цинхэ и сама не знала, благом или проклятием стало для неё вчерашнее спасение, но девочка по имени Цзюцзю рисковала собой ради неё на самом деле. Такая доброта требовала отплаты. И то, что Цзюцзю приняла дары, позволило Цинхэ почувствовать, будто из её пропащей жизни выдернули хотя бы одну глубокую занозу.

Глядя на племянницу, госпожа Сун понимала: та всё ещё пребывает в мороке.

— Кабы ты искала смерти да выискивала за собой вину, — с глубокой серьёзностью произнесла она, — набралась бы добрая сотня грехов. По южным законам, если созвать родовой клан да поставить тебя на колени перед предками, всё закончилось бы белой шёлковой лентой да чашей с ядом.

Чи Цинхэ ещё ниже наклонила голову. Её хрупкие плечи судорожно вздрагивали, а по похудевшим щекам катились чистые, прозрачные слёзы.

— Но чтобы жить, достаточно одной-единственной причины.

Чи Цинхэ несмело подняла взгляд. Встретившись с её полными слёз глазами, госпожа Сун продолжала:

— Твои отец с матерью преодолели тысячи ли, изнывая от тревоги, и отправили тебя с юга на северо-восток под моё крыло лишь ради того, чтобы ты жила. Неужто ты предашь их безграничную любовь?

Чи Цинхэ тихо всхлипнула. Госпожа Сун вздохнула:

— Я прожила полвека и видала всякое. Лишь с годами понимаешь: то, что в юности кажется непереносимым горем, на деле — лишь мимолётный дым. Вот исполнится тебе тридцать, пятьдесят, семьдесят лет — оглянешься назад на свои пятнадцать, и какими мелкими покажутся былые невзгоды!

Госпожа Сун поднялась с места:

— Подумай над моими словами, а я прилягу — отдохнуть надо. Служанка, что приехала с тобой с юга, никуда не годится. Я взяла на себя смелость выдать ей отпускную и выгнать из дома. Позже Чуньшуй подберёт тебе среди нашей дворовой челяди толковую девку.

Чи Цинхэ приоткрыла рот, поколебалась, но так ничего и не промолвила.

***

В дальнем уголке заднего сада Чуньшуй велела отпереть дровяник и вывести Цзао'эр, просидевшую под замком всю ночь, к задней калитке.

Цзао'эр была старшей служанкой, прибывшей с Чи Цинхэ с юга. Чтобы не привлекать лишнего внимания, барышня взяла с собой лишь её да старую нянюшку. Цзао'эр исполнилось шестнадцать: остроносая, с большими глазами и лукавой мушкой у губ, она походила на хорошенькую лисичку.

Вчера, едва Чи Цинхэ оказалась в воде, Чуньшуй тут же велела запереть служанку в дровяном сарае. Протрепетав от страха всю ночь, Цзао'эр при виде Чуньшуй сразу бросилась на колени:

— Поклёп это, сестрица Чуньшуй! Я понятия не имею, с чего барышня в воду прыгнула! Заступитесь за меня перед госпожой, умоляю!

Чуньшуй не стала тратить попусту слова и просто бросила бумажный лист прямо в её прелестное личико.

Будучи старшей служанкой, Цзао'эр училась грамоте вместе со своей госпожой. Она долго вглядывалась в иероглифы, не веря собственным глазам:

— Э-это...

— Госпожа ведает, что наш дом слишком мал для экой знатной особы, — отрезала Чуньшуй. — Вот твоя отпускная! Иди на все четыре стороны и не смей более губить людей!

С этими словами Чуньшуй сунула ей в руки узел:

— Здесь твои наряды и всё, что успела скопить с жалования. Я сама укладывала, ничего не пропало. Нечего тут прохлаждаться да мозолить глаза чужим людям — проваливай!

Не ожидая столь щедрого подарка судьбы, Цзао'эр замялась, пытаясь выгадать хоть что-то:

— Мне бы хоть с барышней попрощаться... А то как я домой вернусь, что людям скажу?

Чуньшуй лишь презрительно усмехнулась:

— Думаешь, никто не разгадал твоих замыслов? Вся твоя родня осталась на юге. Не желая коротать век в нашей глухомани подле барышни Цинхэ, ты замыслила недоброе: подбила её на смертный грех, дабы со скорбным кортежем вернуться в родные края! Думала, шито-крыто? Да госпожа каждый твой шаг насквозь видела!

Услышав, как легко разоблачили её тайный умысел, Цзао'эр мгновенно побледнела. Кабы дело дошло до разбирательства, за такое и головы не сносить!

Чуньшуй с отвращением взглянула на неё:

— Теперь-то струхнула? А когда зло замышляла, о чём думала? Нам, слугам, не зазорно искать своей выгоды, да только совесть терять нельзя! Барышня Цинхэ души в тебе не чаяла, и твоим родителям в доме Чи всегда было почтение, а ты отплатила подлой чёрной изменой! Кабы не та девочка из семьи Ду, твои козни вчера сгубили бы барышню! Госпожа у нас милосердная, потому и дарует тебе жизнь. Но если вздумаешь клеветать да воду мутить, я лично велю связать тебя и отправить к уездному судье!

Цзао'эр не смела больше проронить ни слова. Подхватив узел и отпускную, она опрометью выскочила за калитку. Добравшись до безлюдного переулка, она судорожно развернула пожитки: два добрых платья, скопленные три ляна серебра, а ещё подаренные Чи Цинхэ позолоченная шпилька и пара агатовых серег были на месте.

Девушка перевела дух: если заложить украшения, денег с лихвой хватит на дорогу до самого юга!

Сначала Цзао'эр обрадовалась, но следом её охватили сомнения. По возвращении на юг ей придётся объяснять семье Чи, почему она бросила барышню. Если госпожа Сун успела отправить письмо, господа Чи могут схватить её и сдать властям.

К тому же, хоть сама она и получила свободу, отпускные её родных оставались в руках господ. Дома ей всё равно пришлось бы гнуть спину в холопстве.

Сердце Цзао'эр бешено заколотилось, в горле пересохло. Не хотела она возвращаться! Ей хотелось испытать судьбу, выбиться в люди, чтобы и госпожа Сун, и Чи Цинхэ склонили перед ней головы, а надменную Чуньшуй предать лютой казни!

Достав несколько медяков, Цзао'эр в городке Таохуа наняла повозку до уездного города: первым делом требовалось вычеркнуть своё имя из книг холопского сословия при уездном ямене.

***

Чуньшуй смотрела вслед удаляющейся Цзао'эр, и лицо её становилось всё более суровым.

Представление, разыгранное для барышни, наконец завершилось. Не будь барышня Цинхэ в столь смятенных чувствах — она ведь до сих пор слепо верила, будто служанка не желала ей зла, — госпожа не стала бы городить огород, а просто сдала бы девку властям.

Впрочем, это лишь небольшая задержка.

Вспомнив о письме, которое госпожа Сун заранее отправила в уездный ямен, и о «доказательствах» кражи господского добра, подброшенных в узел Цзао'эр, Чуньшуй едва заметно улыбнулась.

***

Вернувшись домой, Цю Хуанянь первым делом убрал дары семьи Сун в надёжное место. Узорчатый сатин и украшения были хороши, но Цзюцзю пока не могла их носить: во-первых, жалко испортить за работой, во-вторых, наряжаться пуще прочих в деревне — только привлекать дурные разговоры.

Когда в доме не осталось посторонних, Цзюцзю шёпотом поведала Цю Хуаняню о вчерашних событиях:

— На празднике я выиграла в мадяо пару жемчужных серег. Чужие люди стали говорить про меня всякие колкости. Мне стало невмоготу, и я тихонько ушла подальше, в самую гущу персиковой рощи. Смотрю — у реки барышня Цинхэ спорит со своей служанкой и плачет. Я хотела пройти мимо, да только барышня вдруг шагнула прямо в воду! А служанка мало того что спасать не бросилась, так ещё и отбежала в сторону! Я испугалась, что человек утонет, и кинулась на помощь. А когда меня привели в усадьбу, той служанки и след простыл.

Цю Хуанянь погладил сестрёнку по мягким волосам и ласково похвалил:

— Доброе у тебя сердце, Цзюцзю, и поступила ты правильно. Но впредь думай и о своей безопасности. Случись с тобой беда в реке, как бы братья жили дальше?

— Да я же плавать умею! — запротестовала Цзюцзю. — Чуньшэн экий озорник, летом, когда речка разливается, вечно лезет в воду за рыбой. Я испугалась, что он тонуть начнёт, а я помочь не смогу, вот и выучилась плавать. Я не из баловства в воду пошла!

Деревенские дети не ведали барских запретов: летом и мальчишки, и девчонки с малышовых лет плескались в речке.

— И всё равно берегись, — напутствовал Хуанянь. — Старики недаром говорят: «Утопленники — все сплошь пловцы». Понимаешь?

— Понимаю, братец Хуа, — послушно кивнула Цзюцзю. И тут же тихо спросила: — Братец, а ведь с барышней Цинхэ что-то нечисто, правда? Она ведь сама прыгнула, а госпожа Сун всем сказывает, будто та поскользнулась.

Девочку это очень смущало, но в господском доме она не дерзнула спросить — чутьё подсказывало, что о таком лучше молчать.

Цю Хуанянь кивнул:

— Это внутренние дела дома Сун. Делай так, как сказала госпожа Сун, и никому больше не обмолвись о нашем разговоре. Если ещё выпадет случай побывать в их усадьбе, тоже держи язык за зубами, будто ничего и не было.

Цзюцзю долго крутила в пальцах косичку, размышляя над его словами, пока не ушла к себе, поняв всё по-своему.

Пир в персиковом саду был лишь скромным деревенским праздником, поэтому госпожа Сун не стала выставлять слишком дорогие призы. Жемчужинки в серёжках, выигранных в мадяо, не превышали размером половины горошины и тянули от силы на четыре цяня серебра.

Поскольку украшение не бросалось в глаза, а о выигрыше Цзюцзю и так знали многие, Цю Хуанянь не стал прятать серёжки под замок, а сразу вдел их в ушки девочки.

Цзюцзю, которой прокололи уши ещё в прошлом году, до сих пор не носила настоящего серебра да жемчугов. Она была вне себя от счастья: теперь, отправляясь за водой, каждый раз склоняла голову над кадушкой или тазом, чтобы полюбоваться отражением, а завидев кого-нибудь, густо краснела и убиралась восвояси.

Хуанянь подшучивал над ней:

— Какая важная! От крошечных жемчужинок столько радости. А ну как наденешь золото, серебро, кораллы да яшму — придётся за тобой полдюжине слуг с зеркалами ходить?

Цзюцзю топнула ножкой и вихрем выскочила за дверь, но в мечтах уже примеривала всё то, о чём говорил братец Хуа.

Кабы и впрямь дожить до такого дня, вот бы счастье было!

***

Спустя семь или восемь дней, когда красный ферментированный тофу достаточным образом выдержался в кувшине, Цю Хуанянь открыл четырёхлитровый сосуд. Густой, пряный, солоно-острый дух ферментации тут же заполнил кухню.

Ошпарив деревянную ложку кипятком, он выудил два алых ломтика и позвал всех к столу — пробовать новинку с пышущими жаром маньтоу из пшеничной муки.

Паровые булочки с красным тофу — негласный хит и любимый завтрак в университетских столовых на севере.

Разломишь горячую, пышную маньтоу пополам, положишь внутрь кусочек глянцево-алого тофу да сожмёшь половинки — нежная, шелковистая масса моментально расплывается, покрывая неровный мякиш ровным розоватым слоем. Первый же укус — и пряная солоно-острая сытость мгновенно туманит разум, заставляя тут же тянуться за второй порцией.

Чуньшэн уплетал булочку за обе щеки, чуть языком не подавился и, заходясь от кашля, не мог вымолвить ни слова. Цзюцзю поспешно подула на ложку каши и поднесла к его рту.

— Пищу надлежит пережёвывать не торопясь, — наставительно произнёс Ду Юньсэ. — К чему эта дикая поспешность?

Чуньшэн притих, не смея перечить, но принялся отчаянно мигать Цю Хуаняню, моля о спасении.

Хуанянь с улыбкой вступился за мальчишку:

— Да сколько ему лет-то? Попалось вкусное угощение — вот и разлакомился, дело житейское.

— Точно! Это братец Хуа приготовил такой вкусный тофу! — тут же подхватил Чуньшэн.

Раз уж Хуанянь заступился, Юньсэ не стал продолжать нравоучения. Чуньшэн торжествующе подмигнул, но не успел он снова наброситься на еду, как под столом его кто-то ощутимо пнул по ноге.

Ойкнув от боли, мальчик обернулся и наткнулся на строгий взгляд сестры. Пришлось сбавить пыл и смиренно уткнуться в тарелку, тщательно пережёвывая каждый кусочек.

Цю Хуанянь, наблюдавший за этой сценой, перевёл взгляд с детей на Ду Юньсэ и лукаво усмехнулся. Юньсэ лишь беспомощно покачал головой и вернулся к трапезе.

Иерархия в доме сложилась любопытная: младшие боялись Юньсэ, Юньсэ слушался Хуаняня, а Цзюцзю держала в ежовых рукавицах Чуньшэна. Иными словами, на самой вершине этой пищевой цепи несомненно восседал Цю Хуанянь.

И впрямь — на всякую силу найдётся своя управа.

— Как по-вашему, чей тофу вкуснее — мой или тот, что продают в уезде? — Хуанянь достал баночку, подаренную Вэй Дэсином, чтобы сравнить.

— У братца Хуа намного вкуснее! — хором отозвались Цзюцзю и Чуньшэн.

Юньсэ, не спеша распробовав оба образца, вынес суждение:

— У твоего аромат куда мягче, а текстура нежнее. К тому же чувствуются пряности. Твоя стряпня на голову превосходит то, чем торгуют в лавке «Вэй цзи».

Хуанянь удовлетворённо кивнул. Его рецепт прошёл тысячу проверок и усовершенствований на просторах интернета, впитав лучшее, так что для древности это было поистине сокрушительным превосходством.

— За разумные речи полагается награда! — Хуанянь отломил кусочек маньтоу, зачерпнул тофу и поднёс к губам Юньсэ.

Тот наклонился и принял угощение прямо из его рук. Тёплые, мягкие губы мимоходом коснулись кончиков пальцев Хуаняня, отчего по телу последнего пробежала лёгкая дрожь.

Смутившись, Хуанянь отвёл взгляд и тут же наткнулся на Цзюцзю и Чуньшэна — те стояли подле них, задрав головы и широко раскрыв глаза.

Хуанянь кашлянул и поспешно направился в кладовую за весами:

— Пойду взвешу, сколько у нас всего получилось.

Вычтя вес пустой тары, он подсчитал: из пятидесяти цзиней тофу, приправ, пряного отвара и жёлтого вина вышло в общей сложности восемьдесят цзиней готового продукта. В двух больших кувшинах, предназначенных для Хуан Данян, содержалось около семидесяти цзиней.

Оставшиеся десять цзиней Хуанянь разложил по глиняным горшочкам, купленным по шесть вэней за штуку. Вышло двенадцать небольших баночек по полцзиня — про запас для подарков, а оставшиеся четыре цзиня в сосуде отложил для собственного дома.

Перед обедом, прихватив одну баночку, Хуанянь отправился к главе клана. Накануне вернулся Ду Юньчэн: юноша с первой же попытки сдал экзамен на звание туншэна. Глава клана сиял от гордости и намеревался через пару дней устроить пир на всю деревню. Хуанянь же пришёл расспросить о поездке в префектуру.

В доме главы собралась тьма-тьмущая родственников с поздравлениями. Юньчэн был окружён гостями и не мог вырваться, поэтому Хуанянь вручил баночку Мэн Фуюэ, и они вышли поговорить в сад.

Мэн Фуюэ уже приготовила целую охапку советов:

— Главный город префектуры совсем не похож ни на нашу деревню, ни на уездный городок! Там за каждый шаг нужно платить. Прохожие все как один в чистых, добротных платьях, ни единой заплатки не сыщешь, а уж каждый третий так и вовсе в шёлке да парче щеголяет. Еда да товары на четверть дороже, чем у нас в уезде Чжан. В постоялых дворах даже за кипяток отдельную плату берут — по вэню за чайник! Благо мы всё своё с собой прихватили, так что лишнего не потратили.

Она вздохнула и продолжила:

— Остановились мы на постоялом дворе средней руки, поближе к Экзаменационному двору. За комнату просили сто двадцать вэней в сутки. Сперва сняли два номера, но после первой же ночи у нас с Баожэнем душа заболела от таких трат. Оставили один номер Юньчэну, а сами пошли искать вариант подешевле и нашли каморку за сорок вэней. В нашем уезде за сорок вэней можно в лучших покоях развалиться, а в Сянпине на эти деньги дают лишь клетушку величиной со свинарник, да циновку на кан бросят! Как по мне, дома лучше. А без денег на чужбине — одна чистая мука.

Хуанянь мысленно присчитал расходы и спросил:

— Тётушка, а вы не встречали в Сянпине семейство госпожи Чжао?

— Самих не видали, а молва доходила. Мы ведь практически одновременно в префектуру прибыли. Они сняли два флигеля-даоцзофан в частном подворье, в трёх улицах от Экзаменационного двора. Говорят, до самого объявления результатов арендовали — за два месяца вышло ровно три ляна серебра!

Для долгого проживания аренда флигеля выходила куда выгоднее постоялого двора. Но три ляна серебра в деревне семьи Ду хватило бы на покупку целого му поливной земли! Ради дворцового экзамена Ду Юньцзина то семейство явно пошло на крайние траты.

— Кстати, братец Хуа, если у вас есть хорошие перины да одеяла, непременно берите с собой! — вспомнила Мэн Фуюэ. — В ночлежках постели сырые да жёсткие, не уснёшь. Юньсэ сдаёт на сюцая, не дай бог из-за такой глупости экзамен провалит!

Хуанянь тщательно запоминал каждую мелочь, прикидывая план поездки.

До экзамена оставалось около двадцати дней, из которых три-четыре уйдут на дорогу. Пора было собирать вещи.

Ду Юньсэ говорил, что выезжать за пару месяцев нет нужды, но Хуанянь понимал: прибывать за два дня до испытаний тоже нельзя. Вдруг непривычная еда, вода или незнакомая обстановка выбьют его из колеи?

Будучи выходцем из современного мира, Хуанянь обладал колоссальным опытом сдачи экзаменов. Пусть сдавал не он сам, но Хуанянь намеревался взять на себя всё бытовое обеспечение, чтобы плечом к плечу одолеть этот этап и успешно заложить первый камень в «инвестицию в государственную службу».

На следующий день Хуанянь оставил Юньсэ дома за книгами, а сам, погрузив на телегу два увесистых кувшина с тофу, отправился в уездный город.

Едва он появился у лавки Хуан Эннян, у той засияли глаза. Попросив соседей присмотреть за торговлей, она тут же повела Хуаняня в харчевню своей старшей сестры, Хуан Данян.

— А я как раз позавчера говорила: задержись ты ещё на пару дней — и не успели бы!

— Куда не успели бы?

В этот полуденный час в самом центре города, в харчевне «Сяньвэй цзюй», жизнь кипела вовсю. Народу толпилось множество, отовсюду доносились аппетитные запахи.

— Как куда? На «Испытание ста вкусов», что устраивает сам префект Сянпина! Наш господин префект — известный гурман. После каждого дворцового экзамена он собирает лучших кулинаров со всей префектуры, дабы те угостили своими фирменными кушаньями новоиспечённых сюцаев. Те пробуют блюда и присуждают первое, второе и третье места, а победитель юаньаньшоу подносит кулинарам-победителям стихи собственного сочинения. Повар, удостоенный такой похвалы, не только обретает громкое имя, но и приобщается к высокой словесности! Крупные рестораны префектуры потом наперебой заманивают таких мастеров золотом. Моя сестра двенадцать лет назад заняла второе место на таком испытании — с того и началось её процветание!

За разговором из кухни вышла и сама Хуан Данян, вытирая руки о передник. Ей было лет сорок с небольшим, и румяным лицом да крепкими руками она походила на младшую сестру, дыша той же цельной, земной силой.

— Так это и есть братец Хуа? Ну-ка, покажи скорей свой красный тофу!

— Вот видишь, я ж говорила, она ещё нетерпеливее меня! — посмеивалась Хуан Эннян.

Хуанянь принялся было снимать сосуды с повозки, но Хуан Данян, заметив его утончённый вид, решительно подошла, подхватила оба тяжеленных кувшина по одному в каждую руку и заявила:

— Пойдём на кухню, там и опробуем!

В кухне Хуанянь распечатал один сосуд, попросил чистую ложку с длинной ручкой и наложил в пиалу сочных алых кусочков вместе с пряным рассолом. Хуан Данян кончиком палочки зачерпнула каплю, отправила в рот и сладостно причмокнула.

— Вот этот вкус — самый настоящий! Гораздо лучше, чем у Вэй Дэсиня. С таким иным товаром я на «Испытании ста вкусов» точно какую-нибудь награду заберу!

Что Испытание ста вкусов, что дворцовый экзамен — оба случались лишь дважды в три года. За столько лет обычные, классические рецепты всем набили оскомину, испробованы были вдоль и поперёк, так что выбиться в лидеры можно было только чем-то невиданным, поражающим воображение.

Едва разработав новое фирменное кушанье на основе красного тофу, Хуан Данян загорелась мыслью попытать счастья на Испытании ста вкусов. Да вот беда: Вэй Дэсин перекрыл поставки сырья, и женщине оставалось лишь махнуть рукой на свою затею. Кто ж знал, что прямо в руки к ней явится Цю Хуанянь — да ещё и с лучшим красным ферментированным тофу?

— Я в тонкостях готовки не разбираюсь, — продолжение взяла хозяйка, — но по вкусу сразу чую: пряностей ты не пожалел. Себестоимость твоего красного ферментированного тофу явно повыше, чем у Вэй Дэсиня. Наживаться на тебе не стану, братец Хуа, называй свою цену.

Цю Хуанянь лишь качнул головой:

— Сговорились по семьдесят вэней за цзинь — так тому и быть. Тофу я делал сам, на дальнюю перевозку тратиться не пришлось, да и за тару, раз отдаю целыми кувшинами, платы не беру. В итоге на то и выходит. А коли тётушка получит награду на Испытании ста вкусов, да вы обмолвитесь словом перед людьми, чьей работы был тот тофу, я окажусь в куда большем выигрыше!

— И то правда! Твоими бы устами да мёд пить! В этот раз я непременно обязана взять первое место!

В обоих кувшинах было ровно семьдесят цзиней чистого веса, однако Хуан Данян даже взвешивать ничего не стала: отправилась прямиком к счетоводу и вынесла Цю Хуаняню ровно пять лянов серебра.

— Мы люди простые, дела делаем без лишней волокиты. Держи сполна, с округлением! Коли новое блюдо пойдёт нарасхват, я у тебя этот тофу с руками вырывать буду.

Сложив расходы — около ляна на всё про всё, — Цю Хуанянь выгадал чистыми целых четыре ляна серебра. Впервые с момента переселения в этот мир ему удалось выручить столь внушительную сумму за один раз. Усмехаясь, он с удовольствием взвесил на ладони увесистый слиток и бережно спрятал его за пазуху.

Продавцу за ловкость и доброту Хуан Данян поднесла на прощанье блюдо карпового печенья — с пожеланием успехов на экзаменах, — а заодно подсказала проверенный постоялый двор неподалёку от Экзаменационного двора.

— Хозяйка там — моя названая сестра. Пойдёшь к ней, только имя моё назови — устроит вас по высшему разряду, па пальчикам обличкаешь! А уж на «Испытании» я буду ждать твоего муженька в числе новых сюцаев — пусть сам судит мою стряпню!

Пообедав в харчевне по настоянию радушной хозяйки, Цю Хуанянь отправился прогуляться по городу. Он прикупил четыре цзиня мягкого хлопкового волокна, пару добротных кожаных бурдюков для воды да всякой полезной мелочёвки.

Мэн Фуюэ предупреждала, что дорога до префектуры — сплошная тряска, а в повозках толком ничего нет. Хуанянь решил сшить несколько мягких подушек для сидения и под спину: раз уж появились деньги, глупо экономничать на собственном удобстве.

Наряды для поездки в город уже были готовы, но Хуанянь, подумав, что Ду Юньсэ после успешной сдачи экзамена наверняка придётся ходить на чиновничьи приёмы да пиры, решил сшить ему ещё один комплект. Как раз лежал без дела тот отрез ткани невзрачного цвета, что когда-то подогнал Вэй Дэсин. Хуанянь сносил его на рынок в городок, добавил немного денег и выменял на отрез хлопка цвета «цанцзя» — бледного, серо-зелёного оттенка осеннего камыша.

Этот цвет напоминал поросшие лесом горы, укутанные лёгкой дымкой после весеннего дождя — изысканный, утончённый, исполненный глубокого, нездешнего спокойствия.

Чтобы успеть в срок, шитьё поручили Вэй Люхуа. Изначально наряд предназначался лишь для Ду Юньсэ, но домочадцы — и стар, и млад — в один голос затребовали, чтобы и Цю Хуаняню сшили новую одежду. Отбиться от их напора не удалось, пришлось соглашаться.

Люхуа приложила всё своё мастерство. Для Ду Юньсэ она скроила традиционное длинное платье учёного. От самой талии вверх тянулись вышитые стебли бамбука — один выше другого, самый высокий доходил до самой груди. Тёмно-зелёная зелень на ткани цвета туманных гор придавала Юньсэ вид невероятно благородный и чистый.

Для Цю Хуаняня она сшила халат с запахом и рукавами «пипа». На груди красовался белый квадратный галун, полностью зашитый узором из бабочек, порхающих среди нарциссов — наряд вышел живым, свежим и нарядным.

Оба платья были скроены из одной ткани, но смотрелись совершенно по-разному. Вдобавок, когда молодые люди стояли рядом, их наряды не выглядели одинаковыми, но создавали удивительно гармоничный ансамбль.

Во время примерки в голове Цю Хуаняня внезапно мелькнуло забытое слово — «парные луки». Он посмотрел на Ду Юньсэ, которому новый наряд придавал ещё более статный и осанистый вид, и удовлетворенно кивнул.

Обычно за городские заказы Вэй Люхуа брала по двадцать вэней за платье, а за вышивку — в зависимости от сложности — от пяти до тридцати.

Видя, с какой любовью и искусством были сшиты эти вещи, Хуанянь, не скупясь, отвалил ей за работу целых сто вэней — по самому высокому разряду.

Люхуа, сжимая в кулаке монеты, сияла от счастья. Это были её собственные, честно заработанные деньги! Ни свекровь Чжао, ни золовка Цяосин не могли запустить в них лапу. За такую плату она была готова работать день и ночь без отдыха!

С тех пор как Чжао со своей оравой убралась восвояси, жизнь Вэй Люхуа становилась всё слаще. Малыш Ю-гээр уже учился ходить, держась за лавки да стены, а его личико делалось всё более пухлым да миловидным. Люхуа молила судьбу лишь об одном: чтобы то семейство больше никогда не возвращалось.

Пока невестка Люхуа была занята шитьём, Цзюцзю тоже не сидела без дела. Сшив вместе пестрые обрезки ткани, она смастерила по указаниям Хуаняня четыре пышные подушки — на каждую ушло аккурат по цзиню чистого хлопка.

Ху Цюянь, узнав о предстоящей поездке в префектуру, сшила путешественникам по паре добротных обуток на толстой подошве. На носках у Цю Хуаняня она даже вышила по веточке цветущей груши.

Прочие деревенские тоже не остались в стороне: кто нес носок-другой яиц, кто — горсть жареной муки, а кто и свежей зелени с огорода.

— А я-то грешным делом думала, Юньсэ путь к экзаменам заказан! Надо же, разрешили! Вы уж там в дороге осторожнее будьте!

— Да наш Юньсэ — настоящий вундеркинд! Ему судьбой написано большим чиновником стать, неужто он какого-то сюцая не сдаст?

— Учись как следует, Юньсэ! Обязательно утри нос этому любимому сынку госпожи Чжао!

Цю Хуанянь с улыбкой благодарил соседей, оделяя каждого сорговой ириской. А редкие завистливые шепотки вроде: «Поехать-то поехал, да толку! Сдать сперва надо», или «Всё равно провалится, только деньги профукают» — попросту пропускал мимо ушей.

Вот вернётся Ду Юньсэ с победой — все сплетни сами собой и утихнут.

За день до отъезда Цю Хуанянь давал последние наставления младшим.

— Дома всё в порядке, особых дел нет. Каждый день кормите мула да кур, да не забудьте помешивать закваску в том большом кувшине, где у меня биофермент бродит.

— Завтра утром отнесите свои постели к тётушке Цюянь. Днём учите уроки да пишите иероглифы вместе с Юньканом, а как стемнеет — запирайте дом на замок и идите ночевать к тётушке. Всё запомнили?

Цзюцзю и Чуньшэн послушно кивнули. Ду Юньсэ оставил им заданий почти на месяц вперёд, так что скучать им точно не придётся.

Все оставшиеся в доме овощи и яйца Цю Хуанянь отнёс Ху Цюянь — в счёт платы за постой детей. Хлопок в поле едва только выбился из земли, особого ухода пока не требовал, так что Хуанянь лишь попросил знакомых соседей присмотреть за наделами, если мимо проходить будут.

Что до ирисок, то, хоть Хуанянь и наделал их с запасом, на три недели их бы всё равно не хватило.

Поразмыслив, он за несколько дней наготовил целых сто цзиней соргового крахмала и полностью передал рецепт сладостей Цзюцзю, дабы та сама поставляла товар Мэн Удуну.

Торговлю в городке Цинфу пришлось приостановить: теперь Мэн Удун сам забирал готовую тянучку и отдавал Мэн Юаньлину для продажи в лавке тофу — на тех же условиях, пополам с прибыли.

— Запомнила, как делать ириски? Если свёкла закончится, купи у невестки Люхуа. Если делать не будешь успевать — бросай это дело, не жилься. Главное — не переутомляйся ради медяков.

Цзюцзю кивнула:

— Не волнуйся, братец Хуа! Я всё поняла. Буду делать понемногу каждый день, не устану.

Чуньшэн тут же выпятил грудь и с гордостью выкрикнул:

— И я помогу! Если у сестрёнки руки устанут вымешивать, я подключусь!

Самым трудным и изнурительным шагом в приготовлении сорговых ирисок было непрерывное вымешивание густеющего крахмально-сахарного сиропа в котле. Тут требовался полный контроль за огнем и недюжинная сила: стоило зазеваться на секунду — и вся масса моментально пригорала.

Во время первых проб у Цзюцзю под конец просто не хватало сил. Тогда Чуньшэн сам приволок скамеечку, встал у плиты и взялся за лопатку. Так они вдвоём, меняясь по очереди, и одолели ту первую партию.

С тех пор как еда в доме стала сытной да вкусной, Чуньшэн вытянулся и раздался в плечах, превратившись в настоящего крепенького телёнка.

Смышлёности ему было не занимать, да вот к наукам душа у мальчишки совершенно не лежала. Всё бы ему по горам да долам бегать! По успеваемости он заметно отставал и от Цзюцзю, и от Юнькана, заставив Ду Юньсэ не раз хмурить брови.

Однако Цю Хуанянь не принадлежал к числу тех родителей, что выжимают из детей все соки ради учения. Он всякий раз утихомиривал Юньсэ, твердя, что Чуньшэн ещё мал и с возрастом всё придет в норму. Кроме своего баловства, мальчишка ничем не провинился, так что драть его розгами причин пока не было.

Накануне отъезда Цю Хуанянь выгреб из закромов все наличные деньги и принялся подбивать счёты.

Перенос могил да закупка сырья для тофу съели почти все накопления — оставалось от силы ляна два. Но теперь у него на руках были пять лянов, подаренные госпожой Сун, пять лянов за красный тофу да медь, вырученная за ириски. В итоге набралось ровно пятнадцать лянов серебряными слитками да с полтысячи мелких медяков.

Сам не заметил, как скопил на постройку нового дома!

Цю Хуанянь решил: как только вернутся из префектуры, сразу заложит фундамент. Чем раньше въедут в добротные хоромы, тем скорее начнут жить в человеческих условиях.

И вот настал день отъезда. Нанятая заранее повозка подкатила к самой деревне семьи Ду. Проводить путешественников собралась вся округа. Цю Хуанянь и Ду Юньсэ поклонились духам, чете родителей да Мэй Сюэээр, погрузили узлы да тюки на телегу и отправились в путь — навстречу судьбоносному экзамену.

Глядя в окно на мелькающие поля да деревушки, Цю Хуанянь ощущал, как в груди закипает радостное предвкушение. Каков он, этот главный город префектуры? И какие встречи сулит им эта дорога?

http://bllate.org/book/15363/1373030